Семья вампиров (Антология)

Утром за чаем веселый хозяин спросил:

— Господа, кого посетили ночью здешние девы? Неужели никого!

— Меня, — робко заявил молодой человек из местных, по имени Жорж К., временно принятый на работу в качестве егеря. Это был даже скорее мальчик лет шестнадцати, болезненный, нервный.

— Что, как, расскажите? — посыпались вопросы.

— Она пришла и просила открыть дверь, где она давно томится, и сказала, что берет меня в свои рыцари, — конфузясь, сообщил мальчик.

— Какую дверь, где? — спросил Гарри.

— Не знаю. Она сказала «ищи».

— Ну, и конечно, она была с распущенными волосами и с букетом ненюфаров в руке? — смеясь, сказал доктор.

— Совсем нет, — ответил юноша, — я хорошо рассмотрел ее и узнаю из тысячи. У нее темные волосы, и большой черепаховый гребень держит их на затылке.

— Галлюцинация, — пробормотал доктор.

— Лошади готовы! — доложил слуга.

Все бросились к ружьям, сумкам, патронташам, и все женщины и вампиры мира были забыты.

5

Вечером охотники собрались вместе. Результат охоты был великолепен, гончими затравили двух косуль, а потому и состояние духа у всех было повышенное. После хорошего ужина и многих стаканов вина разговор с охотничьих приключений снова перешел на вурдалаков. Вытребовали из его комнатки старика-библиотекаря и стали донимать расспросами, не нашел ли он продолжения дневника учителя.

— Нет, господа, в церкви идут приготовления к празднику Богородицы, а потому ризница и архив возле нее замкнуты. Но если мистер Гарри позволит, то я могу прочесть письма, найденные сегодня в Охотничьем домике. Мы были там с управляющим, и домик, как уже известно, не успели приготовить к сегодняшнему вечеру. Он оказался очень запущенным. Даже к завтрашнему дню будет готова только часть дома: столовая и несколько спален, — говорил библиотекарь. — Убирая одну из спален, управляющий нашел в столе пачку писем и передал ее мне. Я просмотрел их, мне кажется, что письма эти имеют связь с дневником учителя, и если господа пожелают, я их прочту, — предложил Карл Иванович.

— Просим, просим!

— Я предполагаю, — продолжал Карл Иванович, — что это пишет один товарищ другому; место отправления, судя по пометке, Венеция.

Письма к Альфу

Письмо первое.

«Милый Альф!

Ты не можешь себе представить, как я счастлив. Мне разрешено, вернее, наконец-то я могу вернуться на родину, которую оставил семилетним мальчиком. До сих пор для меня остается тайной, за что и почему я был отослан из родительского дома.

Я много раз тебе рассказывал, как богато и весело жилось мне в родовом замке отца, но я как-то стеснялся рассказать тебе последние мои впечатления. Сегодня мне хочется это сделать. Не знаю сам, что побуждает меня к тому.

Начинаю я с прекрасного, весеннего вечера. Солнце еще не закатилось, сад благоухал запахом цветов; все домашние после обеда собрались на террасе. Я и малютка Люси, моя сестренка, также присутствовали там. Любимая собака мамы лежала около нас.

Вдруг вошел слуга и доложил отцу, что какой-то незнакомый господин просит разрешения переговорить с отцом. Тот согласился, и на террасе предстал пожилой, совершенно седой господин, одетый в длинное полумонашеское платье. Мне врезались в память его красноватые на выкате глаза и пунцовые губы на бледном лице.

При первых звуках его голоса Нетти, любимая собака матери, вскочила и, ощетинившись, бросилась на него. Она хотела вцепиться в его ноги, но страх перед палкой, которую держал незнакомец, заставил ее отступить.

— Поразительно, что это с нашей Нетти, сказала моя мать. — Извините, — обратилась она к незнакомцу, — это первый раз, чтобы она бросалась на чужих.

— Петро, выведи собаку, — велел отец лакею.

Незнакомец, казалось, не обратил никакого внимания на выходку собаки и с низким поклоном подал отцу большой запечатанный конверт.

Пробежав глазами несколько строк, отец обратился к матери, и начал излагать ей содержание письма. Я, конечно, не понял, о чем шла речь, да и не все слышал. Дело кончилось тем, что отец и мать предложили незнакомцу сесть и изъявили свое согласие на его просьбу. Пропустив первое мимо ушей, незнакомец спросил:

— Когда же вы позволите мне привезти гроб?

— Завтра, если хотите, — ответила мать.

Поклонившись, незнакомец удалился.

О чем говорили отец с матерью, я не разобрал; поминали капеллу, деда, старый портрет, но какую все это имело связь, я тогда не понял.

Вчера мне не удалось закончить письма: пришел Сильвио и уговорил меня ехать прокатиться на Лидо. Вечер был чудесный. Гондола наша тихо скользила по воде. Отблеск заходившего солнца золотил облака. Вокруг нас раздавались пение и музыка с соседних гондол.

Я, настроенный на воспоминание о прошлом, думал о моей матери и ее преждевременной кончине. Она умерла, когда я уже был в Нюрнберге. Как прекрасна она была и как быстро увяла. До сих пор я не знаю, что за болезнь свела ее в могилу. На мои вопросы отец не отвечал, так же как не объяснил мне причин, по которым я был отослан из замка.

— Это желание твоей матери, — был его ответ.

Но почему? — мучился я вопросом. — Она ведь так любила меня?

Я ясно представлял себе мою мать: высокая, стройная, с тяжелыми русыми косами. Голубые глаза любовно и нежно смотрят на меня… Я точно чувствую их… и что же… два глаза смотрят на меня, но это не голубые глаза матери, а жгучие, черные, чьи-то дикие глаза.

Они промелькнули и исчезли… А я не могу их забыть!.. Мне необходимо еще раз увидеть их!..

Пока прощай.

Твой Д.»

Письмо второе.

«Милый Альф!

Вот уже две недели, как я не писал тебе. Представь, я даже не заметил, что прошло так много времени!.. Ты простишь мне, если я скажу, что совершенно безумно, безмерно счастлив!!

Я нашел ее, нашел обладательницу тех черных глаз, что смотрели на меня на Лидо. Глаза эти при свете солнца еще прекраснее. Да и вся она хороша! Возьми любые описания красавиц Венеции, взгляни на картины венецианских мастеров — и ты будешь иметь полное представление, но не о ней, а только о ее тени…

Она знатного рода, но сирота и небогата. Живет под присмотром своей кормилицы; вот и все, что я пока о ней знаю.

Я уже тебе сообщал, что мое невольное изгнание с родины закончилось, и что я теперь могу вернуться в родительский дом. Возвращение мое невесело, так как возможность вернуться я получил только благодаря смерти отца. Много лет я уже не имел известий из родного дома. Отец, под угрозой своего проклятия, запретил мне самовольно явиться в замок: «Когда придет время, я позову тебя».

И вот старый слуга Петре написал мне, что отец скоропостижно скончался от разрыва сердца, как определил врач. Петро в детстве был моим дядькой и отвозил меня в Нюрнберг. Он просил прислать нотариуса для продажи замка и прибавляет, что таково желание отца. О моем возвращении он не говорит ни слова. Точно этого и быть не может…

Нет и нет! Я еду домой, хотя бы это стоило мне жизни! Я хочу наконец знать тайну, что окружает смерть моей матери.

Да и сказать ли тебе, я мечтаю, что поеду туда не один…

Прощай!

Твой Д.»

Письмо третье.

«Милый Альф!

Может ли быть кто-либо несчастнее меня? С семи лет у меня не было матери, и я не знал ее забот и ласк; не было родины; никто меня не любил; ты скажешь, что я жил в довольстве, окруженный достатком. Да, но это не то! Я все же чужой; вот и она прошла вчера мимо меня и даже не взглянула! А я знаю, знаю, что она видела, знала, что я стою за колонной и жду ее взгляда. А прошла мимо. Несчастный я, ты можешь плакать на могиле матери, дя… Я еду, еду домой!

Ты спрашиваешь, о каком гробе я писал тебе в первом письме. Да речь шла о гробе дедушки, который его верный слуга привез на родину из Америки. Как и отчего дед мой попал в Америку и что с ним там было — сказать тебе не смогу. Есть какое-то предание, но детская моя память его не удержала. Совершенно точно знаю только одно: что дед завещал перевезти себя в родовой замок из страны ацтеков…»

— Как ацтеков? — вскричал молодой хозяин. — Но ведь и я родом из Мексики — страны ацтеков, я прямой потомок их, хотя один Бог знает в каком колене.

— Быть может, это тот самый родственник, документов о погребении которого и недостает, чтобы быть введенным в права наследства, — предположил доктор.

— Жаль, что нет здесь нашего нотариуса. Но дальше, дальше, — торопил Гарри.

«На другой день, — опять читал Карл Иванович, — после посещения старика с красными глазами перед вечером в ворота нашего замка въехали дроги, а на них большой черный гроб.

Отец и мать весь день были заняты хлопотами к его принятию. Открыли двери склепа, что выходили из капеллы. Капеллу всю убрали зеленью и свечами, решили пригласить священника. Склеп также очистили от пыли и паутины и на одном из запасных каменных гробов отец приказал высечь надпись с пометкой «Привезен из Америки».

Долго ожидали старика, и только к вечеру он явился со своей печальной кладью.

Г роб оказался страшно тяжел.

Старик с красными глазами выразил сомнение, пройдет ли гроб по узкой и крутой лестнице, что вела из капеллы в склеп.

— Не лучше ли открыть западные двери склепа, выходящие в сад, — сказал он.

— Откуда вы можете все это знать? — удивился отец.

— По рассказам графа, — сумрачно ответил старик.

Пришлось отказаться от внесения тела в капеллу и от похоронной службы, что очень огорчило мою мать. Наскоро открыли западные двери склепа и через них внесли гроб и опустили в назначенное место.

Когда хотели снова запереть двери замком, который изображал крест и, по словам стариков слуг, был прислан самим папою из Рима, к нему не оказалось ключа. Поднялись суматоха и спор — кто последний держал ключ, но ключ не находился.

Красноглазый старик попросил у отца разрешения поселиться в полуразвалившейся сторожке, близ дверей склепа, обещая их охранять, как собака.

— Да ведь сторожка непригодна для жилья, — сказал отец.

— Ничего, я ее починю, а для меня на этом свете осталось одно утешение — посещать могилу моего господина.

— В таком случае я согласен.

Старик низко поклонился и, вынув из кармана большой темный футляр, подошел к моей матери.

— По приказанию моего умершего господина, графа, на память о нем, — сказал он, передавая ей футляр.

Она открыла его. На нежно-голубом бархате лежало чудное колье из жемчуга. Застежкой к нему служила голова змеи художественной работы, с двумя большими зелеными глазами. Изумруды, их изображавшие, были большой стоимости и как-то загадочно мерцали. Все колье было чудесной работы и стоило немало денег, конечно».

Вдруг мистер Гарри прервал чтение.

— Не знаю, известно ли вам, но в древности в древней ацтекской столице был храм бога Вацли-Пуцли. Там была статуя этого древнего бога войны. Предание гласит, что на груди у Вацли-Пуцли было ожерелье из жемчуга, вернее, из жемчужной змеи с зелеными глазами, и оно имело какую-то таинственную силу. Ожерелье пропало, когда испанцы разорили храм.

Подождав минуту, но видя, что Гарри молчит, Карл Иванович продолжал:

«Мать взглянула на отца, тот утвердительно кивнул. Мать приняла подарок. Лучше бы она отказалась от него!..

Но прощай, «она» послала за мной… о, я счастливейший из людей!

Д.»

Письмо четвертое.

«Альф, милый Альф, дорогой Альф, она меня любит, любит… мы объяснились! Она меня любит. В прошлый раз она нарочно прошла мимо. Ей просто захотелось, чтобы я пошел за ней. Как я счастлив! «Она» и родина, что еще нужно человеку?

Прощай. Бегу за розами.

Д.»

Письмо пятое.

«Как я уже писал тебе, все шло по-старому, и если смерть дочери садовника и огорчила мать, все же она была совершенно здорова…»

— Какая смерть, когда? — раздались вопросы.

— Видимо, одно письмо пропущено, — ответил Карл Иванович.

— Ну дальше, — сказал хозяин.

«… совершенно здорова, вплоть до роковой ночи. Происшествия этой ночи крепко врезались мне в память, хотя до сих пор во многом они для меня загадочны.

Мы, Люси и я, спали через комнату от нашей матери, под надзором Катерины.

Среди ночи меня разбудил страшный крик: откуда он, я не знал. Сев на кровати, я стал слушать: в доме была суматоха, хлопали двери, слышались шаги и голоса.

Окликнув Катерину, я убедился, что ее нет в комнате. На меня Напал страх. Босиком, в одной рубашке, я бросился в спальню матери. Там было много народу.

Мать лежала без чувств на высоко приподнятых подушках, бледная, как ее белые наволочки и ночная кофта. На груди, на белом полотне, я заметил кровавые пятна. Отец наклонился над больной, а наш старый доктор вливал ей лекарство в рот.

Кругом толпились испуганные слуги.

Через несколько минут мать очнулась и боязливо осмотрела комнату.