Помоги проекту - поделись книгой:
И в самом деле – очень странно! О чем мог плакать этот мальчик?»[60]
Действительно, о чем? Если серьезно вчитаться в жизнь бедняги Оливера, становится по – настоящему страшно. Большинство взрослых и детей, вероятно, гораздо лучше помнит очаровательный фильм – мюзикл[61], а не саму книгу. В книге жестокая реальность долгое время не оставляет никаких надежд на счастливый конец. На долю бедного Оливера выпадает немало страданий, побоев и оскорблений, не говоря уже о голоде и холоде. Но, несмотря на все препятствия и препоны, Оливер в конце концов обретает и истинное имя, и семью в виде тетушки Роз и усыновившего его мистера Браунлоу.
Диккенсу важнее всего показать отношение общества к несчастному сироте, ту жестокость, с которой оно обрушивается на голову слабого и беззащитного. Именно отношением к Оливеру определяется «положительность» или «отрицательность» остальных героев, и даже, как в случае с Нэнси, изменение этого отношения определяет переход из одной категории в другую. Если ты хорошо относишься к Оливеру – ты хороший, если плохо – плохой. Сирота становится маркером социальных проблем общества.
Самому Оливеру не приходится ничего особенного делать, только страдать, оставаться «хорошим» и не поддаваться злу и соблазнам, хотя это весьма нелегко в том окружении, в каком он постоянно оказывается. Его характер не претерпевает никакой трансформации, в нем нет особого психологического или эмоционального развития. Это хорошо видно в фильме Романа Полански «Оливер Твист» (2005), где Оливер – почти бессловесное страдающее существо с глазами загнанной лани. Однако даже в самых тяжелых ситуациях он всегда помнит проявленную к нему доброту, хотя подчас и не умеет отличить подлинную доброту от заботы Феджина, которому только и надо, что поставить мальчика на ноги поскорее, чтобы Сайкс мог от него избавиться[62].
Однако в рамках той же парадигмы сиротства возможна и трансформация характера, и мы можем проследить ее на примере «Маленького оборвыша». Герой этой книги, Джим, в сущности, полусирота, живет с отцом и злой мачехой, которые совершенно о нем не заботятся. В начале книги он не особенно привлекательный мальчишка – убегает из дома, бросив маленькую сестренку, которую ему поручено нянчить, попадает в дурную компанию, становится воришкой, а потом и пособником более серьезных воров. Но в мальчике заложены добрые качества, совесть не позволяет ему незаслуженно нежиться в мягкой постели. Он решает раз и навсегда покончить с преступным прошлым.
Награда – честная трудовая жизнь – приходит вследствие полной моральной перемены, сознательного выбора между добродетелью и пороком. Джим не возвращается в семью, жизнь с пьяницей – отцом и выпивохой – мачехой не сулит ему ничего хорошего, он находит новых друзей, поддерживающих его новый жизненный выбор, включая ту семью, которую он спас от возможного ограбления. История кончается на оптимистической ноте – оборвыш становится достойным членом общества. Любопытно отметить, что в пересказе Корнея Чуковского, изданном в советское время, многое было изменено; сообразно социальному заказу эпохи Чуковский добавляет рабочую солидарность и взаимопомощь – жизненный успех сироты приписывается его принадлежности к рабочему классу![63]
Глава 5
Англичанки
Герой – сирота вызывает у читателя сочувствие, переходящее в сострадание, «в сироте благородство характера сочетается со способностью вызывать жалость»[64]. Сирота всегда слаб, всегда нуждается в поддержке, но вместе с тем в детских книжках он (или она) благороден и потому достоин лучшей участи. Привязанность и восхищение, по словам Джо Сатлиффа Сэндерса, «отправная точка сочувствия, без них сочувствие превращается в жалость или даже отвращение»[65]. Если сирота не вызывает у читателя добрых чувств, не улучшает его, задача книги, безусловно, не выполнена. По мнению Проппа, «сказка вообще не знает сострадания»[66], однако в литературе девятнадцатого века, насквозь пронизанной сказочными мотивами, это одно из самых важных чувств. Впрочем, и герою волшебной сказки, согласно комментарию Мелетинского, необходимо проявить «доброту, сообразительность, вежливость», для того чтобы доказать «правильность поведения»[67].
Повышенная доза сочувствия, сострадания, жалости, доброты, безусловно, присуща произведениями о девочках – сиротах. Как и мальчики, они вызывают желание им помочь; как и мальчики, они могут быть более или менее самостоятельны. Мир героинь – девочек замечательно описан Фрэнсис Бернетт, но родоначальницей образа девочки – сироты следует считать Шарлотту Бронте, создавшую Джейн Эйр, в которой воплотились все самые лучшие черты этого типажа. Рано лишившись матери, Шарлотта Бронте сама выросла в сиротском приюте и о том, что такое жизнь сироты, знала из первых рук. Ее героиня Джейн добра, решительна и не останавливается ни перед какими преградами. Она почти не нуждается в усовершенствовании. Хотя в повествовании от первого лица Джейн немного лукаво описывает саму себя как средоточие всех пороков, читатель видит это лукавство и сразу же начинает любить смелую и умную девушку.
При всем реализме этого романа (написанного, конечно, не для детей, но читаемого сейчас в весьма юном возрасте) он, как утверждает Микаэль Кларк, насквозь пропитан сказочными аллюзиями: «“Золушка” лишь одна из нескольких сказок, влияние которых присутствует в “Джейн Эйр”; аллюзии на “Красавицу и Чудовище” и на “Замок Синей Бороды” представляют Рочестера одновременно и добрым человеком в безобразном обличье, и мужем – чудовищем со множеством бывших жен, которых он держит взаперти в тайной комнате в замке»[68].
В отличие от сказочных героинь, Джейн нельзя жалеть, ей можно только сочувствовать. Помощник ей, в сущности, не нужен, она прекрасно справляется со всем сама (и оттого легко отвергает предложение вступить в брак с кузеном – миссионером). Собственно говоря, ее первая неудача – несостоявшийся было брак с мистером Рочестером – вызвана именно тем, что она на какое – то время отказывается от независимости и начинает полагаться на мистера Рочестера. Их союз возможен только при условии, что он слеп и немощен, а Джейн сильна и решительна. Ее отношение к жизни выражено в романе весьма отчетливо: «Напрасно утверждают, что человек должен довольствоваться спокойной жизнью: ему необходима жизнь деятельная; и он создает ее, если она не дана ему судьбой»[69]. Какие уж тут помощники!
Тем не менее такое сочетание активной жизненной позиции и прекрасного характера встречается не так уж часто. В двух произведениях Фрэнсис Бернетт, написанных почти через шестьдесят лет после «Джейн Эйр», активность и изначальная доброта достаются двум разным героиням: активность – Мэри Леннокс, а доброта – Саре Кру. По мнению многих исследователей, книги Бернетт черпают свою силу в «самых старинных мотивах народных сказок, пасторальных тропах и мифологических темах»[70], реализм и фантазия переплетаются в них самым причудливым образом.
Главное действующее лицо «Таинственного сада» (1910), Мэри Леннокс, поначалу, как и Джим в «Маленьком оборвыше», показывает себя читателю не с лучшей стороны. Капризная, всем недовольная, невероятно избалованная, эгоцентричная девочка (следствие дурного воспитания) теперь по – настоящему несчастна – она в один день потеряла обоих родителей. Вместе с тем Мэри – решительное и храброе создание, и в этом смысле она прямая наследница Джейн Эйр, но ей еще предстоит немалая работа по улучшению душевных качеств. Попав в поместье опекуна, маленькая сиротка постепенно меняется, в ней пробуждаются совсем иные чувства. «Виной» тому проникающая в душу жалость – оказывается, кому – то другому еще тяжелее, чем ей. Сострадание, которое Мэри испытывает к больному кузену, провоцирует сострадание читателя, которое теперь уже распространяется на обоих героев: девочку – сироту и больного мальчика, лишившегося матери.
То, что творится в душе Мэри и как чувствует себя (физически и психологически) Колин, символически отражается в состоянии заброшенного и запертого сада. «Как Мэри, сад оказался полностью заброшен, потому что никому не был нужен – он тоже стал “сиротой”»[71]. Расцветающая в душе девочки жалость приносит тройной плод: пробуждает к жизни заброшенный сад, обессиленные болезнью ноги двоюродного брата и очерствевшее сердце его отца. Излечившись от собственного эгоцентризма, Мэри может помочь и Колину: «Она заставляет его пересмотреть свои уже сложившиеся представления и вовлекает его в общение и игру, чтобы и он, в свою очередь, смог преодолеть свой эгоцентризм»[72]. Счастливый конец заслужен тяжелым трудом. Мэри подходит к делу излечения кузена и возрождению запущенного сада серьезно и весьма организованно. Конечно, у нее есть и волшебный помощник, впрочем, не совсем волшебный, хотя и не вполне ординарный. Живущему неподалеку мальчику Дикену охотно, с радостью подчиняется вся живая природа.
Как пишет в своем блоге некий/некая RJ: «Ребенку – сироте нужен истинный помощник и образец нравственного поведения, непосредственно связанный с миром природы»[73]. Мэри и Дикен проводят в саду множество часов, вскапывая, пропалывая, поливая, и сад отвечает им, расцветая неземной красотой[74]. То же самое происходит и с Колином, чье замерзшее от недостатка любви сердце отогревается, как земля весной. Тяжелый труд вознагражден – дядюшка становится настоящим отцом своему сыну Колину, и в сердце его, похоже, отыщется теперь уголок и для племянницы Мэри.
В романах о девочках образ помощника гораздо более индивидуализирован, чем в книгах о мальчиках. У Бернетт это определенный человек, наделенный способностью не только советовать, но и впрямую изменять жизнь героини; у Мэри – Дикен; в судьбе Сары Кру, о которой мы будем говорить немного позже, принимает заботливое участие странный незнакомец. Антагониста в прямом смысле слова в романах о девочках нет, его заменяет сама судьба, оставившая их сиротами. Смерть родителей и в случае Джейн Эйр, и в случае Мэри Леннокс – следствие естественных событий; злая опекунша Джейн миссис Рид исчезает со страниц романа достаточно быстро. С трудностями жизни в Ловудском приюте сталкивается не только Джейн, это скорее общие проблемы сиротских приютов и отношения к их воспитанникам, следствие стремления «привить им выносливость, терпение и способность к самоотречению», как высокопарно выражается достопочтенный мистер Брокльхерст[75].
Давайте еще раз вернемся к сказкам и посмотрим на тот их тип, где в центре внимания оказывается «невинно преследуемая героиня»[76]. Этот тип включает в себя такие известные сказки, как «Рапунцель», «Спящая красавица», «Золушка» и «Белоснежка». Термин «невинно преследуемая героиня» прекрасно подходит к истории Сары Кру, героине «Маленькой принцессы» (1905) Бернетт. Сара Кру, как и Джейн Эйр, готова преодолеть все препятствия, хотя по активности жизненной позиции она решительно уступает и Джейн, и Мэри. «Маленькой принцессе» не нужно меняться, бесконечная доброта девочки и так поворачивает весь мир лицом к ней. В этом случае важно не приобретение новых моральных качеств, а способность сохранить уже имеющиеся под давлением изменившихся не в лучшую сторону обстоятельств. По словам Филлис Коппер, «подобно сказке о Золушке, истории Бернетт подчеркивают не изменения в главной героине, но скорее проявления истинной природы этой героини. <…> Сара – “принцесса”, даже если мир не признает ее таковой»[77].
Сара потеряла отца и все богатство, не говоря уже о привилегированном положении в пансионе для девочек, который содержит пренеприятная особа, мисс Минчин (и я что – то не могу припомнить в английской литературе ни одного содержателя или содержательницы пансиона, наделенных хоть какими – то положительными качествами). Сравнивая историю Сары Кру с «Золушкой», Филлис Коппер отождествляет мисс Минчин со злой мачехой, а богатых, избалованных девочек в пансионе со злыми сводными сестрами классической сказки[78]. Даже переехав из роскошной комнаты на чердак, Сара, заваленная непосильной работой, остается воплощением доброты и больше заботится о маленькой служанке Бекки, чем о самой себе. Защитой против жизненных невзгод девочке служит смех, который заменяет все и утоляет голод не хуже пирожков с мясом. Смех, а еще, по утверждению переводчицы книги Натальи Трауберг, стойкость, благородство, чувство собственного достоинства, а главное, способность жалеть кого – то другого[79].
Как пишет Мелани Кимболл: «Девочки – сироты обычно преодолевают препятствия благодаря добродетельному поведению. Они “хорошие девочки”»[80]. Все же, для того чтобы навсегда избавиться от жизненных невзгод, Саре, как и Мэри, нужна помощь. И снова, словно в традиционной народной сказке, в самый ответственный момент откуда ни возьмись появляется волшебный помощник, и с этого мгновения все идет как по маслу. Индийский джентльмен, друг отца, возникает рядом в тяжелую минуту – без его поддержки героине никак не справиться. Все заканчивается к всеобщему удовольствию, даже девочка – нищенка (тоже сирота), с которой Сара поделилась хлебом, обретает дом – ее берет к себе хозяйка булочной; Анна тоже «хорошая девочка» и не гнушается никакой работы. И словно такого счастливого конца недостаточно, американские экранизации «Маленькой принцессы» на этом не останавливаются. В старом фильме с Ширли Темпл (1939) Сара (не без помощи самой английской королевы – волшебный помощник высшего сорта) находит отца в госпитале для раненых, а в более современном фильме (1995) живущий в соседнем доме джентльмен оказывается потерявшим память отцом девочки и Сара вновь обретает не только богатство, но и семью. (Впрочем, американские экранизации всегда отличает пара лишних ложек сахара.)
Глава 6
На континенте: мальчики и девочки
По словам Филипа Нела, «литературные сироты позволяют заглянуть в замочную скважину и увидеть будущие радости и тревоги взрослой жизни вне родительского дома»[81]. Вопрос только в том, когда именно начинается эта взрослая жизнь. Долгое детство нынешних детей не характерно для предыдущих исторических эпох, в которые, согласно Филиппу Арьесу, ребенок оказывался в мире взрослых, едва научившись ходить и говорить. По Арьесу, продолжительность детства определяется продолжительностью обучения (в первую очередь школьного, а не обучения ремеслу). Семья и школа, предполагает Арьес, защищают ребенка от слишком раннего вхождения во взрослую жизнь. Но кого заботит обучение и воспитание сироты? Ему не достается и того детства, которое отпущено в данной исторической эпохе ребенку, растущему в семье. Взросление сироты часто происходит весьма стремительно и преждевременно.
Потеряв не только отца, но и мать, Дэвид Копперфилд, герой в значительной степени автобиографического романа Диккенса «Жизнь Дэвида Копперфилда, рассказанная им самим» (1849), начинает работать в возрасте десяти лет, поскольку его отчим больше не желает платить за его обучение. То же самое происходит и по другую сторону Ла – Манша (он же Английский канал, в зависимости от того, с какой стороны мы на него смотрим). В романе французского писателя Гектора Мало «Без семьи» (1878) Реми покидает добрую кормилицу и в восьмилетнем возрасте начинает сам зарабатывать себе на жизнь. В целом сюжет романа ближе к истории Оливера Твиста: незаконный, но взрослый потенциальный наследник пытается избавиться от законного малолетнего наследника, чем обрекает его на жизнь подкидыша.
Младенцем Реми украли у родителей в Лондоне и оставили на улице в Париже. Лишившись впоследствии и семьи кормилицы, он переходит из рук в руки – попадает к бродячему музыканту и дрессировщику, потом надолго задерживается у доброго садовника. Однако ни одно из этих мест не становится постоянным пристанищем: очередное несчастье – смерть наставника или град, побивший все цветы, – заставляет мальчика двигаться дальше по жизненному пути сироты. Все происходит помимо его воли и помимо его стараний. Ему остается, как и Оливеру, всего лишь быть «хорошим мальчиком» и помнить благодеяния, оказанные ему другими. Награда (в виде родной и весьма богатой семьи) в конце концов найдет его сама. Впрочем, нет, от него ожидается и толика активной доброты – он помогает другому, еще более обездоленному мальчику Маттиа, покупает корову своей бывшей кормилице.
И Дэвида, и Оливера, и Реми, в терминологии Проппа, можно причислить к истинным героям; ближайшей аналогией их историй в мире волшебной сказки будет «добрая девочка» из дихотомии «добрые девочки – злые девочки»[82]. В данном случае пол героя не так уж важен, дело скорее в принципиально пассивном отношении к миру. Объясняя этот тип сюжета, Виктория Сомофф пишет: «Злая девочка
Так, после того как он впервые попросил и не получил добавки овсянки, Оливер уже не ждет никакой помощи от мира, но помощь все равно приходит в виде коллективного волшебного помощника. В случае Оливера это – мистер Браунлоу, миссис Мэйли, ее племянница Роз и другие, менее важные герои, которым противопоставлены злые силы, подобные злым демонам волшебных сказок, – Монкс, Феджин, Сайкс. Джим, «маленький оборвыш», тоже оказывается центром притяжения злых и добрых сил, но, в отличие от Оливера, ему приходится «работать над собой», поскольку в какой – то момент ему нравится его «преступная» жизнь. В разговоре о героинях – англичанках мы уже обсуждали это стремление быть хорошей более подробно.
Каждому из помощников Реми противопоставлен антагонист – вредитель. Как и в волшебной сказке, «антагонист пытается обмануть свою жертву, чтобы овладеть ею или ее имуществом»[84]. В данном случае идет речь об овладении имуществом в самом прямом смысле. Кормилица – помощник матушка Барбарен противопоставляется антагонисту – своему мужу, который фактически продает мальчика Реми в рабство. Другая пара – добрый Виталис и злой Гарафоли, которому все же не удается его коварный план. Однако главный антагонист, как и в истории Оливера Твиста, – ближайший родственник, который стремится отобрать у героя наследство (у Реми – дядя, у Оливера – старший брат). Но, как и в сказке, где «антагонист никогда не спасается безнаказанно»[85], Джеймс Миллиган, дядя Реми, изгнан с позором из семьи, а Монкс вынужден покинуть Англию.
Конечно, во всех этих романах о мальчиках – сиротах есть и многое другое: социальные вопросы, бедность, страдание, воровство, проституция[86], но главное, что привлекает ребенка, – победа слабого над сильными, маленького над большими. В сказках счастливый конец всегда чудесен, в каком – то смысле чудесен он и в романе девятнадцатого века. «Представление о чуде как о существенной
Сказочность повествования заметнее в историях девочек, где реальный мир отступает еще дальше. Впрочем, в прозе Виктора Гюго реальность, хотя и романтизированная, присутствует всегда. Гюго писал свои романы не для детей; но в контексте «русского чтения» извлеченная из романа «Отверженные» (1862) история Козетты стала фактом детской литературы[88]. Жан Вальжан, как хороший волшебный помощник, посвящает свою жизнь тому, чтобы воспитать сироту Козетту и оградить ее от вся– кого зла. Однако именно он, в сущности, герой этого произведения, а Козетта – невинно страдающее дитя – скорее просто статический фон, оттеняющий (вернее, осветляющий) динамическое развитие характера Жана Вальжана[89]. Козетта становится главной героиней исключительно в детском варианте, который появился еще в советское время. «Бедная сирота, которую угнетает хозяйка (мачеха) и обижают мачехины дочки; появление доброго волшебного покровителя, утешающего бедняжку и наделяющего ее невозможными по щедрости дарами; счастливое преображение замарашки, связанное с переодеванием в новую одежду («многие не узнавали Козетту – на ней больше не было ее лохмотьев»), – разве не проступает через все это сюжет сказки про Золушку?»[90]
И все же волшебный помощник не обязательно должен быть одушевленным существом даже в романе девятнадцатого века. Мы уже говорили о роли природы в эволюции характера Мэри Леннокс. Неразрывно связана с миром природы и героиня «Хайди» Йоханны Спири, произведения, появившегося на свет в 1880 году в Швейцарии. «Как и многие другие классические произведения для детей, которые ошибочно называются “реалистическими”, “Хайди” находится где – то посередине между реализмом и фантазией»[91]. Оставшуюся без родителей девочку Хайди отправляют к дедушке, который живет высоко в Альпах. Идиллическая жизнь на природе ей по вкусу. Хайди нравится спать на свежем сене и пить парное молоко. В ее добром сердце находится место и для белых козочек, и для слепой бабушки. Одного Хайди вынести не может – большого города, с его дисциплиной и порядком. Ей там, в буквальном смысле слова, нечем дышать. Город, увы, жесток к сироте, даже если ей не надо заботиться о пропитании и крыше над головой.
Помогает одно – возвращение в горы. В альпийских лугах девочка вовсе не ощущает себя сиротой – с ней дедушка, Петер и его бабушка, козочки. Исцеляющую силу природы чувствует не только Хайди, но и городская девочка Клара, она приезжает погостить в горы, и к ней (вспомним Колина из «Таинственного сада») возвращается способность ходить. «Волшебную долину» и «Таинственный сад» объединяет романтический мотив исцеляющей природы, этого универсального помощника, избавляющего от всех бед, способного залечивать раны, физические и душевные.
Согласно Филлис Коппес, «ребенок часто помогает “спасти” кого – то другого благодаря тому, что становится центральным действующим лицом в семье»[92], то есть из спасаемого превращается в спасителя. Коппес употребляет этот термин применительно к религиозному «спасению», но и Колин, и Клара в первую очередь обретают физическое исцеление. Тут важно отметить, что исцеление обоих, Клары и Колина, «зависит не только от веры, но и от очень сильной эмоциональной вовлеченности того, кто исцеляется»[93]. Иначе говоря, для того чтобы исцелиться, надо этого очень сильно захотеть. Это вопрос мотивации, религиозной или какой – то другой. У Колина поначалу нет ни малейшего желания выздороветь. Он, конечно, страдает, но, с другой стороны, болезнь ему, безусловно, «выгодна». Энергии Мэри, ее мотивации хватает на двоих. Подобным образом Хайди постоянно «тянет» Клару вперед, заставляет ее выйти из болезненного, но в чем – то комфортного существования.
В обоих случаях и Хайди, и Мэри действуют как представители живоносной природы; исцеляют не они, а сама природа, но, как я уже говорила, совершенно необходимо хотеть исцелиться. Один ребенок становится «особым проводником живительной силы Природы»[94] для другого. В современном мире обе эти книги остаются неизменно популярными не только и не столько из – за их христианских коннотаций, сколько из – за жизнеутверждающей темы победы слабого над силами зла, воплощенными в болезни.
Глава 7
Задорные американцы
Как же разительно изменился литературный канон при переезде через Атлантику! Это не только другой литературный язык, это совершенно иная ментальность. Страдающий, «чудом» добивающийся успеха сирота, безусловно, не попал на отплывающий корабль и остался на берегах Старого Света. Однако и в предельно реалистических произведениях американской литературы девятнадцатого века не пропала внутренняя связь с волшебной сказкой. «Даже Марк Твен, законченный реалист, заимствует сказочный приключенческий сюжет для “Тома Сойера” и “Гекльберри Финна”, а потом резвится на свободе в сказочной фантазии, когда пишет “Янки при дворе короля Артура”, посылая главного героя в магическое путешествие во времени и пространстве»[96].
Кристин Тейлор указывает на то, что с середины девятнадцатого века отношение к сиротам (да и к детям вообще) в Соединенных Штатах постепенно принимает более сентиментальную форму[97]. Общество начинает беспокоить положение сирот, устраиваются приюты, в которые чаще всего попадают дети недавних иммигрантов. Сиротство было, несомненно, серьезнейшей проблемой в американских городах девятнадцатого века. В одном только Нью – Йорке в 1850–х годах обреталось, вероятно, око– ло тридцати тысяч, и американскими благотворительными организациями была начата обширная программа, которая получила название «Поезда сирот»[98]. Городских бездомных детей стали посылать на Запад. Усыновляли их в основном фермеры, нуждающиеся в рабочей силе. Считается, что именно эта программа положила начало системе фостерных семей. Конечно, сироты обретали дом и некоторое подобие семьи, но еще совсем не скоро усыновление становится актом любви к детям, а не просто экономической необходимостью. К 1920–м годам практика перемещения детей – сирот на Запад прекращается.
Тема сиротства волновала американскую литературу со времен первых поселенцев – пуритан, «сирота появляется в том или ином виде – иногда это явное присутствие, иногда всего лишь тень – во всех типах текстов, литературных и нелитературных, религиозных и секулярных, поэтических и полемических. Но как бы ни был представлен сирота, этот образ всегда свидетельствует о формировании идентичности, не только индивидуальной, но и культурной»[99]. “Литературный сирота” – одна из наиболее популярных фигур в литературе 1800–х годов»[100], и эта популярность сохраняется в течение следующих двух веков.
Итак, посмотрим сначала на американских мальчишек – сирот. Герои «Тома Сойера» (1876) и «Гекльберри Финна» (1884) – классические сироты (или полусироты, как в случае с Геком, которому наличие отца – пьяницы скорее мешает, чем помогает). Марк Твен писал эти книги не для детей, и, когда они были впервые опубликованы, возникла немалая дискуссия о том, можно и должно ли их читать детям[101]. Однако и в США, и в Советском Союзе обе книги постепенно стали неотъемлемой частью школьного классного или внеклассного чтения[102]. Еще в 1930–е годы советский читатель получил широкий доступ к отредактированным Корнеем Чуковским переводам обеих книг[103]. Благодаря им советские дети увидели реальный, обыденный образ американского мальчика, живущего в маленьком провинциальном городке; образ, разительно отличающийся от советской мифологемы «американца – врага»[104]. Жизнь Тома и Гека изобилует приключениями, но это приключения обычных мальчишек (хотя, конечно, со сказочной удачливостью); кроме этого в них нет ничего особенно героического или экзотического, они просто дети, полные энергии и способные на всяческие проказы.
Несмотря на объединяющую их жажду приключений, характеры у этих двух мальчишек совершенно разные. Михаил Свердлов отмечает, что, если Том Сойер привносит дух игры во все свои занятия, то Гек Финн олицетворяет собой дух созерцательности и внутренней свободы[105]. Том действует безо всяких рассуждений, он в первую очередь ищет приключений. Особенно это хорошо видно во второй книге, где Том превращает освобождение уже свободного негра Джима в игру, причем игру (безо всякой необходимости) опасную. В то же время Гек мучается моральными вопросами, потому что уверен, что творит ужас что неправильное и не богоугодное, помогая беглому негру. Да только его сердце не позволяет ему действовать иначе. В целом, там, где речь идет о Геке, автор позволяет себе множество рассуждений, описаний медленного движения плота по реке. Это хорошо сочетается с несколько меланхолической, склонной к интроверсии натурой Гека.
Том – другой. Всегда полон идей и планов, он четко ставит перед собой цель и ее добивается (будь то желание увильнуть от покраски забора или удовольствие от побега на необитаемый остров). Для достижения целей ему не нужен никакой помощник, ни волшебный, ни просто взрослый. Его жизненный принцип – «задумано – сделано». Гек, конечно, тоже не промах: в какую передрягу ни попади, всегда найдет выход, как и его дружок Том, сумевший не только не пропасть в страшной пещере, но и обнаружить спрятанное там сокровище. Таким мальчишкам жалость и помощь ни к чему. Именно эта уверенность в себе и в своей победе позволяет Тому выбраться из пещеры без посторонней помощи.
Понятно, что у сирот – мальчиков гораздо больше «степеней свободы», чем у сирот – девочек. Общество ожидает от них, что мальчики сами себе помогут, что они будут стараться, трудиться (не то чтобы Том и Гек были такими уж большими трудягами, но энергия хлещет у них через край). Девочкам, как мы скоро увидим, позволительно ждать помощи от окружающих. Романы о девочках – сиротах традиционно предполагают появление суженого, а вот мальчики – существа независимые, и сиротство Тома и Гека только усиливает эту черту, отрывает их от привычного окружения, заставляет стоять самим за себя. Они в каком – то смысле символы американского общества – молодого, оторванного от корней, не нуждающегося в родителях и воспитателях. Они отражают основной принцип американской морали: достичь можно всего и всегда и только своими силами. Воплощенная американская мечта, эти мальчишки начинают с нуля и добиваются всего, чего пожелают. Их истории относятся к такому типу книг, которые Екатерина Асонова определяет как «литература детской самостоятельности»[106].
Редкое исключение из правила – Нэт из книги Луизы Мэй Олкотт «Маленькие мужчины» (1871). Он тоже сирота, но в нем совершенно отсутствует тот авантюрный дух, какой обуревает Тома и Гека. Нэт – примерный мальчик, единственный недостаток которого – редкая невинная ложь, но и с этим пороком он успешно борется. Недаром «папа Бэр», директор и учитель, «привязался к любящему и кроткому, как девочка, Нэту»[107] и называет его своей «дочкой». Вследствие своего характера он скорее напоминает английских девочек и мальчиков, нежели своих бойких соотечественников. В Нэте куда больше от Оливера Твиста, чем от американских мальчишек – сирот. Еще один сирота, Дэн, несколько более авантюрного плана, но и он постепенно «приручается» в этой школе для примерных «маленьких мужчин».
Интересно, что уже в «Маленьких женщинах» (1868) Олкотт переворачивает гендерные роли. Самая живая и привлекательная из четырех сестер, Джо, всем, начиная с имени, скорее похожа на мальчика, чем на девочку. Именно она «приручает» и «воспитывает» сироту Лори, который живет с дедушкой в соседнем, куда более богатом доме. Потом, в следующей книге «Хорошие жены» (1869), Джо со своим мужем – профессором устраивает школу для мальчиков, бедных и богатых, сирот и просто заброшенных родителями. Это и есть школа, описанная в «Маленьких мужчинах», и именно успехи в «воспитании» Лори убеждают Джо, что она сможет заменить этим детям мать (сама писательница, кстати, воспитала племянника – сироту).
Но вернемся к куда более энергичным мальчикам – сиротам. Герой книги Горацио Алджера «Дик – оборванец» (1868) – этакий Гекльберри Финн, но только из северных штатов, сообразительный, но необразованный житель большого города. Он до всего доходит своим умом. Начав с чистки обуви на улицах Нью – Йорка, Дик постепенно продвигается по социальной лестнице – идеальная иллюстрация американских принципов протестантской этики. Самая капелька помощи – он и учится читать, и работу новую находит, и сам способен помочь другу. Однако он чаще склонен сам помогать другим, чем ожидать от кого – то помощи. Или, в крайнем случае, годится «бартер»: Дик учит Джонни, еще одного маленького чистильщика обуви, как заработать побольше денег, а Джонни учит Дика читать и писать. Вспомним, Том помогает Геку освободить Джима, Гек всегда готов в лепешку расшибиться, чтобы только помочь другу.
Том и Гек становятся символами стремления к победе, умения достичь желаемой цели. Та же воля к победе прекрасно выражена в «Дике – оборванце» при сравнении Дика и Джонни: «Нужно заметить, что в профессии уличного чистильщика обуви, так же как и в более возвышенных занятиях, действует известный принцип: активность и трудолюбие вознаграждаются, леность карается. В отличие от Джонни, Дик был энергичен и всегда начеку в том, что касалось работы, и в результате зарабатывал раза в три больше, чем его приятель»[108]. В отличие от его английских предшественников, Дику не так важно найти семью, гораздо важнее найти работу[109]. В конце концов он получает должность бухгалтера в респектабельной фирме, и в своей удаче Дик, конечно, отчасти опирается на счастливые случайности. Но главные его свойства, обеспечивающие ему успех, как постоянно подчеркивает автор, – это решимость, оптимизм и энергия. И Том, и Гек, и Дик становятся богачами, двое первых – найдя сокровище, третий – упорным трудом, снова и снова иллюстрируя собой понятия «протестантской трудовой этики» и «американской мечты». Так формируется американский образ сироты, которому всегда и во всем сопутствует удача. Недаром Джерри Грисуолд называет их «дерзкими американцами»[110]. Такие не пропадут.
Глава 8
Задорные американки и их тетушки
Ведь это же несправедливо, несправедливо!
У американских «книжных» сирот с везеньем все в порядке: мальчикам помощь почти не нужна, да и девочкам, как мы сейчас увидим, для того чтобы выбраться из любой переделки, помощник нужен только «на минуточку», а дальше они сами справятся. Начну со знаменитой «Страны Оз» Фрэнка Баума[111], опубликованной в 1900 году. Дороти – сирота, воспитываемая вполне любящими, но невероятно мрачными тетей и дядей в печальном и пустынном Канзасе. В переводе – пересказе, сделанном Александром Волковым, который раз и навсегда превратил «Волшебника Изумрудного города» в факт
Впрочем, нельзя смешивать Дороти с Элли. Факт сиротства Дороти очень важен для Баума, хотя слово «сирота» фактически упоминается только один раз, зато на самой первой странице. В «Стране Оз» Баум выразил свои взгляды на права детей и необходимость заботы о них[113]. То, что не может быть достигнуто в реальности американской жизни того периода, возможно в волшебной стране. Канзас – воплощение печали, там нет ни смеха, ни улыбок, но в стране Оз все совсем иначе. Этот красочный, хотя и опасный мир распахивает героине свои объятия, и она, воистину «одной левой» расправившись с двумя злыми колдуньями, помогает множеству различных созданий. Однако «она считает себя слабой и бессильной, нуждающейся в помощи других»[114]. Оттого и ей, чтобы вернуться домой, нужны преданные друзья и помощники – Разум, Любовь и Отвага. Покуда Страшила, Железный Дровосек и Лев рядом с ней на вымощенной желтым кирпичом дороге, она не сдается и не унывает. В каком – то смысле эти волшебные помощники просто выражение черт ее характера. «Психоаналитическая интерпретация сочтет их тремя проекциями ее внутренней сущности, нацеленной на поиск этих трех столь различных свойств – мозгов, сердца и смелости, которые сама Дороти постоянно проявляет во время путешествия; она умна, заботлива и храбра»[115].
Сам Чародей страны Оз (или, как мне с детства привычней его называть, Волшебник Изумрудного города), который в классической сказке претендовал бы на роль волшебного помощника, оказывается хотя и милым, но явным обманщиком. Возникает впечатление, что сама волшебная страна становится приемной матерью девочки (отчасти в виде двух добрых волшебниц), и «метафорически выражаясь, путешествие Дороти по стране Оз является внутренним путешествием приемного ребенка на пути к достижению понимания самого себя»[116]. В конце этого полного приключений путешествия – возвращения к реальным приемным родителям Дороти ждет все тот же скучный Канзас. Элли в пересказе Волкова еще сильнее стремится вернуться к родителям.
Это сказка, но и в реалистической американской литературе тоже есть замечательные образы девочек. Отступим немного назад, в середину девятнадцатого века. В американской литературе о девочках и для девочек того времени положительный герой, сирота или нет, непременно должен был преобразить мир вокруг себя, сделать окружающих лучше и чище. Джо Сандерс демонстрирует этот феномен на примере маленькой Евы из «Хижины дяди Тома» (1852) Гарриет Бичер – Стоу. Все герои, окружающие Еву, «любя ее, становятся похожими на эту маленькую девочку – послушными, добрыми и любящими»[117].
Так, например, Топси, сиротка – негритянка, эпизодический персонаж «Хижины дяди Тома», добивается успеха за счет необычайной трансформации характера и благотворного влияния со стороны ее маленькой хозяйки Евы. Топси – полная сирота и понятия не имеет, кто ее родители. По словам самой Топси, она «нигде не родилась. Матери не было, отца не было… никого не было»[118]. Озорничающая по поводу и без повода маленькая егоза, не верящая никакому доброму слову – у нее есть все основания не доверять белым людям, шрамы на спине говорят сами за себя, – меняется под воздействием примера Евы и под впечатлением от ее преждевременной смерти.
Ева наряду с самим главным героем, дядей Томом, оказывается той силой, что преображает все и всех вокруг. И Топси частично перенимает у нее эту функцию. Видя перемены в девочке, тетушка Евы, уроженка Севера и противница рабства мисс Офелия, обещает Топси: «Я тоже буду любить тебя, хоть мне и далеко до нашей бесценной Евы, – буду любить и помогу тебе стать хорошей девочкой»[119]. Так преображается и сама мисс Офелия, поначалу сухая и неэмоциональная северянка. В результате у Топси возникает шанс стать благовоспитанной особой и обрести свободу.
Сандерс, обсуждая скучную, в отличие от «Хижины дяди Тома», книгу Сюзан Кулидж «Что делала Кейти» (1872), подчеркивает важность образа больного ребенка в сентиментальных историях девятнадцатого века, призванных учить детей сочувствию и пониманию. Кейти растет без матери, но с любящей, хоть и строгой тетушкой и всегда занятым отцом. Озорница – девочка падает с качелей и надолго остается прикованной к постели. С помощью больной кузины Элен она учится сочувствовать и вызывать сочувствие в окружающих. Кейти, в отличие от Евы, выздоравливает – но только через четыре года. Немалое наказание за невинное озорство.
Тема преображения окружающих занимает центральное место в романах Луизы Мэй Олкотт, особенно в романе «Роза и семеро братьев» (1875), где сразу две сироты – барышня, главная героиня, и служанка, девочка из приюта. Роза, как Белоснежка гномами, окружена семью двоюродными братьями, которые не знают, как ей угодить. По словам Сандерса, в этой книге «семеро кузенов все время рядом с девочкой – сиротой, и центральным в романе становится момент, когда она обнаруживает, что может положительно влиять на мальчиков»[120]. Для этого, добавляет Сандерс, ей всего – навсего надо перестать печалиться. Слабенькая и болезненная, помогая мальчикам, она становится все сильнее. У Олкотт все сироты в конце концов счастливы, мальчики и девочки. Они окружены многочисленными родными, друзьями и воспитателями, как и надлежит в истинно сентиментальной литературе. Роза, к примеру, уже на второй странице забывает, что она сирота, и до конца книжки об этом не вспоминает.
А чтобы мы не позабыли о предшественницах Олкотт, давно уже никому не известных, в начале романа сама героиня, Роза, которая обожает читать книги о найденышах, отсылает нас к истории Арабеллы Монтгомери в повести «Дитя цыган»[121]. Есть у Олкотт и куда более знаменитые предшественницы. Многие авторы подчеркивают сходство между книгами Олкотт и творчеством сестер Бронте, считая образ Розы одним из центральных изображений сироты во второй половине девятнадцатого века[122].
Продолжают сентиментальное путешествие сироты романы Сесилии Джемисон «Леди Джейн» (1889) и «Приемыш черной Туанетты» (1894)[123], написанные под немалым влиянием книги Гарриет Бичер – Стоу. Ребенок – сирота оказывается во власти злых людей – леди Джейн, например, попадает к отвратительной «тетушке» Полине. В конце концов все оканчивается благополучно: найдены друзья и защитники, появляется богатый дедушка. Воспитанный бедной мулаткой Туанеттой, сирота Филипп, потеряв любимую няню, в конце концов тоже обретает богатство и любящую бабушку. Оба, Джейн и Филипп, любимы всеми, кто вокруг них, кроме, конечно, плохих людей. Вернее, как в «Оливере Твисте», кто любит сироту, тот – хороший человек, а кто не любит – плохой.
Литература этого времени «часто предполагает, что сирота – чем бы он ни был примечателен, живостью или ласковостью, силой воображения или щедростью, – истинное благословение, и любой, находящийся в здравом уме взрослый должен быть только благодарен, что у него есть возможность заполучить такого сироту»[124]. В этом и есть особая роль сироты – преобразить все вокруг, растопить жестокие сердца. В современной литературе такую роль все чаще и чаще занимает «особый ребенок», ребенок – инвалид[125]. Именно ему отведена роль умиротворителя сердец. Такой ребенок заставляет взрослых и других детей в семье объединиться вокруг него, поскольку ему постоянно нужна помощь. Впрочем, и в литературе девятнадцатого века сиротство часто сочеталось с болезненностью, обездвиженностью, невозможностью самостоятельного существования.
Наиболее яркий пример тому – осиротевшая Поллианна из одноименной книги Элеонор Портер (1913), преодолевающая все препятствия исключительно благодаря решимости и силе духа. Поллианна попадает к сухой, неласковой тетушке Полли, которая совсем не рада такой обузе – живой и непосредственной девочке. Кто – то должен перемениться – или Поллианна, или ее тетушка.
В тех ситуациях, когда положено страдать, Поллианна живет, отрицая страдание. Это настолько поражает всех окружающих, что они постепенно включаются в ее игру в радость. В результате сама Поллианна оказывается объектом сострадания выучивших свой урок взрослых. Поллианна помогает всем и каждому в городке, а когда с ней самой случилось несчастье, приходит черед помочь ей. Нравственная сила Поллианны такова, что ею заражается целый город. Таким образом, целый город превращается в волшебного помощника. «Как это часто бывает в подобных случаях, многим друзьям Поллианны одновременно пришла в голову одна и та же мысль. Вот так и получилось, что Харрингтонское поместье, к великому изумлению хозяйки, превратилось в некое место паломничества»[126]. Все эти бесчисленные посетители «уже получили помощь, и их приход к Поллианне вызван их желанием сделать что – нибудь для Поллианны»[127].
Не забудем и о еще одном герое книги, тоже сироте. Это Джимми Бин, местный мальчик, и ему очень трудно найти дом, где бы его согласились принять. Но не в привычке Поллианны отступать перед трудностями – и усыновитель незамедлительно находится. Джимми, собственно говоря, не является самостоятельным характером и в основном помогает продемонстрировать способность Поллианны к устройству дел окружающих ее людей, включая давнюю любовную историю тетушки Полли. Этой тетушке приходится претерпеть немало изменений – безусловно, к лучшему[128].
Термином «поллианнизм» часто обозначают абсурдный, ни на чем не основанный оптимизм, веру в то, что в этом прекрасном мире все обязательно изменится к лучшему. Несмотря на то что термин стал нарицательным (и чаще всего отрицательным) понятием в английском (американском) языке, несмотря на то что литературоведы критиковали и критикуют «Поллианну» вдоль и поперек[129], эта книга продолжает читаться в Америке, не говоря уже о том, что она зажила новой жизнью в русском переводе.
Немного раньше «Поллианны» была опубликована книга Кейт Дуглас Уиггин «Ребекка с фермы Солнечный Ручей» (1903). Полусирота Ребекка – вторая из семи детей в семье. После смерти отца семейства девочку отправляют в дом тетушек, собравшихся наставить племянницу на путь истинный. В отличие от английских тетушек (о них немного позже), от которых ничего хорошего ждать не приходится, у американских тетушек всегда есть шанс измениться к лучшему. Тетушки поначалу могут быть почти такими же противными, как и заведующие приютами, но они способны к переменам, как мисс Полли, тетушка Поллианны, или другая тетя Полли, тетушка Тома Сойера, которая, оказывается, страшно его любит (что выясняется, стоит ему только пропасть и найтись)[130].
Ребекка, по словам автора, полна пылкости и энергии, а по ее собственным словам, еще и решимости: «Ни за что я не пойду на попятный! Мне страшновато, это правда, но ведь стыдно бежать»[131]. Как ни хочется ей удрать от теток, она все же мужественно остается, понимая, как расстроится мать. Она помогает тем, кому труднее, чем ей, и мало – помалу завоевывает если не любовь, то уважение теток. Однако важнее всего то, как меняется она сама, превращаясь из бойкого сорванца в весьма благовоспитанную и ответственную особу. И «прекрасный принц», притворяющийся поначалу не принцем, а помощником (в классической сказке эти две позиции смешиваются редко, другое дело роман для девочек), незамедлительно появляется на горизонте, хотя ему еще много лет придется ждать своей юной суженой.
Глава 9
И снова девочки
Да, до начала первой великой войны девочкам полагалось вести себя хорошо и готовиться к замужеству. Сироты не исключение. Однако их жизнь оказывалась немного поинтереснее; конечно, в конце концов будет и замужество, но до него возможны кое – какие приключения. Джеруша Эббот, героиня книги Джин Уэбстер «Длинноногий дядюшка» (1912), выросла в довольно – таки противном приюте, хотя, конечно, по противности ему далеко до тех, что были «воспеты» Диккенсом и Бронте. Но и сиротскими домами тоже управляют не слишком приятные заведующие типа миссис Липпет.
Правда, мы наблюдаем приютские трудности Джеруши (впрочем, она решительно переименовала себя в Джуди) на протяжении всего лишь нескольких страниц. Подробности жизни приюта мы узнаем скорее из второго романа – продолжения, «Милый недруг» (1915), в котором ее закадычная подруга по колледжу, Салли Мак – Брайд, становится преемницей миссис Липпет. Вот первые впечатления новой заведующей: «Я никогда не могла себе представить, что есть на свете такое безобразное место, как эта комната. А когда я увидела бледных, безучастных детей в клетчатых платьях, у меня замерло сердце»[132]. Оказывается, что американские сиротские приюты все – таки ничем не лучше приютов английских, если только на сцену не выходит та, что хочет все изменить и исправить.
Интересно, что обе девушки – сирота Джуди и воспитанная в весьма привилегированной семье Салли – вместе составляют нечто вроде американского варианта Джейн Эйр, совмещая в себе ее основные черты – гордость, независимость, целеустремленность, жажду справедливости. Но вернемся к сиротскому положению Джеруши/Джуди. Волшебный помощник, один из попечителей приюта, выделяет ей стипендию на обучение в колледже. Из ее писем благотворителю явствует, что Джуди, безусловно, заслужила свою награду – она успешно справляется с учебой и со всеми остальными жизненными задачами.
Джуди способна выбиться в люди и получить образование не столько потому, что незнакомый доброжелатель дал денег на обучение, сколько потому, что никогда не бросает дела на полпути. Действительно, ее целеустремленности можно только позавидовать. Награда не заставляет себя ждать – благодетель, помогший девочке получить образование, оказывается вдобавок пылким возлюбленным и преданным мужем. И снова помощник оборачивается «прекрасным принцем».
Здесь уместна сказочная аналогия со сказкой «Царевна – лягушка», в которой трудно отделить образ помощника (вернее, помощницы) героя от его же суженой. Литературный вариант этого сказочного сюжета – пушкинская «Сказка о царе Салтане» (1832): царевна Лебедь, конечно же, волшебный помощник, но в конце концов оказывается еще и невестой. Как и Джуди, Гвидон деятелен, сам неплохо справляется с задачей поиска пропитания и, в сущности, сначала спасает своего будущего помощника – невесту, а уже потом принимает ее помощь. В обоих случаях получается интересный баланс женственности и мужественности. Женская роль не сводится к пассивности, а мужчина не всегда самый сильный.
Книги Джин Уэбстер и Кейт Дуглас Уиггин написаны в стране, культура которой пропитана идеей достижения успеха без посторонней помощи. Каждый должен в первую очередь рассчитывать на самого себя, отыскивать необходимые для борьбы качества в своем собственном сердце, добиваться всего своими руками. Как и в случае с мальчиками – сиротами, показателем успеха во многом служит материальное благополучие. И Джуди, и Ребекка (как Том, Гек и Дик) в конце концов достигают такого финансового статуса, на который никак не могли рассчитывать по рождению. Джуди выходит замуж за богача, теперь у нее достаточно денег, чтобы изменить к лучшему жизнь в приюте, где она воспитывалась. Ребекка получает в наследство дом и может обеспечить всю семью. О Поллианне позаботится ее состоятельная тетушка и новоприобретенный дядюшка – доктор. Даже Топси умудряется существенно изменить свое положение и начать безбедную жизнь на Севере. Но не надо забывать и о чувствах. «В классическом романе о сироте любовь между приемным ребенком и тем, кто его воспитывает, даже когда она приходит с большим трудом, всегда расцветает пышным цветом, как бы суров ни был взрослый и каким бы сложным ни оказался этот самый ребенок»[133].
Той же философией пропитаны многочисленные книги канадской писательницы Люси Мод Монтгомери. Первая книга, «Энн в Грингейбле», вышла в 1908 году[134]. За ней последовало множество продолжений. Сильный характер Энн Ширли открывает перед ней такие возможности, о которых несчастная рыжеволосая сиротка, появляющаяся перед нами в начале первой книги, и сама не подозревает. Живое, умное создание, которому совершенно необходим «простор для воображения», покоряет сердца окружающих, они раскрываются навстречу ее непосредственной, веселой душе. Главное, что она, «прожив такую тяжелую жизнь, не разучилась, однако, говорить правду»[135]. Мэтью и Марилла, брат и сестра, с первого дня буквально очарованные (я бы даже сказала, зачарованные) девочкой, принимают ее в свой дом и в свои сердца. Это, пожалуй, одна из самых блистательных побед сироты в литературном мире. И, конечно же, головокружительный литературный успех, лучше всего отразившийся в знаменитой фразе Марка Твена, который назвал эту героиню «самым трогательным и очаровательным ребенком художественной литературы со времен бессмертной Алисы»[136].
Многие исследователи предполагают, что обилие литературы о сиротах, печатавшейся в канадских журналах того времени, не могло не повлиять на Монтгомери. Но далеко не все сироты и не все книги о них были столь удачливы. Успех Энн определяется способностью Монтгомери «сплести вместе архетипического гадкого утенка и никому не нужного сироту с персонажем, который буквально оживает на страницах книги»[137]. Интересно, что Монтгомери придала Энн Ширли внешность Эвелин Несбит, которая тоже была сиротой; ее отец умер, когда ей было восемь лет, и она рано столкнулась с необходимостью зарабатывать на жизнь. Несбит стала знаменитой моделью, позирующей для модных журналов, знаменитых фотографов и художников. Впрочем, ее жизнь, полная скандалов и трагедий, была совсем не так идиллична, как жизнь литературной героини, унаследовавшей ее удивительный и необычный облик[138].
«Популярность “Энн в Грингейбле” часто приписывается именно неортодоксальности ее заглавной героини. Энн Ширли до смешного живая и деятельная, она склонна к нарциссизму, она бунтарка. Тем не менее к концу книги она превращается во что – то совершенно иное, и эту перемену невозможно отрицать»[139]. Буфы на рукавах волнуют Энн не меньше, чем школьный пикник или веснушки, и отсутствие буфов сразу же напоминает ей о ее сиротском положении: «Станет Бог морочить себе голову платьями для какой – то сироты»[140].
Но все не так просто. Уже в конце первой книги Энн сама превращается в помощницу и спасительницу – теперь настал черед заботиться о Марилле, которой грозит слепота. В бесчисленных продолжениях книги она – взрослая женщина, жена и мать, всегда готовая помочь тем, кто в ней нуждается. Ее дети становятся добрыми друзьями четверых соседских детей, героев книги «Аня и Долина Радуг» (1919). Эти четверо потеряли мать и живут с отцом, рассеянным пастором. Теперь уже они в свой черед спасают от голодной смерти другую сироту, приютскую девочку Мэри Ванс, помогают ей начать новую жизнь. У Монтгомери есть и еще одна героиня – сирота, Эмили из «Молодой Луны» (1923). Тетушки Эмили, тетя Элизабет и тетя Лаура, как и Марилла, и все остальные тетушки, принявшие в дом егозливых сироток Поллианну, Ребекку, Энн, Эмили, Мэри, меняются на глазах.
Как написала Кэтрин Слейтер, Энн – всего лишь «одна из многих литературных девочек – сирот» со сходными судьбами[141]. Да, Энн – одна из многих, но, может быть, самая обаятельная. И, как другие героини, представшие перед нами, Энн помогает все новым поколениям девочек отождествлять себя с удачливой сиротой, преодолевающей все преграды.
Глава 10
Жестокий двадцатый век
Многие произведения, упомянутые в двух предыдущих главах, были написаны, строго говоря, в двадцатом веке. Однако мне показалось правильным объединить их с книгами века девятнадцатого, поскольку они продолжают ту же литературную традицию. В первой трети двадцатого века в англоязычной (английской и американской) детской литературе идут как бы два параллельных процесса. Ряд книг, написанных между мировыми войнами, следует тенденциям, сходным с веком девятнадцатым. Но скоро появятся и другие книги, взрывающие и меняющие традицию, и в них сирота предстанет совсем по – иному, гораздо более драматично и несентиментально. По выражению Михаила Свердлова, «детская литература двадцатого века началась со слов Питера Пэна: “Смерть – это будет самое чудесное приключение”»[142]. Слова эти были написаны на заре века, в 1904 году.
Связь с традицией девятнадцатого века еще отчетливо видна в книгах английской писательницы Ноэль Стритфилд, где действует множество маленьких сироток. Самая знаменитая, «Балетные туфельки» (1936)[143], повествует о трех девочках, собранных под одной крышей чудаком, коллекционирующим ископаемые окаменелости. «Волшебный» помощник в этом случае просто привозит сирот в свой дом и тут же исчезает, оставляя их самостоятельно бороться за место под солнцем. Впрочем, другие взрослые, каждый в свой черед, приходят девочкам на помощь. Три названые сестры дают друг другу клятву прославить то имя, которое они, чужие по крови, носят. Конечно, не обходится без проблем, поскольку все, даже самые мелкие, дурные особенности характера должны быть искоренены, без этого достижение успеха невозможно. Девочкам приходится серьезно трудиться, они всего добиваются сами, и названый дедушка появляется в последнюю минуту, чтобы помочь с совсем уже неразрешимыми задачами.
Сорок лет спустя Стритфилд издает еще одну, весьма сходную по сюжету книгу «Балетные туфельки для Анны» (1976)[144]. В ней два брата и сестра остаются сиротами после землетрясения, унесшего жизнь всех остальных членов семьи. Там тоже возникает и тут же исчезает помощник – профессор, а дети остаются на попечении довольно – таки противного дядюшки. Теперь двум братьям приходится бороться за то, чтобы сестра могла продолжать уроки балета. Дети, несмотря на все препятствия, умудряются достичь полного успеха; помощник – профессор, как и в первой книге, конечно же, появляется в самом конце только для того, чтобы все окончательно расставить по своим местам. И снова добрые взрослые готовы оказать посильную помощь, но главное делается самими детьми, которые к тому же преображают окружающих их взрослых.
Знакомая картина? Да, но немаловажное отличие в том, что в обеих книгах действует сразу группа сирот (связанных или не связанных кровным родством). Это «действия скопом»[145], коллективистский подход – дети сами помогают друг другу. Сирота не одинок, у него есть родные (или названые) братья и сестры, а не только друзья и помощники. Но это, увы, уже последние попытки внести в безумие двадцатого века «rhyme and reason»[146]. Дальше детской литературе приходится сражаться с ужасом двух мировых войн, и на какое – то время она, особенно в ее английском варианте, отходит от классического реалистического романа и выбирает путь, сходный с великой латиноамериканской литературой магического реализма. Это открывает перед ней совершенно новые горизонты, потому что «читатели произведений в жанре магического реализма должны смотреть глубже реалистических деталей и принимать дуальную онтологическую структуру текста, в котором естественное и сверхъестественное, объяснимое и чудесное сосуществуют рядом друг с другом в калейдоскопической реальности, чьи, очевидно, случайные повороты сознательно оставляются на усмотрение аудитории»[147].
Одной из первых, если не первой детской книгой с героем – сиротой, которая использует существенные элементы магического реализма, стал роман Элизабет Гоудж «Тайна Лунной Долины» (1946)[148]. Может показаться, что книга просто продолжает традицию книг Фрэнсис Бернетт. Поначалу Мария Мерривезер, как и Мэри Леннокс, тоже не слишком приятная особа. Попав в расположенный в таинственной долине дом дядюшки, девочка постепенно меняется и с каждой главой становится все лучше и лучше. И тут же оказывается, что у нее нет недостатка ни в волшебных, ни в куда более земных помощниках – от удивительной белой лошадки, кота Захарии, зайчихи Тишайки и собаки – льва Рольва до Старого Пастора и мальчика Робина, которому, как Дикену из «Таинственного сада», с радостью подчиняется живая природа.
По мнению Теи Розенберг, «в отличие от большинства животных в волшебных сказках, эти звери описаны вполне реалистично – они не разговаривают, не ходят на двух ногах и не носят одежды»[149]. Однако каждый из них наделен какой – то магической чертой: белая лошадка оказывается единорогом, Захария умеет передавать сообщения при помощи начерченных в пепле камина знаков, а Рольв, по – видимому, прожил на свете уже несколько сотен лет. Именно участие чудесных помощников – зверей и придает этой книге фантастичность, во всем другом она достаточно реалистична. Интересно, что степень участия помощников в борьбе со злыми людьми из Темного леса, которую ведет Мария, зависит в первую очередь от ее собственного поведения, от способности преодолеть в себе родовое проклятие Мерривезеров – вспыльчивость и обидчивость. Если Мария обижается и злится, помощи ждать не приходится, но, если она добра и терпелива, помощь тут как тут. В конце концов «добро торжествует над злом, и даже злодеи обычно раскаиваются», а главное, «для Гоудж реальная жизнь полна магии»[150].
Магический реализм «Тайны Лунной Долины» выражается в первую очередь в четко очерченном жизненном пространстве книги. То, что поначалу кажется сказкой, происходит в реальном Лондоне и в реальном Девоншире в совершенно определенный исторический период, даже с указанием конкретного года. Непротиворечивое сочетание вроде бы взаимоисключающих кодов – реального и магического – определяет принадлежность книги к жанру магического реализма[151]. Да, конечно, до Гоудж были и «Питер Пэн» (1904) Джеймса Барри, и «Мэри Поппинс» (1934) Памелы Трэверс, но они, несмотря на то что действие часто происходит в реальном Лондоне, все же не выходят за рамки сказки. Дело в том, что зло в них сказочное, а у Гоудж куда более реальное; однако побеждается оно сказочными силами.
Добавлю, что присутствие магического прекрасно отражается в описаниях еды в книге: повар Мармадьюк Алли кажется почти волшебником, но вместе с тем каждое пирожное и бутерброд настолько реальны, что книгу просто нельзя читать на голодный желудок[152]. Розенберг полагает, что обилие еды в книге – следствие рационирования еды в жизни, во время и сразу после войны[153]. Мне кажется, что в романе существует не только магия природы с подробным описанием каждого дерева и каждого цветочка в саду, но и магия еды, с помощью которой, как и с помощью магии природы, побеждается зло.
Другие английские авторы, пишущие для детей, тоже стали включать в свои произведения элементы магического реализма: это Филиппа Пирс и ее книга «Том и полночный сад», вышедшая в 1958 году (о самой книге немного позже), и, к сожалению, еще не переведенная на русский язык серия романов для детей Люси Бостон. И у Пирс, и у Бостон главный герой не сирота, но вынужден надолго расстаться с родителями. В первой книге Бостон, «Дети усадьбы Зеленый Холм» (1954)[154], мальчику Толли, попавшему в таинственный дом в английской глуши, довелось встретиться с духами трех детей, живших в доме триста лет тому назад. Похоже на сказку? Да, но от сказки эти книги отличает присущая именно магическому реализму затейливая смесь невероятно конкретного описания жизни в английском поместье и полностью вписанных в эту реальность магических элементов.
Я уже говорила о победе над злом в классической детской книжке и даже в послевоенном «магическом» романе для детей. Однако к середине двадцатого века оказалось, что зло совсем не так легко победить. Суровый опыт двадцатого столетия с его кровавыми войнами постепенно изменяет и детские книги. Самый драматичный пример такого изменения, конечно, «Маленький принц» Антуана де Сент – Экзюпери. Это книга написана в 1942 году, во время войны, когда Экзюпери был в Соединенных Штатах[155]. Маленький принц – воплощенный сирота, взявшийся буквально ниоткуда, свалившийся с неба. У него, принца, нет и не может быть родителей. Ему вроде бы очень нужна помощь, он одинок, у него нет никого и ничего, он лишился даже розы, оставшейся на родном астероиде. Но как в таком случае расценивать концовку книги? Маленький принц – «невинное звездное дитя»[156]. Что же это – смерть или воскресение? Кто кому помогает в этой истории? Ну уж не летчик принцу, скорее наоборот. В конце концов летчик находит свой утешительный ответ: «Я знаю, он возвратился на свою планетку, ведь, когда рассвело, я не нашел на песке его тела. Не такое уж оно было тяжелое»[157].
Подобно Маленькому принцу, Анна свалилась на Финна тоже ниоткуда. В романе английского писателя, скрывающегося под псевдонимом Финн, «Мистер Бог, это Анна» (1974) нет даже попытки хорошего конца во что бы то ни стало. В маленькой Анне, как и во многих ее литературных предшественницах, есть что – то от ангела, залетевшего на нашу грешную землю (в этом смысле она родная сестра Маленькому принцу). Правда, ангела, выросшего на улице и знающего больше дурных слов, чем многие взрослые люди. Ангела, которому не нужны сказки. «Волшебные сказки отвергались. Жизнь была реальной, интересной и полной веселья»[158]. Тем не менее само повествование соединяет волшебное – мистическую интуицию Анны – и реальное в неразрывное единство.
Девочке не суждена была долгая жизнь на этой земле, но ее слова и поступки оставили глубочайший след в жизни и душе героя и рассказчика Финна. На первый взгляд он волшебный помощник Анны; он подбирает ее на улице, кормит ее, обеспечивает дом и приют. Но именно она учит Финна самому глубокому знанию – любви, привносит смысл в его жизнь. Как говорит герой, благодаря Анне «здоровенный кусок меня самого вернулся домой. Я наконец стал таким, какой я есть»[159]. Снова и снова сирота меняет сталкивающихся с ним (с ней) взрослых. Однако теперь ценой своей жизни.
Подходит к концу двадцатый век. Трагическая линия магического реализма продолжается в повести испанского писателя Карлоса Руиса Сафона «Владыка тумана» (1993). Обреченный на гибель со дня своего рождения ребенок разлучен с родителями в надежде, что это поможет ему остаться в живых. Все считают, что мальчик утонул. Сам главный герой, Роланд, полагает, что он сирота, усыновленный смотрителем маяка. Но от жестокого доктора Каина, истинного антагониста волшебной сказки, способного в один момент, по Проппу, нарушить покой счастливого семейства, не ускользнуть, и перемена имени не помогает. Спасая жизнь любимой им девушки, Роланд/Якоб погибает. Второй роман «Трилогии тумана» Карлоса Руиса Сафона, «Дворец полуночи» (1995), продолжает тему борьбы подростков – сирот с таинственным врагом. На этот раз борьбу ведет тайное сообщество, состоящее из шести мальчиков, обитателей сиротского приюта, и одной девочки, сестры главного героя, сироты, воспитанной бабушкой. В романе есть все – сироты – герои, разлученные близнецы и высокого мистического накала борьба абсолютного добра с абсолютным злом. Зло погибает, но торжества добра не происходит.
Раздел II
Родные и близкие
Глава 11
Сиротство по – русски
В английской истории о сироте все чаще всего оканчивается хорошо, в американской – не просто хорошо, а, не побоюсь этого слова, превосходно. Французы тоже довольно оптимистичны. В испанской и, как мы позже увидим, в польской литературе ничего хорошего ждать не приходится. В русских произведениях реалистического жанра, написанных в конце девятнадцатого века, до счастливого конца тоже весьма далеко. В Российской империи у сироты было немного шансов на успех, и в жизни, и в литературе[160]. Реальность жизни не располагала к оптимистическим концовкам.
В классической литературе девятнадцатого века сироты совсем не редкость: это Соня в «Войне и мире» Толстого, Ася в одноименной повести Тургенева, Неточка Незванова у Достоевского, Настенька из его же «Белых ночей». Образ страдающего ребенка – сироты постепенно проникает и в детскую литературу (вернее, в литературу о детях, которая позднее становится детским чтением). И по – прежнему этот образ остается трагическим, сироту чаще всего подстерегают страдания, избавить от которых может только смерть, как в рассказе Достоевского «Мальчик у Христа на елке» (1876).
Бен Хеллман, автор объемной монографии, посвященной русской литературе «от Ромула до наших дней», а точнее с шестнадцатого века и до начала века двадцать первого, упоминает, вероятно, самую первую историю о сиротах, написанную для детей по – русски, пьесу Андрея Болотова «Несчастные сироты» (1781). Злодей – опекун, которого так и зовут, Злосердов, хочет украсть наследство, принадлежащее двум сиротам. С развитием детской литературы в России количество литературных сирот все возрастает; Владимир Львов, написавший «Красное яичко для детей» (1831), «Серый армяк, или Исполненное обещание» (1836) и другие произведения, оставался весьма популярным до конца девятнадцатого века[161].
Поделиться книгой: