Помоги проекту - поделись книгой:
Ольга Бухина
Гадкий утенок, Гарри Поттер и другие. Путеводитель по детским книгам о сиротах
Моему папе Борису Львовичу Бухину,
читателю и советчику.
Проявляй терпимость к людям,
которые не так сильно, как ты, любят детские книги.
Предисловие
Императора Петра Первого отличало в высшей степени практическое мышление. По его приказу в России были открыты первые дома призрения для всякого рода «отверженных детей»: подкидышей, незаконнорожденных, малолетних сирот и тому подобное. Движим император был не столько сердоболием, сколько представлением о государственной пользе: каждый ребенок мыслился им в роли потенциального солдата. А в солдатах Российское государство нуждалось. И сироты, с этой точки зрения, были вполне пригодным для использования человеческим материалом.
Петр Первый ошибся в расчетах: даже императорам свойственно ошибаться. Точнее, императорам свойственно ошибаться. Смертность среди осиротевших младенцев была чудовищно высокой – что не удивительно: в семнадцатом веке даже бутылочку с резиновой соской еще не придумали. Не говоря уже об отсутствии вакцин против детских инфекций и о низком уровне гигиены.
Но даже те маленькие сироты, что чудом выживали в «местах скопления», оказались негодными для военного дела, потому что, как правило, росли умственно отсталыми. И это тоже совершенно понятно – с точки зрения современной психологии.
После Петра Первого сиротами занялась императрица Екатерина Великая. Она была движима чувствами, соответствующими веку Просвещения. Императрицу потрясла статистика смертности среди детей, растущих в сиротских учреждениях. И Екатерина решила, что ситуацию надо в корне менять – немедленно реформировать систему воспитания сирот: надо отдавать детей на воспитание крестьянам. Крестьянину, взявшему в дом сироту, назначалось денежное пособие «на прокорм ребенка». А существование государственных домов призрения нужно было, по мысли Екатерины, свести к минимуму, если не упразднить совсем.
Крестьяне стали брать детей «на воспитание». И даже с охотой. Но очень скоро выяснилось, что деньгам, причитавшимся на содержание сироты, в крестьянском хозяйстве находится другое, более «правильное» применение. Что касается ребенка, его, совершенно бесправного, вынуждали работать не по силам и не по возрасту. Это явление получило в народе название «сиротский промысел» и считалось позорным. Однако нравственная оценка ситуации в корне ничего не меняла. И смертность среди сирот не уменьшилась.
Через какое – то время просветительскому эксперименту положили конец, все вернулось на круги своя: осиротевших детей опять стали растить в специальных государственных учреждениях.
С тех пор проблема сирот в нашей стране все ждет своего решения. Ждет и ждет – но так и не решается.
Конечно, цивилизационные достижения что – то изменили в деле воспитания детей, не имеющих родителей. И соски теперь существуют, и прививки младенцам делаются. И какие – то гигиенические навыки им прививают, и в школу они ходят.
Но поражает сам факт существования сирот, в первую очередь сирот социальных – то есть детей, живущих вне семьи при живых родителях: либо родители от них отказались, либо родителей лишили родительских прав, либо родители находятся в местах заключения. И количество социальных сирот год от года растет. По разным причинам.
Существование социальных сирот – своего рода лакмусовая бумажка, показатель состояния общества, его гражданской развитости: в зрелом обществе такого быть не может.
А у нас – есть. Значит, что – то не так устроено в нашем «королевстве». И нужны политическая воля и серьезные гражданские усилия, чтобы разорвать порочный круг, существующий с петровско – екатерининских времен.
Книга Ольги Бухиной не социальный анализ ситуации и не предложения по выходу из «сиротского кризиса». Это обзор произведений художественной литературы, в которых описаны дети – сироты, филологическое исследование трансформации образа сироты от античных времен до современности. Своеобразная энциклопедия литературного сиротства – и еще одно напоминание о существующей проблеме.
Возможно, кому – то (психологам, социальным работникам, волонтерам, работающим с детьми – сиротами) эта книга поможет найти произведение, необходимое в данный момент их жизни: чтение, как известно, может если не изменить, то по крайней мере облегчить чье – то существование. И детям – сиротам нужно читать! И родителям, думающим о приемном ребенке или воспитывающим приемных детей, нужна психологическая поддержка. А в книге Ольги Бухиной представлены произведения разных времен и разных взглядов на сиротство – от мифологического до сентиментального, от романтического до предельно жесткого и реалистического. Так что можно выбрать то, что нужно тебе в данный момент.
А выбранная для чтения книга часто обладает опережающей по отношению к реальности зрелостью и смещает взгляд с привычной точки зрения на неожиданную.
В этом и заключается развитие. В том числе и общественное.
Введение
Книжное дерево[1]
Представим себе, что история литературы есть некое цветущее древо.
Одни книги – это корни, другие – новые побеги; есть узловатые ветки, не самые прекрасные, но без них не обойдешься, есть цветы, подчас красивые, но однодневки. Кое – какие ветви зеленеют круглый год, другие засыпают на время, а глядишь – через сто лет проснулись и снова живут. Древние верили, что у каждого дерева существует душа – дриада. Душа нашего книжного дерева собрана из множества историй, которые веками рассказывались, а потом записывались множеством людей. Как сказала американская поэтесса и общественная деятельница Мюриэл Рукейзер: «Вселенная состоит не из атомов, а из историй»[2]. Многие из этих историй обращены к детям, причем с разными целями: научить, развлечь, утешить, а то и просто усыпить. Вот так и родились относительно недавно, всего пару веков назад, особые книги, написанные специально для детей. Сначала появились буквари и то, что мы теперь называем «учебными пособиями», потом записи народных сказок и их обработки для детей, и к девятнадцатому веку писатели открыли для себя нового бесценного читателя – ребенка.
Впрочем, не только писатели стали воспринимать детство как отдельную, самостоятельную часть жизни человека. Согласно Филиппу Арьесу, знаменитому французскому историку, автору работ по истории повседневности, семьи и детства, немногим ранее, в семнадцатом веке, в западном обществе происходит перелом в понимании того, что есть ребенок: «…Эти хрупкие существа воспринимаются по – новому, и за ними признается право быть чем – то особенным, право, в котором отказывали раньше»[3]. А к особенному существу нужен и особенный подход. Ему необходимы свои собственные истории, не такие, как взрослым. Родоначальником детского книгоиздания считается Джон Ньюбери, в восемнадцатом столетии опубликовавший немало поучительных и обучающих книжек для детей[4]. В начале девятнадцатого века братья Гримм собирают и обрабатывают народные сказки и бродячие европейские сюжеты. А вскоре сочиняет свои сказки и Ханс Кристиан Андерсен.
На середину девятнадцатого века приходится расцвет творчества британских авторов. Выходят на сцену реалистический роман, описывающий приключения ребенка, а за ним, начиная с «Алисы в Стране чудес» Льюиса Кэрролла, и авторская сказка. Именно викторианская Англия породила феномен авторской сказки, опираясь на которую Джоан Ролинг на пороге двадцать первого века создала своего знаменитого Гарри Поттера. «Показательно не только появление в викторианской Англии детской литературы в современном смысле этого слова, но и то, что обязательным компонентом детской литературы становится ностальгия взрослых по утраченному миру детства»[5]. Постепенно ребенок становится не только героем, но и читателем книги.
Конечно, не все книги, которые мы теперь считаем детскими и подростковыми, писались для детей; многие из них детям первоначально не предназначались. Например, «Хижина дяди Тома» была, безусловно, написана для взрослых и впервые напечатана во взрослом периодическом издании. Однако не прошло и столетия, как ее стали читать дети и подростки. Сходная судьба была уготована «Оливеру Твисту» и «Тому Сойеру» – написанные для взрослых книги о детях стали детскими.
Разнообразие сюжетов и героев детских книг никак не меньшее, а может быть, и большее, чем во взрослых романах. Кроме людей, взрослых и детей, героями книги могут стать звери, игрушки и прочие неодушевленные, на наш взрослый взгляд, предметы – например, умывальник или стол[6], – не говоря уже о силах природы. Героев детских книг великое множество, и написать хочется обо всех. Но в таком случае этот текст окажется, как сказано в одном хорошем детском произведении, книгой, «которая объясняет все, что есть в природе»[7]. Мы остановимся лишь на одном типе героев, но зато таком, который встречается в детской литературе чрезвычайно часто и необычайно важен для понимания того, как детская литература взаимодействует с глубинными структурами психики ребенка.
Итак, герой, о котором я хочу поговорить, – это ребенок – сирота. Книги о сиротах есть, вероятно, на всех языках и во всех культурах, потому что сироты, увы, существуют в жизни, существовали всегда и, к сожалению, будут существовать. Обычно ребенок – неотъемлемая часть семьи; сирота – это тот, кто лишился семьи, отторгнут от нее, пытается в нее вернуться либо старается найти новую. В обыденной реальности сироты чаще всего оказываются, так сказать, на обочине жизни[8]. Но в книгах сирота очень часто главный герой, который принимает на себя чрезвычайно важные функции.
Посмотрим для начала, что же такое сирота в художественном произведении. Терри Уиндлинг определяет литературного сироту следующим образом: «Герой – сирота не просто часто встречающийся воображаемый образ, это мифологический архетип, возникающий уже в древнейших историях нашего мира. Этот архетип включает в себя не только тех героев, которые в буквальном смысле стали сиротами после смерти обоих родителей, но и тех детей, которые были потеряны, оставлены, изгнаны, лишены наследства злыми приемными родителями, воспитаны в волшебном плену или выращены дикими животными»[9].
Сирота – образ и народных сказок, и древних легенд. От Ромула и Рема с их приемной матерью волчицей, от короля Артура и его сиротского детства, от рано осиротевшего Тристана, пытающегося избежать козней мачехи, тянется ниточка европейского рассказа о сироте. В дальнейшем мы увидим развитие этого образа как в европейской, так и в американской литературной традиции. Большинство примеров, которые я буду рассматривать, взяты из книг, доступных маленькому (и большому) читателю на русском языке – они либо написаны по – русски, либо существуют в русском переводе, однако в анализ будет включен и ряд важных произведений, которые еще не нашли своего переводчика (и издателя).
Корни книжного дерева детской литературы уходят в плодородную почву – миф. Поэтому давайте сначала посмотрим, что происходит с сиротами в мифах, взяв за основу определение мифа, предложенное Е. М. Мелетинским, филологом, историком культуры, основателем школы теоретической фольклористики: «При всей разноречивости в определении мифологии миф стал одним из центральных понятий социологии и теории культуры в XX в. При этом благодаря популярности психоанализа сама социология сильно “психологизировалась”. В юнгианской “аналитической психологии” миф в качестве “архетипа” стал синонимом коллективного подсознания»[10].
Для меня, однако, в данном случае важнее не собственно миф и его функционирование, а то влияние, которое он оказал на возникновение волшебной сказки, а впоследствии и детской литературы. «Установление Юнгом известных аналогий между различными видами человеческой фантазии (включая миф, поэзию, бессознательное фантазирование во сне), его теория архетипов расширили возможности поисков ритуально – мифологических моделей в новейшей литературе»[11]. Этот принцип может быть применен и к литературе детской, поскольку она, более чем какая – либо другая часть литературы, напрямую связана с фантазией, безбрежной детской фантазией. Вне зависимости от того, основано ли произведение на реалистическом сюжете или нет, успех обеспечен только той детской книге, чье воображение может сравниться по размаху с фантазией ребенка. В противном случае книга становится надоедливо назидательной и излишне сентиментальной.
Анализируя представление Юнга об архетипах, Меле– тинский замечает, что «мифологема дитяти» применяется Юнгом к понятию становления, соединению бессознательного и сознательного. Поэтому «мотивы невзрачности, покинутости мифологического дитяти» и те постоянные опасности, которым это дитя подвергается, отражают трудности достижения этого единства[12]. Не углубляясь слишком в юнгианскую аналитическую психологию, замечу: сирота в сказке и в литературе принимает на себя многие функции архетипического «ребенка».
Различные мифологические архетипы были прослежены Джерри Грисуолдом на примере ряда произведений, которые будут обсуждаться ниже: «Приключения Тома Сойера», «Приключения Гекльберри Финна», «Принц и нищий», «Волшебник страны Оз», «Ребекка с фермы Солнечный Ручей», «Поллианна». Используя мифологический подход Отто Ранка и Джозефа Кэмпбелла, Грисуолд следующим образом суммировал то, что происходит с этими, как он их называет, дерзкими детьми:
«Родители ребенка поженились, несмотря на множество возражений. Какое – то время в семье все в порядке, семья, благородных кровей или нет, процветает. Но родители умирают, или ребенок больше не с ними и, по существу, становится сиротой. Беззащитный ребенок обречен на бедность и забвение; если он рожден в благородной семье, он теряет свое привилегированное положение. Герой путешествует, его усыновляет другая семья. В новой ситуации присматривающий за ним взрослый того же пола плохо обращается с ребенком, однако иногда помощь приходит от взрослого противоположного пола. В конце концов злодей посрамлен, и ребенок – герой торжествует»[13].
Вот такой незамысловатой истории, только рассказанной на множество ладов, и посвящена эта книга[14]. Я старалась собрать в ней коллекцию тех произведений, которые доступны читателю на русском языке. Эти книги окружают современного читателя, большинство из них он может достаточно легко найти, многие из них переиздаются. Тут и старые книги, и книги, написанные совсем недавно. Что касается переводов, то их приход к читателю в России весьма неравномерен. Переводы детских книг существовали и в дореволюционное время, в советский период тоже переводилось немало, хотя отбор подчас осуществлялся по идеологическому, а не по художественному признаку. В последние двадцать пять лет были переведены или переизданы многие забытые произведения, не говоря уже о тех книгах, которые никак не могли добраться до советского читателя. Современная литература часто переводится и издается почти без задержки. И во множестве этих произведений героем оказывается именно сирота. Кто же они, литературные сироты, и почему их так много?
Раздел I
Откуда все есть пошло
Глава 1
Психологическая подоплека
Когда я был маленьким, я часто «выбирал» себе богатых, красивых и добрых родителей и мечтал о том, как они меня усыновят и мы будем счастливо жить вместе, а я буду таким хорошим – хорошим и они будут мною гордиться и никогда не пожалеют, что меня взяли.
Прежде чем обратиться к герою детской книги, давайте посмотрим на ее читателя. Ребенок как читатель очень отличается от читателя взрослого. Воображение ребенка будить не надо, оно и так уже работает вовсю. «Как будто», «понарошку», «представь себе, что» – самые естественные слова в лексиконе ребенка. Вот почему сказка стала такой важной частью детского чтения. По словам Дж. Р. Р. Толкина, «детям не чужда и
Воображение – Страна Фантазия, так замечательно описанная Михаэлем Энде, – отчизна каждого ребенка, и детские книги – путеводители по этой стране, по ее многочисленным уголкам и районам. Как пишет Энде: «Есть люди, которые никогда не попадут в Фантазию… И есть люди, которые попадут, но останутся там навсегда. И есть немногие, которые могут бывать там и возвращаться обратно. Такие, как ты. Они – то и делают оба эти мира здоровыми»[16]. Этот образ путешественника, который может вернуться, включает в себя и писателя, пишущего для детей, и ребенка, читающего книгу. Ребенок, читая (и слушая) книги, учится ориентироваться в Стране Фантазии с закрытыми глазами, однако нам, взрослым, исследующим эту державу, необходимы дополнительные карты и планы. Образ героя – сироты может стать путеводной нитью в понимании того, как литературный герой детской книги отражает те или иные тенденции, существующие в обществе, в котором книга создавалась.
Мне бы хотелось не только рассказать о героях – сиротах в литературе, но и понять, почему (и зачем) их такое множество. Эту особенность детской литературы подмечают и сами дети. Один мальчик спросил: «Почему в сказках так много сирот? У Золушки умерла мама, у Буратино ее вовсе не было, Гретель и Гензель – их предали родные, Серая Шейка – ее вообще вся стая покинула. Пеппи Длинныйчулок растет одна, мамы нет, отец далеко»[17]. И он еще долго перечислял. А действительно, почему? Какую функцию выполняет сирота, отчего читатель – ребенок так охотно выбирает эти книги? Что видится маленькому читателю, когда он держит в руках книгу о сироте, читает и перечитывает грустную историю? Образ сироты может оказаться ценной лакмусовой бумажкой, выявляющей не только тайные мечты читателя (современника или потомка), но и ценности, характерные для того общества, в котором сирота живет. Сирота как литературный персонаж – это превосходная проекция разнообразных чаяний и страхов, присущих детям.
Сирота в книге – тот, кто достигает дна и вместе с тем часто поднимается на самый верх. Гадкий утенок становится лебедем, Золушка выходит замуж за принца, а вместе с ними маленький читатель обретает веру в себя, учится противостоять жизненным невзгодам и надеяться на победу. Сирота – олицетворение Добра, которое побеждает Зло. Слабый одерживает блистательную победу над сильным. Нет ничего притягательнее этого образа. «Победитель мал и слаб с виду – как мал Давид по сравнению с Голиафом. Но он побеждает, потому что не подвержен массовому гипнозу страха»[18]. Тем не менее сирота побеждает совсем не во всех историях; мы увидим в дальнейшем, что сироте удается или не удается добиться победы в зависимости от культуры и эпохи.
Беззащитность маленького ребенка еще одна причина, по которой образ сироты обладает такой притягательностью. Кто может быть беззащитнее сироты? Потребность в защищенности, потребность в родителях, обеспечивающих стабильность мира маленького ребенка, является одной из базовых потребностей. Безопасность существования, комфорт, постоянство условий жизни, согласно психологу Абрахаму Маслоу, составляют суть того, что нам нужно от жизни[19]. Лишенный родительской заботы сирота «открыт всем ветрам», и маленькому читателю, чьи страхи чаще всего воображаемые, этот образ как раз и помогает избавиться от переполняющей его тревоги.
Сирота – это то зеркало, в котором ребенок видит самого себя, свои проблемы и страхи; зеркало, способное вести с ребенком диалог. Эмоциональное воздействие книг о сиротах можно суммировать следующим упрощенным образом: у сироты получилось, получится и у меня. По словам другого знаменитого психолога, Бруно Беттельгейма, «когда история соответствует тому, что ребенок чувствует в самой глубине своего существа – как это часто происходит в случае нереалистического повествования, – она на уровне эмоций воспринимается ребенком как “сущая правда”»[20]. Реальность, конечно, значительно сложнее, но детская книга – это тот полигон, на котором маленький человек отрабатывает свои взаимоотношения с миром.
«Дети олицетворяют собой тех, кто принадлежит семье, а сироты олицетворяют собой тех, кто исключен из этой социальной структуры»[21]. Сироты выкинуты из системы самых существенных человеческих взаимоотношений и посему невероятно уязвимы. Оставшийся без родителей герой детской книги является отражением одной из важнейших потребностей маленького читателя – потребности в защите и покровительстве. Именно знакомое каждому ребенку чувство беззащитности приводит к тому, что читатель легко идентифицирует себя с маленьким сиротой в литературном произведении. Иначе говоря, этот образ в книге обращается непосредственно к «внутреннему ребенку», существующему, согласно психологу Эрику Берну, в психической реальности и детей, и взрослых[22]. Именно благодаря сиротам в детских книгах мы можем немало узнать о самих себе.
Какой ребенок в детстве не мечтает о других родителях, лучше, умнее, богаче, успешнее? Какой ребенок не представляет себя сиротой, случайно попавшим в чужую семью, ожидающим, пока его отыщут настоящие родители? И если отношения с родителями, слишком увлеченными своей, непонятной, взрослой жизнью, не складываются, ужасно хочется оказаться сиротой. Книжные герои тоже могут оказаться в таком положении. Скажем, мать – партийный работник и полностью занята этой самой партийной работой, а не сыном. И даже калейдоскоп у него отобрала. «Опасная игрушка. Осколок попадет в глаз, и можно ослепнуть. Матери некогда со слепыми возиться». У литературного героя – ребенка в голове возникает странная, но психологически невероятно достоверная картинка: «В “Снежной королеве” Каю попала в глаз ледышка. Но он не ослеп, а просто всех перестал любить. Зато он был сирота и путешествовал. А если осколок цветной, из калейдоскопа, то вдруг наоборот – всех станешь любить? Всех, кого полагается любить: и маму, и папу, и великую родину. Или, еще лучше, можно осиротеть и убежать из дому»[23].
Такое желание «осиротеть и убежать из дому» возникает даже у ребенка, живущего в полной и благополучной семье, трансформируясь во внутренней психологической реальности в фантазию о новых, по – настоящему любящих и заботливых родителях. «У меня самая злая мама в мире!.. Меня она вообще больше не любит. Ни капельки. Может, я ей не родной сын? Может, меня подбросили к ним под дверь в корзинке? А моя настоящая мама – какая – нибудь прекрасная принцесса? Она – то уж точно будет рада, если я к ней вернусь. А здесь я никому не нужен. Никомушеньки!»[24] Вот так в книге.
А вот так в жизни: «Из – за того, что родители были очень хорошие и всегда вместе, мне приходилось внутренне отстаивать себя, свой мир, свое существование, свою значимость»[25]. Это слова режиссера Павла Лунгина, выросшего в прекрасной семье с невероятно талантливыми родителями. Ребенку приходится бороться с родителями, даже если они самые замечательные. Даже если он с ними не борется, ему все равно необходимо «осиротеть», чтобы обрести право на самостоятельность, получить шанс оказаться в неожиданной, требующей всех его сил и умений ситуации. Сиротство становится метафорой свободы, возможностью справиться с трудностями самостоятельно, что совершенно необходимо ребенку, а особенно подростку.
Но при всей самостоятельности каждому нужен помощник – и им становится книжный герой – сирота. Психологическая реальность подпитывает реальность литературную, а та в свою очередь, закрепляя литературный канон, оказывает немаловажное влияние на психологическую потребность ребенка в идентификации себя с героем – сиротой.
Глава 2
От мифа к сказке
Бруно Беттельгейм подробно останавливается на различии между мифом и сказкой. Хотя между ними много общего, миф рассказывает о явлениях уникальных, которые могут произойти только с особым героем, а в сказке самое чудесное и необычное происходит с обычными людьми, такими как «ты, да я, да ближайший сосед, если мы отправляемся на прогулку в лес»[26]. Это свойство сказки чрезвычайно важно для идентификации читателя с тем, что в этой сказке происходит. Другое важное отличие сказки от мифа, как подчеркивает Беттельгейм, заключается в том, что сказка оптимистична, тогда как миф – пессимистичен. Таким образом, сказка действительно может помочь ребенку в трудную минуту, о чем мы еще не раз поговорим. Ребенку, по словам Беттельгейма, необходима магия сказки, она позволяет ему верить и надеяться на то, что, несмотря на все трудности и все происки братьев и сестер, он, когда вырастет и повзрослеет, в один прекрасный день окажется победителем[27].
Многочисленные мифы не обходят сирот своим вниманием, практически в каждой культуре есть легенды, в которых действуют сироты. Многие боги и герои были сиротами и добились успеха благодаря либо своему божественному происхождению, либо собственным дарованиям. Например, в самодийской мифологии наиболее архаичные черты мифа о боге – сироте «сохранились в мифологии нганасан. Культурный герой одинок, он сирота, воспитанный “бабушкой” (мать – земля). Он отправляется осваивать мир». В основе всего лежит «исходный вариант мифа о боге – сироте, покровителе народа и одновременно трикстере»[28]. В ряде якутских и бурятских эпосов одинокий, не знающий родителей богатырь (сирота) является прародителем человеческого рода.
Более знакомые современному читателю примеры можно найти в Ветхом Завете. Это в первую очередь истории Моисея и Иосифа. Оба становятся фактическими сиротами, несмотря на то что их родители, или по крайней мере отцы, живы. В случае Моисея его мать сама «организует» временное сиротство и усыновление ребенка дочерью фараона, чем не только сохраняет ему жизнь, но и обеспечивает великое будущее. Благодаря влиянию возникающего в его жизни помощника, Рагуила – Иофора, священника Мадиамского, Моисей обретает свое истинное предназначение и подлинного отца – Бога Израилева[29]. О роли помощников в истории сироты мы поговорим еще не раз.
Конечно, смешно сводить библейский рассказ о Моисее к его сиротству и воспитанию в чужой семье, даже если это не простая семья, а семья фараона. Это все – таки тот самый Моисей, роль которого вызывает бесконечные споры: одни почитают его великим пророком трех мировых религий, а другие отводят ему роль мифической фигуры или считают его просто – напросто одним из египтян[30]. Однако младенец Моисей в тростниковой корзинке – всенепременный элемент всякой детской (я подчеркиваю,
Другой немаловажный библейский персонаж, Иосиф, рано лишившийся матери, по воле злых братьев теряет и отца. Однако и его сиротство временное и тоже имеет свое предназначение. Иосиф не может стать героем и спасителем своего народа, если не пройдет испытание сиротством и оставленностью. Как и Моисей, он обретает могущественного помощника в виночерпии фараона и нового «названного отца» в самом фараоне, которому он так убедительно толкует сны. Возвысившись, Иосиф снова воссоединяется и со своим настоящим отцом, Иаковом[32]. Итак, для обоих, Моисея и Иосифа, фактическое сиротство (через добровольный отказ родителей или через насилие) является непременным условием исполнения жизненного предназначения.
Оставшиеся сиротами уже упомянутые Рем и Ромул находят помощников в виде вскормившей их волчицы и приносящих им пищу дятлов[33]. В дальнейшем близнецов усыновляет пастух, и они долгое время не знают о своем благородном происхождении. Они тоже, конечно, не вполне сироты; в ряде вариантов мифа их мать жива, да и отец – бог Марс – не только жив, но и бессмертен. Хотя Марс и спасает детей от немедленной гибели, им приходится пройти немало испытаний, прежде чем они встречаются с родным дедом и их признают законными наследниками. Интересная деталь заключается в том, что они близнецы, и эта архетипическая конструкция, вероятно, более важна, чем собственно сиротство[34]. Во исполнение законов другого мифа один из близнецов убивает брата. Сирота – победитель все равно присутствует, но победы добивается только один из двух сирот. Немного забегая вперед, хочется упомянуть Маугли Редьярда Киплинга, оторванного от родителей и совсем не случайно вскормленного именно волчицей. Писатели, сознательно или бессознательно, часто используют элементы древних мифов.
Среди всего разнообразия сказаний можно выделить особый миф сироты, преодолевающего все преграды, поставленные его «неудачным» рождением или потерей соответствующего статуса в раннем возрасте. Этот сирота становится, в зависимости от обстоятельств, богом, царем, правителем или успешным охотником. Описывая рождение героя, Джозеф Кэмпбелл отмечает, что тот часто еще в раннем детстве лишается родителей или надолго с ними разлучается. Рождение истинного героя всегда необычно, необычно и его детство. Кэрол Пирсон, продолжая разрабатывать теорию жизненных сценариев, предложенную уже упомянутым Эриком Берном, включает архетип сироты в длинный список архетипов, несущих ответственность за наши чувства и поступки. Согласно Пирсон, «архетип сироты в каждом из нас приводится в действие всеми теми жизненными ситуациями, когда ребенок внутри чувствует себя оставленным, преданным, обманутым, забытым или разочарованным»[35].
При переходе из мифа в сказку напряжение заметно ослабевает. Кэмпбелл утверждает, что «герой волшебной сказки, как правило, добивается домашней, в пределах своего микрокосма победы, а герой мифа – всемирно – исторического, макрокосмического триумфа»[36]. В дальнейшем в детской литературе победы станут еще более «домашними», еще более «персональными».
По мнению Мелетинского, десакрализация явилась важнейшим стимулом для превращения мифа в сказку. «Десакрализация неизбежно ослабляет веру в достоверность повествования. Она, разумеется, не приводит сразу к сознательной выдумке, к восприятию повествования как “небылицы”, но строгая достоверность уступает место нестрогой достоверности, что, в свою очередь, открывает путь для более свободной и разрешенной выдумки, хотя “свобода” эта также достаточно ограничена пределами жанра и мифологическим семантическим наследием»[37]. Так рождается литература.
Мелетинский поясняет, что «в процессе демифологизации, по – видимому, сыграло свою роль взаимодействие традиции собственно мифологического повествования и всякого рода быличек, центральными персонажами которых с самого начала были обыкновенные люди, порой безвестные и даже безымянные. Демифологизация героя в сказке дополняется часто нарочитым выдвижением в качестве героя социально обездоленного, гонимого и униженного представителя семьи, рода, селения. Различные его признаки (например, “незнайка”, “неумойка”, пассивный безумец, “дурачок” и т. д.) обнаруживают глубокое значение на ритуально – мифологическом уровне, но сознательно маркируется именно его социальная обездоленность. Таковы многочисленные бедные сироты в фольклоре меланезийцев, горных тибето – бирманских племен, эскимосов, палеоазиатов, североамериканских индейцев и др. Их обижают жены дяди (Меланезия), сородичи и соседи (Северная Америка), а духи становятся на их защиту. Аналогичны запечники – младшие братья или Золушки – падчерицы в европейских сказках. Сказочный герой не имеет тех магических сил, которыми по самой своей природе обладает герой мифический. Эти силы он должен приобрести в результате инициации, шаманского искуса, особого покровительства духов. На более поздней стадии чудесные силы вообще как бы отрываются от героя и действуют в значительной мере вместо него»[38].
Итак, эти «чудесные силы» теперь не внутри героя, для достижения успеха ему (ей) нужна, как мы уже видели на примере Моисея и Иосифа, помощь. В типичной сказке воплощением этих «чудесных сил» становится волшебный помощник, именно он и только он теперь обладает магией, необходимой для достижения успеха.
Глава 3
Сказочное царство
Взрослые – осторожный народ. Они прекрасно знают, что многие сказки кончаются печально.
На первый взгляд кажется, что разнообразие сказочных сюжетов невероятно велико, все народы рассказывают свои сказки, такие различные и неповторимые. Но если присмотреться, оказывается, что в основе многих сказок лежит один и тот же сюжет, хотя каждый народ привносит в сказку множество деталей и подробностей. «Указатель сказочных сюжетов» был составлен в 1910 году финским ученым Антти Аарне и в 1970–х годах был дополнен американским ученым Ститом Томпсоном. Работа по классификации сюжетов постоянно продолжается. На русский язык «Указатель сказочных сюжетов по системе Аарне» был переведен Н. П. Андреевым, который внес множество уточнений, касающихся русских народных сказок. И оказалось, что базовых сюжетов совсем не так много.
В сказках чрезвычайно важно само понятие семьи. Семья в народных сказках присутствует почти всегда. Она может быть царская, а может быть и крестьянская. Три крестьянских сына или три царевича, из которых младший, естественно, дурак и неудачник, живут обычно с отцом и матерью. Но семья отступает на задний план, когда герой уходит (или его выгоняют) из дома. Какой бы ни была цель – поиск пропавшей невесты или молодильных яблок – герой остается один, без семейной поддержки.
Собственно сироты (или полусироты) в сказках, конечно, тоже присутствуют. Многие сказки используют мотив сироты, потерявшего одного или обоих родителей или усыновленного приемными, часто непохожими на него родителями. Рассмотрим несколько примеров славянских сказок. Младший сын в сказке «Сивка – Бурка», переночевав вместо старших братьев на могиле отца, получает от него в наследство волшебного коня, благодаря которому добывает себе невесту – царевну. В некоторых пересказах старик – отец жив, а о матери ничего не известно. В сказке «Волшебное кольцо» герой – полусирота спасает собаку и кота, которые в свою очередь спасают его самого[39]. Волшебным помощником может оказаться покойный отец или говорящее животное: конь, кошка, собака – но сирота без помощника не остается.
В сказках разных народов сироты – юноши тоже обретают богатство, жен и положение в обществе благодаря волшебной помощи[40], хотя первоначальные жизненные обстоятельства ничего подобного не предвещали. Когда героями сказок становятся девочки или молодые женщины, возникает сюжет, в котором главная роль отведена падчерице. В сказке о Морозко волшебный помощник обеспечивает осиротевшей девушке приданое, она спасается от угнетающей ее мачехи. От всем знакомой «Крошечки – Хаврошечки» до существующей в многочисленных вариантах истории Золушки[41] девушки – сироты находят свое счастье и/или своего суженого благодаря волшебным помощникам: Бабе – яге, Морозко, говорящей корове, фее.
В сказке герою или героине важно проявить добрые качества. Например, падчерице достаточно простой вежливости, позволяющей ей завоевать симпатию Морозко и получить богатые дары, тогда как родная дочь отвечает Морозко грубо, и это ничем хорошим не кончается.
Рассмотрим подробнее один из сюжетов, в котором главенствующую роль играет полусирота. Кто только не рассказывал и не писал о Золушках. «Золушка появляется в виде китайской девушки в девятом веке, и, как свидетельствуют антропологи, ее историю и сегодня рассказывают арабы Северной Африки и индейцы племени зуни в Новой Мексике – там роль феи – крестной отведена дикой индюшке»[42].
Бруно Беттельгейм в книге «О пользе волшебных сказок» настаивает, что главное в истории Золушки – ревность и зависть сестер и что сказка эта далеко отошла от ее первоначального варианта, гораздо более жестокого и откровенного, чем привычные нам пересказы Шарля Перро и братьев Гримм. Сестринская (или, реже, братская) ревность – ядро сказочного сюжета, но «под этим явным содержанием скрыта мешанина сложного и по большей части бессознательного материала, на который подробности истории намекают в достаточной мере для того, чтобы запустить механизм бессознательных ассоциаций. Таким образом, достигается контраст между поверхностной простотой и глубинной сложностью, что и вызывает глубокий интерес к истории и объясняет ее привлекательность для миллионов людей в течение многих столетий»[43].
В тех же случаях, когда в вариантах сказки о Золушке нет ни мачехи, ни злобных сестер, Беттельгейм предполагает, что «ее униженное состояние… является следствием запутанных эдиповых отношений отца и дочери»[44]. Итак, существуют не только многочисленные варианты самой сказки и еще более многочисленные литературные переложения, но и множество подходов к ее содержанию, изучающих данный вопрос во всех подробностях и со всей точек зрения – фольклористической, литературоведческой, психоаналитической, семиотической, психологической.
Многие исследователи стремятся к более или менее сбалансированному подходу: «Конечно, у нас нет необходимости принимать всякую символическую интерпретацию за чистую монету и без малейшего сомнения и мы можем сохранять определенную долю здравого скептицизма, однако нам не следует отвергать без раздумья, с порога и все возможные прочтения, основанные на семиотическом подходе»[45]. Мне же хочется остаться в простых рамках текста как такового, и в этом желании прочесть сказку как она есть я не одинока. Хотя, конечно, «может быть, это несколько старомодно представлять себе, что лес в народной сказке в первую очередь просто лес, волки – настоящие волки, веретено – просто веретено, мачеха – настоящая мачеха»[46]. Впрочем, «старомодный» взгляд может иногда прояснить некоторые простые моменты, легко теряющиеся в сложном символическом анализе[47].
Анализируя сказку, очень важно понимать ее структуру. Фольклорист и этнограф Владимир Яковлевич Пропп – наиболее известны его книги «Морфология волшебной сказки» (1928) и «Исторические корни волшебной сказки» (1946) – систематизировал повторяющиеся в сказках элементы, проводил параллели между сказкой и исторической реальностью, соотносил отдельные элементы сказочного повествования с древними обрядами разных народов, а также предложил типологию действующих лиц сказки[48]. Так кто же такие «герой» и «помощник», эти два наиболее важных действующих лица? Как понимает роль помощника Владимир Пропп?
Помощник делает все за героя, появляясь в кульминационный момент сказки: «Между героем, вышедшим из дома и бредущим “куда глаза глядят”, и героем, выходящим от яги, – огромная разница. Герой теперь твердо идет к своей цели и знает, что он ее достигнет. Он даже склонен слегка прихвастнуть. Для его помощника его желания – “лишь службишка, не служба”. В дальнейшем герой играет чисто пассивную роль. Все делает за него его помощник, или волшебное средство. Помощник доставляет его в дальние края, похищает царевну, решает ее задачи, побивает змея или вражеское воинство, спасает его от погони. Тем не менее он все же герой. Помощник есть выражение его силы и способности»[49]. Таким образом, главная задача героя – научиться принимать помощь.
Помощник в сказке и мифе может представать перед героем в различных формах, иногда весьма фантастических. Это силы природы, мифические существа, звери и птицы, волшебные предметы. «Предметы представляют собой лишь частный случай помощника. Помощники, живые существа и волшебные предметы, принципиально функционируют совершенно одинаково. <…> Нет, кажется, такого предмета, который не мог бы фигурировать как предмет волшебный»[50]. Пропп выделяет среди помощников отдельную категорию «дарителей», которая, собственно говоря, и связывает между собой одушевленного помощника и помощника в виде предмета.
Позднее мы увидим, как преображается идея помощника в литературном произведении для детей. Начиная с девятнадцатого века помощником становится уже не говорящая корова или волшебная фея, а богатая и знатная дама, не Морозко, а добрый и бездетный дядюшка. Предметы также существенно меняются, осовремениваются, технологизируются, а сейчас уже и компьютеризируются. Однако это не меняет истинного назначения помощника и его основной функции – путеводительства[51].
Я буду и далее использовать терминологию, предложенную Проппом, рассматривая многие литературные произведения с точки зрения взаимоотношения «героя» и его «помощника». Понятие помощника, волшебного или нет, – один из самых важных механизмов анализа различных литературных произведений, в которых действует герой – сирота. Как и судьба самого сироты, выбор помощника прекрасно отображает общество, в котором создавалось то или иное литературное произведение.
Другое важное действующее лицо сказки (а потом и литературного произведения) – антагонист – вредитель, весьма красочно описанный Проппом: «В сказку теперь вступает новое лицо, которое может быть названо антагонистом героя (вредителем). Его роль – нарушить покой счастливого семейства, вызвать какую – либо беду, нанести вред, ущерб… Итак, в ход действия вступил вредитель. Он пришел, подкрался, прилетел и пр. и начинает действовать»[52]. Необходимо отметить, что «подобная систематизация возможна лишь на том материале, в котором существует достаточно очевидная повторяемость сюжетных ходов»[53], что, на мой взгляд, безусловно, одно из отличительных свойств произведений о детях – сиротах.
Вслед за обработкой народных сказок с их весьма удачливыми сиротами появляется сказка литературная. Писатель порой привносит в сказку трагическую ноту, редко встречающуюся в сказках народных. Героиня «Девочки со спичками» (1845) Ханса Кристиана Андерсена замерзает в рождественскую ночь; ей никто не помогает. Сказки русского писателя Николая Вагнера, собранные в сборник под названием «Сказки Кота – Мурлыки» (1872), изобилуют трагическими историями, такими, например, как история двух сирот в сказке «Без света». Потерявшие родителей брат и его ослепшая сестра уходят из родной деревни в поисках лучшей жизни в большом городе, но и там им нет удачи: их судьба – сгинуть без следа. Дело в том, что это уже не устное творчество, постепенно записанное разными собирателями сказок – братьями Гримм, Шарлем Перро, Александром Афанасьевым и многими другими. Литературная сказка действует по своим собственным законам, и мы еще поговорим об этом подробнее.
И миф, и народная сказка важны не только сами по себе, они проторяют дорогу современным литературным произведениям, написанным специально для детей, и в этом смысле их можно назвать родоначальниками всей детской литературы, как реалистической, так и сказочно – фантазийной.
Глава 4
Англичане
Добродетель сама служит себе наградой.
Итак, детская литература! Английская занимает в ней невероятно почетное место; ни в одной стране не было написано столько книг, ставших знаменитыми во всем мире и оказавших огромное влияние на развитие литературы для детей в целом. «Алиса в Стране чудес», «Ветер в ивах», «Таинственный сад», «Питер Пэн», «Мэри Поппинс», «Хроники Нарнии», «Властелин колец» – это только самые высокие вершины огромной горной цепи британской детской литературы.
Еще прежде, чем проникнуть в детскую литературу, тема сирот пышно расцветает в английском классическом романе. Написанные для взрослых, эти произведения в двадцатом и двадцать первом веках стали читаться в основном детьми и подростками. Герой – сирота нередко появляется и в любимых детьми исторических романах – традиция, берущая начало от изгнанного отцом из дома полусироты Айвенго, героя одноименного романа Вальтера Скотта (1820), и Дика Шелби, героя «Черной стрелы» Роберта Льюиса Стивенсона (1888). У сестер Бронте и Чарльза Диккенса сиротство – частый элемент основной сюжетной линии. Но начало положено гораздо раньше. История сироты восходит по крайней мере к легендам о короле Артуре, еще в пятнадцатом веке записанным сэром Томасом Мэлори[54]. Артур – сирота, который становится великим королем.
Конечно же, не обошлось без Шекспира (ибо история английской литературы не может обойтись без Барда). Главные герои «Двенадцатой ночи» – близнецы Виола и Себастьян, потерявшие родителей и чуть не потерявшие друг друга. Однако их потери с лихвой вознаграждаются: Виола выходит замуж за Герцога Орсино, Себастьян женится на красавице и богачке Оливии. Так создается и закрепляется литературный канон – сирота получает вознаграждение по заслугам, после того как пройдет «через огонь, воду и медные трубы». Артур с честью преодолевает все препятствия, и его волшебный помощник – Мерлин – всегда при нем. В случае Себастьяна и Виолы это вода кораблекрушения и огонь любви, а функцию волшебного помощника превосходно выполняет и опекающий Себастьяна капитан.
В восемнадцатом и девятнадцатом веках в Англии сиротство – реальная и нерешаемая проблема: никакие приюты и работные дома не могут вместить всех сирот, нуждающихся в крыше над головой и в тарелке супа. Естественно, литература не остается в стороне от этой темы: издаются многочисленные романы о сиротах, не только об их страданиях, но и о приключениях на море и на суше. Не вдаваясь в разбор этих примеров классической английской литературы (они в большинстве своем не переведены на русский язык и неизвестны в России), я отсылаю любопытного читателя к их подробному обзору, представленному Жаклин Банержи[55].
Два произведения, в которых главный герой – сирота, хотя и были написаны для взрослых, стали непременным элементом детского или подросткового чтения и в Англии, и по всему миру. Это «Джейн Эйр» (1847) Шарлотты Бронте, опубликованная в середине девятнадцатого века, и «Приключения Оливера Твиста» (1837–1839) Чарльза Диккенса, написанные на десять лет ранее. Именно эти книги, достигшие невероятной популярности, – истинные родоначальники бесконечной плеяды «литературных сирот». Английский роман, безусловно, могучий ствол нашего книжного дерева, ствол, породивший множество веток и побегов[56].
Изначально многие читаемые теперь в юном возрасте английские романы писались не для детей, ими в девятнадцатом веке зачитывались взрослые, которые плакали над судьбами бедных сироток и торжествовали вместе с ними, когда те наконец получали то, чего заслуживали с самого начала, – любящую семью и средства к существованию. Невинно страдающие дети оказывались образцами добродетели. «Взрослые в этих романах могли бы поучиться чуткости, доброте и человечности»[57].
Но и современный читатель (взрослый и маленький) не так уж сильно отличается от романтически настроенного британца девятнадцатого века. Ему тоже нужна история с хорошим концом. Однако ничто не дается просто так: в британских книгах о сиротах благоприятная развязка не приходит сама по себе, ее еще надо заслужить. Сироте необходимо проявить себя с лучшей стороны, показать, каков он и на что способен. Если в начале книги поведение героя небезупречно, то к концу происходит полное изменение характера и превращение маленького сироты в истинного «рыцаря без страха и упрека».
Поговорим сначала о мальчиках. Начнем со всем известного диккенсовского Оливера Твиста и несколько менее известного героя книги Джеймса Гринвуда «Маленький оборвыш» (1866)[58]. Нет нужды подробно описывать тяжелую жизнь Оливера, она хорошо знакома всем и каждому. (У Диккенса вообще нередок образ сироты или полусироты: Пип и Эстелла из романа «Большие надежды», Дэвид Копперфилд.) Написаны эти и подобные им произведения с ясной и неприкрытой целью – пробудить добрые чувства в читателе, научить его состраданию, сопереживанию. «Сострадание – это чувство, которое останавливает мысль перед всем значительным и постоянным в человеческих бедствиях и соединяет нас с терпящими бедствие»[59]. О сироте как источнике жалости мы еще поговорим в дальнейшем, особенно когда речь пойдет о русской литературе конца девятнадцатого века.
До Гарри Поттера (о котором тоже позже) Оливер Твист был, вероятно, самым известным литературным сиротой. Само понятие сиротства нашло наконец свое полное литературное выражение в следующем диалоге:
«– Мальчик, – сказал джентльмен в высоком кресле, – слушай меня. – Полагаю, тебе известно, что ты сирота?
– Что это такое, сэр? – спросил бедный Оливер.
– Мальчик – дурак! Я так и думал, – сказал джентльмен в белом жилете.
– Тише! – сказал джентльмен, который говорил первым. – Тебе известно, что у тебя нет ни отца, ни матери и что тебя воспитал приход, не так ли?
– Да, сэр, – ответил Оливер, горько плача.
– О чем ты плачешь? – спросил джентльмен в белом жилете.
Поделиться книгой: