Война на уничтожение. Что готовил Третий Рейх для России

«Молодежь должна была создать новый мир, новую Европу, рождённую силой гения и силой оружия. Миллионы молодых европейцев, которые во время войны спокойно жили, питаясь запасами своих папаш или пробуя себя на чёрном рынке, должны были, в свою очередь, пройти серьёзное испытание. Вместо того чтобы прозябать в своих забытых Богом краях, торгуя до старости копчёной селёдкой и мочёными яблоками, миллионы юношей и девушек должны были отправиться осваивать бескрайние восточные земли. Там они смогли бы начать новую, достойную жизнь, став организаторами, творцами, вождями!

Вся Европа пришла бы в движение, благодаря этому потоку юной энергии.

Идеал, который всего за несколько лет овладел сердцами молодёжи Третьего Райха, поскольку он значил для них мужество, самопожертвование, честь, стремление к высокому, точно так же овладел бы сердцами молодежи всей Европы. Конец серой жизни! Конец жизни, навечно привязывающей к родному стойлу и обеспеченной кормушке, полной родительских предрассудков, погрязших и заплесневевших в ничтожестве! Перед ними открылись бы широчайшие, блестящие перспективы!

Новый мир без границ, раскинувшийся на тысячи километров, звал молодёжь. В этом огромном мире можно было вздохнуть полной грудью, в нём хотелось бы жить на полную катушку, трудиться с полной самоотдачей в радости и в вере!»[323]

Дегрелль и правда пишет о «бескрайних восточных землях» так, как будто это пустынный космос, куда он и его собратья приходят первооткрывателями. Такой евроцентричный радикализм, когда коренные жители будущей колонии даже недостойны упоминания, не исключено, и стал одной из причин, по которой «поток юной энергии» развернули в обратную сторону.

Справедливости ради надо отметить, что таких активистов пан-Европы, как Дегрелль, было немного. Парадоксально, но режим нацистов во Франции поддержали именно те филистеры, которых этот пассионарный бельгиец презирал. Они мечтали не о новом мире, а именно о возможности и дальше торговать мочёными яблоками. Для среднего француза победа Гитлера была не более чем удачным римейком 1871 года, когда под ударами прусских войск пала Вторая империя. Конечно, поначалу обыватель пребывал в ужасе, но Гитлер повёл дело весьма мягко, дипломатично, не допуская конфликтов на национальной почве. Уничтожение исторической Франции, унизительное подписание мира в компьенском вагончике маршала Фоша, где в 1918 году капитулировала Германия, конечно, было данью амбициям нации № 1, но на желудках заурядных европейцев это в общем не отразилось. Красноречиво воспоминание писателя Мориса Дрюона: после заключения перемирия в офицерской столовой в Сент-Фуа-ле-Гранде он зачитывал меню, в котором среди прочего значился пункт «телячья печень». «Один майор-резервист, разыгрывавший этакого аристократа фанфарона, воскликнул: “Ах, нет, малыш, и никакой телячьей печёнки, война окончена”»[324]. Собеседник будущего писателя ясно давал понять, что уж теперь-то он не будет опускаться до блюд, которыми питается плебс.

Для таких, как этот гурман, гораздо важнее было то, что фюрер не допустил передела собственности, которого жаждали коммунисты, не запретил французскую культуру и образование, не вывез в Германию ценности Версаля и Лувра, а возле «Ночного дозора» Рембрандта и вовсе поставил круглосуточный пост охраны. В западных столицах продолжали работать рестораны, кафе и дома терпимости, по вечерам стройные местные девушки вальсировали с дюжими немецкими парнями, которые вроде бы были завоевателями. «Как шла жизнь в Париже под оккупацией? – вспоминала на склоне лет русская эмигрантка Нина Алексеевна Кривошеина, жена героя Сопротивления. – Все старались получше одеться, пошикарнее, подчас совсем броско и пёстро; у большинства женщин были сапоги и туфли на деревянной подошве, и они, как кастаньетами, отбивали по улице шаг; театры, кино – всё было переполнено, – ведь это Париж, и парижский шик и темп не умрут из-за того, что по Парижу с жадными лицами шляются les Fridolins». Это название из песенки, которую пела солдатня: Der heitere Fridolin (весёлый Фридолин)[325]. Итак, страна сменила название, но не образ жизни. Это развитие событий укладывалось в формулу «не присоединение, а воссоединение».

Чтобы смягчить противоречия со своими бывшими западноевропейскими противниками, Гитлер усиленно внедрял в умы идею единой Европы. В смысле пропаганды здесь было на что опереться: корни панъевропеизма восходили к империи Карла Великого, а мечту объединить европейские народы высказывали такие великие деятели, как гений итальянского Возрождения Данте Алигьери, немецкий философ XIX века Иммануил Кант. Правда, у фюрера был и более близкий предшественник – австрийский философ Рихард Николаус Куденхове-Калерги, автор фундаментального труда «Пан-Европа» и основатель популярного Панъевропейского союза (1922 г.), в котором состояли Томас Манн, Альберт Эйнштейн, Зигмунд Фрейд, министр иностранных дел Франции Аристид Бриан и будущий канцлер ФРГ Конрад Аденауэр.

Философ полагал, что на основе общей европейской культуры, вытекающей из эллинизма и христианства, может и должно сложиться новое сильное европейское государство с демократическими ценностями. Только так европейцы смогут защитить себя от Америки и России, иначе либо первая купит Европу, либо вторая её завоюет. «Планы Панъевропейского союза, выраженные Куденхове, были обширны, – пишет исследовательница его наследия. – Они предусматривали введение европейского гимна (“Оду радости” Л. ван Бетховена), европейского флага (красный крест на фоне золотого круга в окружении 12 звезд), европейской валюты, Европейского центрального банка, Европейской академии, которая должна была размещаться в Праге, европейского гражданства, единой Европейской политической партии, европейского референдума, общих вооружённых сил, общей конституции, общей внешней политики и политики безопасности». Гитлер, несомненно, был знаком с идеями Куденхове. Любопытно, что крупный немецкий финансист Ялмар Шахт, своего рода посредник лидера НСДАП в общении со спонсорами от крупной промышленности, в 1932 году выступал на Панъевропейском конгрессе в Базеле и убеждённо заявил: «В следующем году Гитлер придёт к власти. Он объединит Европу»[326].

Гитлер к власти пришёл, однако при нём сочинения Куденхове начали сжигать. С нацистской точки зрения в них были две червоточины. Первая – высокая оценка, которую философ дал еврейству. По его мнению, евреи – это духовная аристократия Европы, которая составит новую элиту и станет образцом для подражания. Этого уже было достаточно, чтобы запретить сочинения главного панъевропейца, но он ещё и выступал за мирное сосуществование с Советской Россией. Тем не менее сама идея вошла в гитлеровский арсенал как мощное идеологическое оружие. Об исторических образах, которые были мобилизованы для пропаганды этого типа, мы уже писали здесь. Но был и ещё один важный момент: единую Европу легко противопоставлять Не-Европе. А самой ближайшей и чуждой Не-Европой для Гитлера и его сторонников была Россия.

Важным аспектом пропаганды панъевропейской идеи стала популистская поддержка западного (негерманского) искусства и культурные обмены. Так, бонзы рейха оказали покровительство молодой Эдит Пиаф (тысячами копий разошлась фотография двадцатипятилетней певицы на фоне Бранденбургских ворот в Берлине). А осенью 1940 году в столицу Германии приехали светила французского изобразительного искусства: Шарль Деспио, Отон Фриез, Морис де Вламинк, Поль Бельмондо (отец знаменитого Жан-Поля), и эта восьмидневная поездка силами подчинённых герра Геббельса была превращена в грандиозную пиар-акцию. С другой стороны, в Париже в 1942 году прошла персональная выставка немецкого скульптора Арно Брекера, которого Гитлер официально признал наделённым божественным даром и освободил от военной службы; любопытно, что после триумфа Сопротивления его скульптуры были секвестированы французской республикой как «собственность неприятеля». Впоследствии Брекеру, прошедшему денацификацию, чудом удалось выкупить их на аукционе через подставных лиц. Но в 1942-м его скульптуры неприятельскими не считались: творчество мастера восхвалялось парижскими газетами, более всех его приветствовал Жан Кокто, знаменитейший драматург Франции.

Конечно, и в вопросах искусства были свои исключения национал-социалистического толка, например летом 1943-го в саду Тюильри были сожжены около шестисот работ «французского дегенеративного искусства». С другой стороны, один из лидеров мирового искусства Пабло Пикассо (чьё творчество нацисты причисляли к дегенеративному) всю оккупацию спокойно прожил в Париже. Правда, там не было его выставок, но он жил в хорошей квартире, безостановочно творил, а в 1943 году в парижском ресторане познакомился со своей музой Франсуазой Жило. Якобы однажды он даже остроумно побеседовал с офицером вермахта; на вопрос: «Это не вы автор “Герники”?» Пикассо ответил: «Нет, это вы её авторы» (речь идёт о картине Пикассо, на которой изображено уничтожение мирного испанского города Герника фашистской авиацией. – Е.Я.)[327]. Последствий эта дерзость не имела.

Когда исход войны стал ясен, масса пассивных обывателей стала числить себя бойцами Сопротивления или на худой конец сочувствующими: любая заурядная стычка в трамвае с чиновником оккупационной администрации теперь изображалась как акт протеста. Позднейшая история наполнена любопытными и абсолютно нереальными легендами в этом духе. Так, в биографиях актера Жана Маре часто упоминают, что в 1943 году он избил редактора пронацистской газеты из-за политического несогласия. Возникает вопрос: почему человек, который так явно выказал свою нелояльность оккупационной власти, остался безнаказанным? Ведь это же скандал на всю страну. Скандал действительно разразился, однако был он вовсе не политическим[328]. Ретивый журналист в рецензии на спектакль «Тристан и Изольда» намекнул, что исполнитель главной роли Жан Маре – гей. Открытый гомосексуализм в Третьем рейхе однозначно не приветствовался: при особо неблагоприятных обстоятельствах за это можно было попасть даже в Бухенвальд, где доктор-эсэсовец Карл Вернет проводил опыты над геями, пытаясь превратить их в гетеросексуалов. Так что обвинение было серьёзным, и реакция последовала соответствующая. Потом дело замяли благодаря вмешательству сожителя Маре – драматурга Жана Кокто, имевшего связи в высших сферах.

Нацисты настойчиво вызывали из прошлого тени великих исторических героев, которых при умелой подаче можно было представить их союзниками. Образ единых корней – краеугольный камень немецкой пропаганды на Западе. В Берлине и Париже усердно чествовали Карла Великого, основателя Западной империи; в 1942 году прошли пышные празднования 1200-летия со дня рождения первого «короля» (слово «король» происходит от имени могучего Карла). Образ, однако, оказался удачен и ещё в одном смысле: государь Запада был беспощадным покорителем Востока. Именно с него начался знаменитый Drang Nach Osten – германский натиск на Восток, в результате которого славян вытеснили из Центральной Европы. Во время войны против СССР имя «вытеснителя» получила франко-германская дивизия СС «Шарлемань» (от франц. Charlemagne – Карл Великий), герб которой представлял собой щит императора: левую сторону украшал германский орёл, а правую – шеврон с французским триколором. Любопытно, что в мае 1945 года двенадцать бойцов разгромленной дивизии были переданы французским частям антигитлеровской коалиции; генерал Леклерк отнёсся к пленным как к предателям, однако на вопрос, как они могли надеть немецкую форму, кто-то дерзко ответил: «Так же, как вы, генерал, надели американскую». По мнению отчаянного эсэсовца, предателем был именно Леклерк. Взбешённый генерал отдал приказ расстрелять всех, что было тут же исполнено. И эта трагедия метафорично демонстрирует глубокий раскол Европы, к которому привели гитлеровские успехи 1940 года[329].

Вторым историческим лицом, которому особо покровительствовал Гитлер на поле пропаганды в Европе, был Наполеон. Позор Йены и Ауэрштедта, ликвидация Священной Римской империи и унижение Пруссии в Тильзите были милостиво забыты фюрером ради создания европейского союза. Уже в 1935 году итало-германский фильм Франца Венцлера «Сто дней», снятый по пьесе Бенито Муссолини, показал зрителям Бонапарта, вещавшего: «Если бы я всё-таки победил в Москве, то исполнилась бы моя мечта – возникла бы единая Европа, которая бы не знала войн, а только мир»[330]. Французский император в исполнении знаменитого актера Вернера Крауса рассуждал вполне в духе национал-социализма: «Лились потоки крови. Я фактически погубил целое поколение, но я не боюсь ответственности. Мне была поручена священная миссия – ликвидировать эти смешные европейские государства, смести произвольные и бессмысленные границы, ликвидировать таможенные барьеры и принудить народы жить вместе. Каждая нация должна была стать органичным дополнением одного великого Отечества, что не позволило бы больше европейцам вести войну друг против друга. Это было моей мечтой, это станет моим политическим завещанием»[331]. Зрителям было понятно, кого этот экранный Бонапарт считает своим наследником.

Посетив Париж после победы 1940 года, Гитлер демонстративно склонил голову перед гробницей великого завоевателя. По приказу фюрера из Вены во французскую столицу был торжественно перенесён прах единственного сына Бонапарта (наполовину немца, так как его матерью была дочь австрийского императора). Авторитет Наполеона немцы пытались использовать и во время Восточного похода. Зимой 1941 года во время тяжёлых боёв у Бородино французские батальоны, сражавшиеся в составе 4-й армии вермахта, услышали от фельдмаршала фон Клюге призыв вспомнить эпическую борьбу предков, сражавшихся бок о бок с пруссаками против русских варваров в 1812 году. Правда, учитывая, чем закончилась та борьба, речь командира звучала довольно странно. Сомнительно, что она могла воодушевить союзников; судя по всему, и не воодушевила. «На следующий день, – пишет Гюнтер Блюментрит, – французы смело пошли в бой, но, к несчастью, не выдержали ни мощной атаки противника, ни сильного мороза и метели. Таких испытаний им ещё никогда не приходилось переносить. Французский легион был разгромлен, понеся большие потери от огня противника и от мороза. Через несколько дней он был отведён в тыл и отправлен на Запад»[332]. Таким образом, исторические параллели, о которых говорил фон Клюге, воплотились в жизнь на сто процентов.

Третьей фигурой, чей культ расцвел в оккупированной Франции, стала Жанна Д’Арк. Казалось бы, как оккупанты могут привлечь на свою сторону национальную героиню, в Средние века поднявшую французов на борьбу с иноземными захватчиками? Оказалось, могут. В новой трактовке Орлеанская дева стала символом борьбы континентальной Европы против Англии. Застрельщиком этой кампании, похоже, стал французский адмирал-коллаборационист Жан Луи Дарлан, который на встрече с Гитлером в конце мая 1940 года, после событий в Дюнкерке, сказал: «Сегодня праздник Жанны Д’Арк, которая выгнала англичан». А русский писатель-эмигрант Дмитрий Мережковский, комментируя нападение Германии на СССР, умудрился сравнить с Орлеанской девой… самого фюрера, который защищает европейскую культуру от внешнего врага[333]. Идея упала на благодатную почву: вскоре Гитлер приказал позолотить статую Жанны в Париже на площади Пирамид – с гитлеровской позолотой она стоит и по сей день. В других городах, например в Лиможе и Шамбре в зоне Виши, появились новые памятники героине. Правда, маршал Петен не стремился акцентировать значимость образа Жанны Д’Арк в военном смысле. В его риторике, довольно неубедительной, она была примером для морального возрождения Франции и преодоления той внутренней гнилости, что поставила страну на колени в 1940 году. Однако по ходу развития событий антианглийский пафос оказывался востребован всё более. После того как британская авиация осуществила разрушительные бомбардировки Руана – города, где воительница была сожжена англичанами на костре, на французских улицах появился нацистский плакат с тенью Жанны, что восстает из руин разрушенного города. Слоган намекал на повторение истории: «Преступники всегда возвращаются на место преступления»[334].

Ничего подобного колониальному отношению к советским славянам и в помине не было ни во Франции, ни в Бельгии, ни в Голландии – о жителях этих стран оккупанты в массе своей думали как о равных. Да, нежась под ласковым солнцем на пляжах французского Юга, победители могли без особой ненависти порассуждать об арийском превосходстве над «лягушатниками». «Что касается расы – то это факт, болтали офицеры. Французы выродились. Но девочки – просто прелесть! Стройны как тополь! Разумеется, приходится проявлять сдержанность. Эксцессы не должны приводить к ссорам. На командирских совещаниях по этому поводу давались категорические указания», – так об этом вспоминал полковник Луитпольд Штейдле[335]. В целом основная масса немцев относилась к французам со сдержанным уважением, которое можно проиллюстрировать забавной бытовой сценкой. «Берлин, жаркий летний день 1942 года; длинная очередь за мороженым… К мороженщице подходят два француза, без очереди берут по порции заветного лакомства и удаляются – никакого протеста ни из-за прилавка, ни от очереди». Современник писал, что «если бы на месте французов оказались русские или поляки и даже если бы они просто стояли в очереди – поднялся бы невообразимый скандал»[336].

На Востоке в это время происходил не скандал. Там происходил геноцид.

Глава третья. Война на уничтожение: политика истребления на территории СССР

План Бакке: первая программа массового убийства на Востоке и принцип «мы здесь одни»

Одной из угроз, которую германский мир традиционно видел в России, была численность её населения. Ещё в начале Первой мировой войны, в сентябре 1914 года, влиятельная шовинистическая организация – Пангерманский союз – подготовила меморандум, где говорилось: «“Русского врага” необходимо ослабить путём сокращения численности его населения и предотвращения в дальнейшем самой возможности её роста, чтобы он никогда в будущем не был бы в состоянии аналогичным образом угрожать нам»[337]. К 1941 году в Советском Союзе проживало 196 миллионов человек, причём за последние предвоенные годы это число росло в основном за счёт снижения смертности. Из этих миллионов львиная доля проживала в европейской части страны, которую по планам гитлеровских элит предстояло захватить, колонизировать и постепенно заселить немцами. Очевидно, что сама логика поселенческого колониализма подводила нацистов к мысли, что на Востоке им придётся планомерно менять соотношение немецкого и местного населения в пользу первого.

Глава сената вольного города Данцига Герман Раушнинг писал, что накануне войны Гитлер предполагал «разработать технику истребления народов». Он говорил: «Вы спросите: что значит “истреблять народы”? Подразумеваю ли я под этим истребление целых наций? Конечно. Что-то в этом роде, всё к тому идёт. Природа жестока, и нам тоже позволено быть жестокими. Если я брошу немцев в стальную бурю грядущей войны, не жалея драгоценной немецкой крови, которая прольётся в этих битвах, то я тем более имею право истребить миллионы неполноценных, плодящихся подобно насекомым – не уничтожая их, а всего лишь систематически препятствуя их природной плодовитости… Существует много методик, чтобы последовательным и относительно безболезненным путём, без большого кровопролития, довести нежелательный национальный элемент до вымирания»[338]. По свидетельству Раушнинга, такой же разговор он слышал между фюрером и министром сельского хозяйства Рихардом Вальтером Дарре. Министр заявил, что после покорения Востока «первая задача – подорвать славянскую плодовитость. Вторая – создать и прочно укоренить немецкий класс господ. Вот внутренний смысл “восточной территориальной политики”»[339]. Гитлер был полностью с этим согласен.

Некоторые историки скептически относятся к книге Раушнинга, полагая, что он преувеличивал свою близость с фюрером. Однако факт как минимум четырёх его встреч с Гитлером надёжно подтверждён, и думается, что в случае с декларациями о сокращении численности славян президенту данцигского сената можно верить, так как подобные заявления зафиксированы и в других независимых источниках, не подлежащих сомнению.

Так, осенью 1941 года, уже во время войны с СССР, Гитлер однозначно заявил союзнику вице-премьеру Румынии Михаю Антонеску на официальных переговорах: «Моя миссия, если мне удастся, – уничтожить славян»[340]. Собеседник на это заметил, что «славянские народы являются для Европы не политической или духовной проблемой, а серьёзным биологическим вопросом, связанным с рождаемостью в Европе. Этот вопрос должен быть серьёзно и радикально разрешён… По отношению славян необходимо занять непоколебимую позицию, а поэтому любое разделение, любая нейтрализация или занятие славянской территории являются законными актами». Это, как свидетельствует протокол встречи, нашло полное понимание у Гитлера: «Вы правы, славянство представляет собой биологический вопрос, а не идеологический… В будущем в Европе должны быть две расы: германская и латинская. Эти две расы должны сообща работать в России для того, чтобы уменьшить количество славян. К России нельзя подходить с юридическими или политическими формулами, так как русский вопрос гораздо опаснее, чем это кажется, и мы должны применить колонизаторские и биологические средства для уничтожения славян»[341].

В том же «биологическом» духе фюрер рассуждал и позже: это демонстрирует казус с инициативой запрета противозачаточных средств в рейхскомиссариате «Украина» летом 1942 года. Категорические указания Гитлера о том, что «цивилизованная немецкая медицина» не должна обслуживать коренное население, были истолкованы местными чиновниками в том смысле, что и контрацептивы как медицинские блага «туземцам» не нужны. Узнав про это, глава рейха пришёл в бешенство. «Если хоть один идиот рискнёт отдать подобный приказ на оккупированных территориях, я его лично пристрелю как бешеную собаку!» Уже на следующий день Мартин Борман отправил Розенбергу директиву: «По мнению фюрера, следует допустить в оккупированных восточных областях интенсивную торговлю противозачаточными средствами, так как мы не заинтересованы в росте ненемецкого населения»[342].

Прагматичные намерения нацистских элит сокращать коренные народы Востока отразились и в известной записке статс-секретаря Восточного министерства Ветцеля «Предложения и замечания по плану OST», составленной в апреле 1942 года. В ней, в частности, говорилось:

«В этих областях мы должны сознательно проводить политику на сокращение населения. Средствами пропаганды, особенно через прессу, радио, кино, листовки, краткие брошюры, доклады и т. п., мы должны постоянно внушать населению мысль, что вредно иметь много детей»[343]. Ветцель предлагал вести пропаганду опасности деторождения для здоровья, широко рекламировать противозачаточные средства, добровольную стерилизацию и аборты, а также «не допускать борьбы за снижение смертности младенцев, не разрешать обучение матерей уходу за грудными детьми и профилактическим мерам против детских болезней. «Следует сократить до минимума подготовку русских врачей по этим специальностям, не оказывать никакой поддержки детским садам и другим подобным учреждениям». Ещё одним красноречивым пунктом программы было поощрение разводов, отсутствие поддержки внебрачных детей и привилегий для многодетных. «Для нас, немцев, – писал Ветцель, – важно ослабить русский народ в такой степени, чтобы он не был больше в состоянии помешать нам установить немецкое господство в Европе. Этой цели мы можем добиться вышеуказанными путями»[344].

Таким образом, и мотив, и намерение гитлеровской Германии осуществлять депопуляцию европейской России не вызывают сомнений. Необходимо лишь понять, что ещё, кроме идеологии чайлд-фри, входило в те «колонизаторские» и «биологические» средства уничтожения, о которых Гитлер говорил Антонеску, и применялись ли они в ходе войны или решение этой задачи было отложено на послевоенное время.

Как ни странно, отечественная историография не уделяла много внимания этому вопросу. Считалось, что существование нацистского плана истребления славян не нуждается в доказательствах и проработке. Так, в издании документов Нюрнбергского процесса имелся специальный раздел «Уничтожение славянских и других народов» (под размытым словом «другие» имелись в виду в первую очередь евреи, чья отдельная трагедия в советское время не афишировалась). В настоящее время на эту тему ведутся споры. Так, историки Дмитрий Жуков и Юрий Ковтун в известной работе «Русские эсэсовцы» отражают распространенный взгляд, что «борьбу с СССР эсэсовцы понимали как устранение “еврейско-большевистской системы”, использующей различные народы для сохранения своей власти, – что в целом согласовывалось с общей тенденцией германской пропаганды на Восточном фронте… Вместе с тем, поскольку большинство коммунистов относилось к русским, украинцам и белорусам, – война превращалась и в противостояние славянам. Однако это противостояние носило политическую, а не расовую (как в случае с евреями) окраску»[345]. При этом авторы приводят показания генерала Эриха фон дем Бах-Зелевского, главного руководителя СС в Центральной России. Он свидетельствовал, что накануне вторжения в СССР на совещании в замке Вевельсбург Генрих Гиммлер назвал целью войны уничтожение «тридцати миллионов славян». Жуков и Ковтун отмечают, что, по мнению ряда исследователей, Бах-Зелевский исказил слова своего шефа.

Ещё дальше пошёл Марк Солонин, который в книге «Мозгоимение» не только не признал за нацистами наличие заготовленных планов уничтожения славян (раздачу контрацептивов он к таковым не относит), но и вообще посчитал, что число жертв среди советского гражданского населения значительно завышено кремлёвскими пропагандистами. По мнению автора, приписывая нацистам замысел решения «славянского вопроса», Сталин пытался скрыть убыль населения от собственных репрессий. В поддержку своей позиции Солонин рассматривает избранные им документы вермахта антибольшевистской направленности, а также зловещую «Памятку немецкому солдату» с призывом убивать как можно больше русских, которая действительно вызывает большие сомнения в подлинности[346]. Показания Бах-Зелевского автор при этом никак не комментирует.

С другой стороны, историк Александр Дюков в монографии «Русский должен умереть» считает, что свидетельства эсэсовского генерала достоверны, так как согласуются и с жёсткими расистскими заявлениями нацистских элит, и с последующим ходом войны, вовсе не похожей на «рыцарскую» и «благородную». «Тридцать миллионов подлежащих уничтожению советских граждан – такими, согласно показаниям обергруппенфюрера фон дем Бах-Зелевского, были поставленные перед рейхсфюрером СС “специальные задачи”, – пишет историк. – Никогда в истории человечества не планировалось столь масштабных злодеяний; неудивительно, что чудовищную цифру намеченных для уничтожения невинных людей нацистское руководство не осмелилось доверить бумаге, даже будучи полностью уверенным в предстоящей победе». Цель этого геноцида – «расчистка «жизненного пространства» на Востоке, обезлюживание советских земель»[347].

Дюков также справедливо обращает внимание на известное заявление Германа Геринга, которым тот ошарашил в ноябре 1941 года итальянского министра иностранных дел графа Галеаццо Чиано: «В этом году в России умрёт от голода от 20 до 30 миллионов человек. Может быть, даже хорошо, что так произойдёт; ведь некоторые народы необходимо сокращать». «Это были не отвлечённые рассуждения; это был план»[348], – резюмирует Дюков.

Кто же прав? Попробуем свежим взглядом посмотреть на известный нам массив материалов и реконструировать ход мышления нацистских лидеров накануне агрессии в СССР.

Прежде всего обратим внимание на то, что показания генерала СС Бах-Зелевского и знаменитая цитата Геринга, который прорабатывал экономическую эксплуатацию будущих оккупированных территорий, обычно рассматриваются отдельно. Свою роль в этом играет не только разная «специализация» свидетелей, но и то, как они характеризуют своих жертв: Бах-Зелевский говорит именно о славянах с расистским оттенком, которого у Геринга нет. Однако есть и то, что объединяет два высказывания, – практически одна и та же цифра намеченных к ликвидации. Такое единомыслие руководителей разных ведомств наводит на мысль, что хотя бы обоснование названного лимита на истребление циркулировало в кругах высшего нацистского руководства.

Пролить свет на источник цифры в 30 миллионов позволяют документы министерства продовольствия и сельского хозяйства Германии, проанализированные в работах западных историков Кристиана Герлаха[349], Адама Туза[350], Алекса Дж. Кея[351], Кристиана Штрайта[352] и Карела Беркгофа[353].

В мае 1940 года, ещё до взятия Парижа, на стол Гитлера лёг тревожный доклад статс-секретаря министерства продовольствия Герберта Бакке. Чиновник сообщал, что Британия перерезала морские пути снабжения из-за океана, в связи с чем примерно 17,2 миллиона жителей Германии недополучат в этом году продуктов, к которым они привыкли. В следующем докладе Бакке заметил, что если блокада продолжится, то покрыть недостатки зерна в рейхе сможет только Советский Союз. Впрочем, он усомнился, что в данный момент в СССР существуют излишки, какие в своё время экспортировала царская Россия, – ведь с начала XIX века население этой страны значительно выросло. Рассуждая, Бакке сделал двусмысленное замечание: «Необходимые запасы могут быть изысканы только в случае сокращения потребления, возможности чего следует изучить»[354]. Из контекста записки пока неясно, имеет ли Бакке в виду сокращение потребления немцами или советскими гражданами, но очень скоро позиция статс-секретаря полностью прояснится.

10 января 1941 года в канцелярию фюрера пришёл новый доклад Бакке с сообщением, что в наступившем году зерновой дефицит составит около 12–13 миллионов тонн. Спустя три дня на встрече со статс-секретарем Управления по четырёхлетнему плану Эрихом Нойманом Бакке рекомендовал также сократить мясные рационы немцев (что и будет сделано 2 июня). Становилось очевидно: решение вопроса с продовольствием не терпит отлагательств.

Очевидно, что-то в докладах Бакке привлекло Гитлера, и амбициозный статс-секретарь был приглашён в конце января в резиденцию Берхгоф на встречу с фюрером. Стенограммы их беседы не сохранилось, но смотрины явно удались: после аудиенции Бакке становится зримо влиятельнее своего номинального шефа министра Рихарда Вальтера Дарре, получив право обращаться к Гитлеру напрямую. С конца января 1941 года именно этот педантичный карьерист превращается в неформального лидера экономического планирования колонизации СССР и работает в тесной связке с начальником военно-экономического отдела вермахта генералом Георгом Томасом. Именно их аналитика позволяет с точностью установить, что былых излишков зерна в СССР действительно нет. В результате индустриализации городское население Советского Союза увеличилось на 30 миллионов человек. Эти «новые люди» и съедали тот хлеб, который некогда русские регулярно продавали на Запад. Поэтому важной целью войны стало вывести эти «лишние рты» за пределы распределения ресурсов. Как пишет Адам Туз, «чтобы обеспечить немедленную передачу зерновых излишков Украины для германских нужд, требовалось попросту исключить советские города из “пищевой цепочки”. После десяти лет сталинской урбанизации городское население западной части Советского Союза было теперь обречено на смерть»[355].

Из документов до конца неясно, в какой момент впервые была озвучена мысль о том, что эти люди на территории России излишни. Не исключено, что Бакке устно обсуждал это на январской встрече с Гитлером, что было бы естественно для человека, ранее уже допускавшего уничтожение голодом поляков. Однако стенограммы бесед и докладные записки штаба экономического штаба «Ольденбург» с января по апрель включительно фиксируют лишь намерение сократить потребление советских граждан в пользу немцев сначала на 10 %, а потом на 12 %. Вместе с тем мы видим, что постепенно экономистов рейха начинает особо волновать вопрос снабжения вермахта. И судя по всему, именно он становится решающим фактором в пользу геноцида. Немецкая армия в течение нескольких месяцев должна была завоевать громадное пространство и выйти на линию Архангельск – Астрахань. Далее у Германии появлялась возможность нанести удар на Ближнем Востоке, смертельный для «владычицы морей». Между тем анализ советской сети железных дорог показал, что даже если во время боевых действий они останутся в полной сохранности, что маловероятно, то снабжение по ним всё равно не сможет оперативно покрывать все потребности вооружённых сил. Единственный выход заключался в том, чтобы полностью обеспечивать войска вместо советского населения, обрекая его на вымирание.

Этот план и его последствия были откровенно зафиксированы в меморандуме «Ольденбурга» от 2 мая 1941 года, текст которого, скорее всего, принадлежит генералу Томасу.

«1. Продолжать войну можно будет лишь в том случае, если все вооружённые силы Германии на третьем году войны будут снабжаться продовольствием за счёт России.

2. При этом несомненно: если мы сумеем выкачать из страны всё, что нам необходимо, то десятки миллионов людей обречены на голод.

3. Наиболее важен сбор и вывоз урожая масличных культур и приготовленных из них продуктов питания; лишь на втором месте злаковые. Жиры и мясо, видимо, пойдут на продовольственное обеспечение войск»[356].

Исчерпывающую характеристику этому документу дал Адам Туз: «На куда более откровенном языке, чем тот, который когда-либо использовался применительно к еврейскому вопросу, все крупнейшие ведомства германского государства согласовали программу массового убийства, далеко превосходившую ту, которую Гейдриху предстояло озвучить на Ванзейской конференции девять месяцев спустя»[357].

Однако планирование шло далее, и 23 мая 1941 года «Ольденбург» ещё более конкретизировал идеи меморандума. Немецкие войска, согласно новой директиве, должны были блокировать поступление продовольствия из чернозёмной зоны европейской части СССР в нечернозёмные земли, включая – что оговаривалось конкретно – «такие крупные индустриальные центры, как Москва и Ленинград»[358]. Таким образом, мы имеем документальное доказательство, что план голода для жителей города на Неве существовал уже за месяц до начала войны и за четыре месяца до установления блокады. Причём участь горожан из нечернозёмной зоны была для разработчиков плана очевидна.

«Многие десятки миллионов на этой территории станут излишними и умрут или должны будут перебраться в Сибирь. Попытки спасти население от голодной смерти поставками из плодородных областей могут осуществляться только за счёт снабжения Европы. Эти попытки помешают Германии окончить войну, помешают Германии и Европе преодолеть блокаду. Мы должны понимать это со всей ясностью»[359].

Число «излишних» сам Бакке оценивал в 20–30 миллионов человек[360]. Очевидно, что именно из его рассуждений эти цифры перекочевали в беседу графа Чиано с Герингом, который формально руководил экономическим штабом «Восток» и досконально знал все детали планирования.

Влияние плана Бакке на Гиммлера: СС готовы внести свой вклад

Зададимся теперь вопросом: знал ли о плане голода Генрих Гиммлер? Вне всяких сомнений. До сих пор от внимания историков ускользала важнейшая деталь: 10 июня 1941 года рейхсфюрер СС провёл с Бакке специальную встречу для обсуждения эксплуатации будущих оккупированных территорий. И как остроумно заметил Алекс Кей, хотя «Гиммлер владел птицефермой в Мюнхене в конце двадцатых, отнюдь не этот аспект был предметом их разговора»[361]. Вскоре после этой встречи рейхсфюрер выехал на встречу с шефами СС: спустя всего два дня, 12 июня, началось то самое совещание в замке Вевельсбург, на котором Гиммлер заявил высшим чинам «Чёрного ордена», что «целью похода на Россию является сокращение числа славян на тридцать миллионов человек»[362]. Таким образом, он озвучивал тот лимит, который сообщил ему статс-секретарь министерства сельского хозяйства.

Но кто должен был умереть: славяне или лишние рты? Что было мотивом покушения на убийство: экономика или расовые предрассудки? В ответе на этот вопрос мы солидарны с историком Алексом Кеем:

«Акцент [рейхсфюрера] на уничтожении славян показывает, что, хотя в основе плана уморить миллионы голодной смертью лежала экономическая мотивация, именно расовые соображения сняли все сомнения о допустимости такого шага. Невозможно представить подобный консенсус между военной и политической элитой по поводу французского или норвежского населения»[363].

Пусть мы узнали о заявлении Гиммлера не из стенограммы, а со слов генерала Бах-Зелевского в Нюрнберге, прямая связь озвученной цифры с наработками штаба «Ольденбург» (9 июня его переименовали в «Восток»), а Гиммлера – с Бакке делают их более чем убедительными.

Историки, которые сомневаются в правдивости показаний Бах-Зелевского, включая Д. Жукова и И. Ковтуна, не учитывают этой связи. Не учитывают они и ряд других данных. Во-первых, позднее признания генерала не опроверг начальник личного штаба Гиммлера оберстгруппенфюрер СС Карл Вольф, который также присутствовал на совещании в Вевельсбурге[364]. Он поправил Бах-Зелевского лишь в том, что гибель тридцати миллионов была названа не целью, а ожидаемым результатом войны, что, возможно, сильно меняло смысл фразы для Вольфа, но не для потенциальных жертв. Во-вторых, Гиммлер говорил о планах ликвидации славян отнюдь не только в Вевельсбурге. По свидетельству генерал-полковника Фердинанда фон Шёрнера, незадолго до вторжения Германии в СССР рейхсфюрер прибыл в покорённые Афины и во время обеда с офицерами оккупационной немецкой армии публично заявил, что «вскоре предстоит большая война на Востоке, целью которой является вытеснение славян из восточного пространства и колонизация славянских земель немцами. При этом он ориентировал на физическое истребление русских в случае оказания ими сопротивления во время вторжения немцев в пределы России»[365]. Представить, что русские сдадут европейскую часть СССР вообще без борьбы, было невозможно, поэтому оговорку о геноциде как о реакции на сопротивление следует считать обычной нацистской демагогией. Это классическое оправдание принципа избыточного насилия в любой колониальной войне для завоевания жизненного пространства. В связи с этим стоит также напомнить откровенное июльское выступление Гиммлера в Штеттине, где он в своей ксенофобской манере назвал жителей СССР смесью рас и народов, «чьи имена непроизносимы и чья физическая сущность такова, что единственное, что с ними можно сделать, – это расстреливать без всякой жалости и милосердия»[366]. Таким образом, как минимум три независимых источника говорят нам о Генрихе Гиммлере образца мая-июля 1941 года как об убеждённом стороннике геноцида на территории Советского Союза.

Кроме того, мы располагаем свидетельством офицера вермахта Рудольфа-Кристофа фон Герсдорфа (будущего участника покушения на Гитлера в 1944 году), который сообщил впоследствии, что в начале восточной кампании имел разговор с Францем Зиксом, командиром передовой команды «Москва» из айнзацгруппы B. Зикс говорил, что «Гитлер намерен сделать восточной границей империи линию Баку – Сталинград – Москва – Ленинград. Восточнее этой линии вплоть до Урала будет своего рода “дикое поле”. Около тридцати миллионов россиян в этой области будут уничтожены голодом, так как в неё не будут поставляться продукты… Крупные города, Ленинград и Москва, должны быть стёрты с лица земли. Ответственность за исполнение этих мер будет нести начальник СС фон дем Бах-Зелевский»[367]. Речь шла, конечно, о том, что Бах-Зелевский будет нести ответственность не за всю эту программу, а за её поддержку по линии СС.

Совокупность имеющихся данных заставляет серьёзнее отнестись и к другим косвенным свидетельствам вроде тех, что дал на допросе в Риге в 1946 году руководитель СС в районе действия группы армий «Север» Фридрих Еккельн: «Херф сказал мне, со слов фон дем Баха, что фон дем Бах получил от Гиммлера приказание уничтожить 20 миллионов человек на территории Белоруссии и других областей к востоку от неё, по ходу продвижения немецкой армии». Историк Кристиан Герлах заметил, что под юрисдикцию Бах-Зелевского попадала Центральная Россия, а его штаб-квартира должна была в итоге разместиться в Москве. Сам генерал однажды записал, что его «земли» будут простираться от Москвы до самого Урала. Таким образом, большая часть «лесистой зоны», жители которой были обречены в первую очередь, подпадала под его контроль. Этим, вероятно, объясняется то, что именно Бах-Зелевскому досталось уничтожение львиной доли «лишних» тридцати миллионов[368]. Нити этих планов ведут к Генриху Гиммлеру и его диалогу с Бакке от 10 июня.

Впрочем, весь путь Гиммлера как политика и мыслителя вёл именно к этому. Ещё в 1924 году он записал в своём дневнике:

«Только в борьбе со славянством немецкое крестьянство проявит себя и окрепнет, так как будущее – за германским Востоком… Именно на Востоке находятся гигантские территории, приспособленные для сельского хозяйства. Они должны быть заселены потомками наших крестьян, чтобы прекратилась практика, при которой второй и третий сыновья немецкого крестьянина вынуждены переселяться в города для поиска заработка… Как и 600 лет назад, немецкий крестьянин должен чувствовать себя призванным бороться против славянства за обладание и увеличение территории святой матери-земли»[369].

Если Гитлер призывал обойтись с населением Востока как с индейцами, то Гиммлера завораживал другой пример – из собственно немецкой истории. Руководитель «Чёрного ордена» буквально поклонялся древним германским монархам, которые в Средние века осуществили «натиск на Восток» и уничтожили славян в Центральной Европе. Как писал его личный врач Феликс Керстен, «когда Гиммлер стоял рядом с гробницей Генриха I в Кведлинбургском соборе, он, должно быть, поздравлял себя с окончательным завершением той миссии на Востоке, которую начал этот король, а продолжил Генрих Лев. Гиммлер делал всё возможное, чтобы поощрять изучение жизни этих двух правителей; все материалы по ним он знал как свои пять пальцев»[370].

Легенда гласит: Генрих Птицелов (876–936) получил своё прозвище за то, что узнал о своём избрании восточно-франкским королём во время ловли птиц. Однако всю дальнейшую жизнь этот монарх занимался вещами гораздо более серьёзными. Он подчинил своей власти Швабию, Баварию, Лотарингию, выстроил в своих владениях десятки хорошо укреплённых каменных городов, создал тяжеловооружённую конницу, которая позволила разгромить в битве при Рияде непобедимых до того венгров. И наконец, именно он начал покорение полабских славян, заселявших в Средние века огромные пространства к востоку от Эльбы. Птицелов разорил земли гаволян, затем, по сообщению Видукинда Корвейского, напал на племя доленчан и взял их главный город под названием Гана. «Добыча, захваченная в городе, была роздана воинам, все взрослые были убиты, женщины и дети отданы в рабство»[371]. В следующем походе Генрих I дошёл до Праги и заставил чешского князя Вацлава платить ему дань.

Гиммлеру очень нравился этот исторический сценарий. Руководителю расовой политики рейха даже казалось, что между ним и древним монархом существует мистическая связь и что порой он слышит голос короля Генриха, наставляющего его в государственных делах. В честь Генриха Птицелова были названы личные покои Гиммлера в Вевельсбурге. Таким образом, крупный немецкий исследователь СС Хайнц Хёне имел все основания назвать рейхсфюрера «антиславянским мистиком»[372]. В 1936 году по инициативе главы СС Германия пышно отпраздновала тысячу лет со дня смерти удачливого средневекового правителя. Его высокопоставленный поклонник поручил найти останки короля, покоящиеся где-то в Кведлинбургском соборе, и спустя год состоялось их торжественное перезахоронение. Тем временем книжные магазины Германии наводнили книги о короле Генрихе, прославлявшие его завоевательную политику. Так, нацистский публицист Франц Линдтке разразился многостраничным панегириком в адрес Птицелова, уверяя читателей, что его деятельность готовила создание «большого германского государства на Востоке»[373]. На пропаганду образа работали и постановки вагнеровского «Лоэнгрина», где король Генрих является одним из ключевых персонажей.

Вторым кумиром Гиммлера, чей культ он последовательно насаждал, был саксонский и баварский герцог из рода Вельфов Генрих Лев. По словам переводчика СС Евгения Долльмана, «сердце рейхсфюрера безраздельно принадлежало ему»[374]. А Керстен добавлял: «Гиммлер знает о его жизни чуть ли не больше, чем кто-либо другой, и считает предпринятую Генрихом колонизацию востока за одно из величайших достижений в германской истории»[375]. Схожей точки зрения на эту историческую фигуру придерживался и Розенберг. Вдвоем они ввели герцога Льва в число неприкасаемых героев Германии: этот статус, в частности, отразился в остроумной, но раздражённой дневниковой записи Геббельса: «Какой-то перемудрец докопался, что Иоганн Штраус на одну восьмую еврей. Я запретил это разглашать. Во-первых, это не доказано, во-вторых, я не позволю снять все сливки с немецкой культуры. В конце концов, из нашей истории останутся только Видукинд, Генрих Лев и Розенберг»[376]. Из Брауншвейгского собора, где был похоронен знаменитый герцог, гитлеровцы изгнали протестантов и превратили храм с гробницей Льва в «национальное святилище».

Генрих Лев вышел на историческую арену спустя два века после смерти Птицелова. За эти столетия полабские славяне успели ревизовать достижения Генриха I, освободиться от немецкого владычества и фактически прекратить процесс христианизации своих земель. Последнее весьма беспокоило Святой престол, и в 1147 году папа Евгений III издал буллу, которая уравняла крестовый поход в земли славян со Вторым крестовым походом в Святую землю. Идеологом нашествия в Полабье стал влиятельный учитель понтифика Бернар Клервоский, который бросил крестоносцам ясный лозунг: «Окрестить или истребить».

Восемнадцатилетний Генрих Лев не отправился воевать к стенам Иерусалима, как его недруг – германский король Конрад III, а предпочёл поход в страну по соседству. Собрав огромное войско, два лидера «христового воинства» – Генрих и Альбрехт Медведь – перешли Эльбу и вторглись в земли славян с разных сторон, но быстрых успехов не снискали. В итоге кампания закончилась спорно: крестили славян более чем символически, зато дань наложили немалую (за это Лев удостоился замечания средневекового хрониста Гельмольда фон Бозау, что про деньги он вспоминал чаще, чем про Господа)[377]. Однако спустя тринадцать лет повзрослевший Лев обрушил на славян карательный удар такой мощи, что, по рассказу «Славянской хроники», «вся земля бодричей и соседние области, принадлежавшие Бодрицкому государству, из-за непрерывных войн, особенно же войны последней, по милости господа, всегда укрепляющего десницу благочестивого герцога, были целиком обращены в пустыню. И если ещё оставались какие-нибудь последние обломки от народа славянского, то вследствие недостатка в хлебе и запустения полей они были настолько изнурены от голода, что вынуждены были толпами уходить к поморянам или в Данию, а те безжалостно продавали их полонам, сорабам и богемцам»[378].

То же писал Гельмольд и об Альбрехте Медведе, который вторгся в земли гаволян-лютичей, взял их столицу Бранибор (славянское «Бранный бор») и основал на завоёванных территориях маркграфство Бранденбургское: «Он поработил всю землю брежан, стодорян и многих других народов, обитающих на Гаволе и Альбии, и усмирил имевшихся среди них мятежников. Наконец, когда славяне мало-помалу стали убывать, он послал в Траектум и в края по Рейну, а потом к тем, кто живёт у океана и страдает от суровости моря, а именно к голландцам, зеландцам и фландрийцам, и вывел из всех этих стран весьма много народа и поселил их в славянских городах и селениях. И весьма окрепли от прихода этих поселенцев епископства Бранденбургское и Гавельбургское, так как увеличилось количество церквей и выросли сильно десятины…

Когда бог одарил герцога нашего и других государей счастьем и победой, славяне частью перебиты, частью изгнаны, а сюда пришли выведенные от пределов океана народы сильные и бесчисленные и получили славянские земли, и построили города и церкви, и разбогатели сверх всякой меры»[379].

Эти строки хроники не были для Гиммлера древним преданием – они были руководством к действию. Завоевание Востока, истребление и изгнание русских, украинцев, белорусов, поляков не лежало за пределами его воображения. Ведь подобное однажды уже произошло, и только немногие современные немцы, не читавшие старинных текстов Адама Бременского, Саксона Грамматика или Гельмольда фон Бозау, осознавали, что восемьсот лет назад Мекленбург назывался Велиградом, Ольденбург – Старгородом, а Бранденбург – Бранибором.

К слову, за культом «натиска на Восток» внимательно следили в СССР и не питали никаких иллюзий по этому поводу. В начале 1939 года знаменитый историк-наполеоновед, академик Евгений Тарле в статье «Восточное пространство и фашистская геополитика» сделал абсолютно точный анализ: «“Не Карл Великий, а Видукинд, не Фридрих Барбаросса, а Генрих Лев!” – восклицает Альфред Розенберг (именно он, Розенберг, первый дал этот тон современной гитлеровской медиевистике!)… Всё это стоит в теснейшей связи с основным мотивом: и в прошлом, и в настоящем, и в будущем Германии дороги и нужны люди, которые вели её на Восток, на завоевание “восточного пространства”. И “душевная субстанция” германского народа самоутверждалась, как вещают нам фашистские “геополитики”, и в будущем должна самоутверждаться именно в процессе “весёлой, свежей, благочестивой войны против Востока” (em fri-scher, fromnier, frohlicher Krieg)»[380]. Не укрылся от учёного и характер этой будущей войны: «Они полагают, что истинный “геополитик” должен стремиться к овладению именно только землёй, а вовсе не населением, которое на этой земле живёт. Это население должно быть без потери времени выведено в расход, ибо оно может в дальнейшем лишь испортить чистоту расы северных… светлокудрых германских победителей»[381]. Таким образом, планы Гиммлера и его фюрера были для Тарле вполне очевидны.

Многолетний апостол культа «натиска на Восток», неизбежно сопряжённого с «освобождением» земли для «народов сильных и бесчисленных», рейхсфюрер СС считал себя кем-то вроде нового Генриха Льва. Он вполне воспринял и дополнительные практические аргументы Бакке, и конкретизированный статс-секретарем лимит на уничтожение. Адам Туз пишет, что «вступая на территорию СССР, вермахт имел намерения, связанные не с одной, а сразу с двумя программами массового убийства»[382]. Учёный предполагает, что холокост и план голода были разными программами. Хотя после Ванзейского совещания это будет действительно так, на наш взгляд, есть основания полагать, что перед 22 июня 1941 года программа уничтожения была одна, разнообразными оказались лишь её формы. Войска СС и айнзацкоманды должны были эффективно дополнять стратегию голода, устраняя бесполезное для колонизаторов население.

Убийство советских военнопленных как следствие плана Бакке

После того как план Бакке был принят Герингом и Гитлером, состоялось совещание военно-экономического штаба «Восток» с представителями верховного командования вермахта (ОКВ) и верховного командования сухопутных войск (ОКХ). На нём генерал Томас довел до сведения ответственных чинов экономическую необходимость полностью снабжать армию за счёт оккупированной страны и организовать немедленный вывоз ресурсов из «продовольственных зон». Интересы местного населения предлагалось не учитывать. После совещания соответствующие директивы были спущены вниз по войскам.

Первыми жертвами этих директив, составленных в соответствии с планом Бакке, стали советские военнопленные. Экономические теоретики заведомо обрекли их на голодное вымирание. Примером распоряжения-приговора может быть приказ по 11-й армии из группы армий «Юг», где подчеркивалось, что военнопленные должны получать продовольствие «в зависимости от его наличия», а пищевая ценность продовольствия при полной затрате труда должна составлять 1300 килокалорий. В тыловом районе группы армий «Центр» эта ценность максимально достигала 700 килокалорий. То есть, как справедливо отмечает Кристиан Штрайт, «рационы были значительно ниже прожиточного минимума»[383]. Если учесть, что средние показатели калорийности, рекомендуемые для взрослого мужчины, – это 3400 килокалорий при обычных физических нагрузках и 2800 при низких, то речь заведомо шла о покушении на массовое убийство.

6 августа 1941 года ОКХ определило общие нормы для всех групп армий в 2200 килокалорий для работающих пленных и в 2000 – для неработающих, что несколько замедляло истощение узников, но не меняло их положение принципиально: смертность просто растягивалась во времени. Следующая директива ОКХ ярко отразила социал-дарвинистские принципы «экономической целесообразности», которым вермахт был вовсе не чужд. 21 октября генерал-квартирмейстер Эдуард Вагнер издал директиву, согласно которой паёк неработающих пленных должен быть снижен до 1483 килокалорий[384]. Зато работающим питание немного улучшили: занятые на обычных работах стали получать 2187 килокалорий в день, а занятые на тяжёлых работах – 2411[385]. Так производилась «отбраковка» ослабевших. Правда, уже спустя месяц, когда армия серьёзно ощутила недостаток рабочей силы, нормы вновь повысились. 26 ноября Вагнер ввёл диапазон калорийности для всех категорий военнопленных от 2335 до 2540 килокалорий в день[386].

Прибытие пленных в стационарные лагеря (шталаги), за которое отвечало уже ОКВ, а именно Общее управление вооружённых сил во главе с генералом Германом Рейнеке, ничего не меняло в политике питания. Здесь действовали аналогичные, а осенью 1941 года и более жестокие директивы: согласно приказу Рейнеке от 8 октября 1941 года, рацион советского военнопленного, занятого на работах, составлял 894 килокалории, незанятого – 660 килокалорий[387]. Очевидно, подобная политика автоматически означала очень высокую смертность, чего нацистские военные чиновники не могли не понимать. Увеличение норм до 2500 килокалорий произошло только в конце 1941 года из-за необходимости использовать узников на работах в военной промышленности. Однако в апреле 1942-го эти рационы были вновь снижены.

Следует принять во внимание, что между директивами и их исполнением всегда существовал некоторый зазор. Откровенно заниженные рационы и вообще распоряжения об особом отношении к советским военнопленным на местах домысливались как намёк на то, что церемониться с русскими не нужно вообще. Как пишет Арон Шнеер, «при взятии в плен немцы, как правило, не кормили пленных в течение первых дней, заставляя голодать до целой недели, желая подавить волю, стремление к сопротивлению, добиться покорности, предотвратить попытки к бегству»[388]. Военнопленный Леонид Котляр вспоминал: «До Николаева немцы гнали нас целую неделю. За всё это время нам ни разу не дали ничего поесть, даже символически. Чем мы кормились? Ягодами паслена, кукурузным початком, случайно найденным у дороги… Однажды прямо у нас под ногами оказались подсолнечные жмыхи, которые на Украине называют макухой. Я умудрился набрать довольно много макухи, оказавшейся почти единственной едой для меня и моих товарищей в лагере»[389].

Далее несчастные могли получать раз в день суп из лебеды, баланду с картофельными очистками, гнилую капусту, опилочный хлеб или жом (отбросы сахарного производства). Употребление суррогатов часто вызывало болезни желудка с сильнейшими болями, обрекавшими человека на жуткие мучения. В гомельском концлагере, где существовал лазарет и работал русский врач Аникеев, попытались спасать пленных, изготовив 300 алюминиевых «выскребалок»: ими из прямой кишки узников вычищали экскременты из остатков вредоносной пищи[390]. Однако это был лишь частный случай: большинство заболевших умирало в невообразимых страданиях. Те, кому доставалась более-менее естественная пища, всё равно не имели возможности насытиться: люди были вынуждены есть траву, дождевых червей, древесную кору и в итоге рано или поздно оказывались на пороге смерти.

Обезумев от голода, многие теряли человеческий облик. Известный в будущем военный писатель Константин Воробьёв стал свидетелем жуткой сцены, когда истощённые военнопленные разорвали на куски ещё живую лошадь. Впоследствии он описал этот эпизод в художественном произведении, степень достоверности которого, однако, высока:

«Может, я первый из всех увидел тогда, как от ворот в глубь лагеря заковыляла на трёх ногах белая лошадь. Она понуждалась к складу, у которого я сидел, но недалеко от поленницы попятилась назад, споткнулась и заржала – трубно и длинно, и к ней тогда половодно хлынула колонна пленных…

Это продолжалось долго – смятённая поваль, крики и стоны, а потом появился Васюков. Полы его шинели были тёмными, и в руках он держал какой-то блестящий розовый пласт. Он окликнул меня, как вдогон издали, и я приподнял руку.

– Тимоху искал, – рыдающе сказал он. А после вот лошадиную лёгкую достал. Она совсем… совсем тёплая»[391].

В целом, как чётко резюмировал Арон Шнеер, «режим, установленный в немецких лагерях для советских военнопленных в 1941 г. и до конца 1942 г., гарантировал… голодную смерть»[392]. Но голод был не единственной причиной высокой смертности. В первую очередь ему «помогали» издевательские условия содержания. Многие пересылочные лагеря представляли собой всего лишь оцепленную территорию под открытым небом. Но и шталаги тоже были не готовы к приёму военнопленных. Впоследствии Курт фон Эстеррейх, начальник Данцигского военного округа, объяснил это тем, что в марте 1941 года генерал Рейнеке на специальном совещании намекнул: если крытые бараки не будут построены в срок, русских можно разместить и на земле[393]. Результатом этой оговорки стало то, что из девятнадцати намечаемых шталагов только в семи возвели сооружения для содержания пленников. Естественно, несчастным никто не выдавал одеяла или тёплую одежду, не было подготовлено душевых или уборных. Антисанитария становилась причиной быстрого распространения болезней, включая сыпной тиф, унесший жизни нескольких десятков тысяч. Кроме того, заключённые часто подвергались побоям и моральным издевательствам. Альфред Розенберг сообщал Кейтелю, что среди персонала лагерей можно было слышать рассуждения: «Чем больше пленных умрёт, тем лучше для нас»[394].

Довольно типичную картину рисует донесение агента НКВД с оккупированной территории Ленинградской области в декабре 1941 года о лагере в Красногвардейске (Гатчине).

«Положение заключённых исключительно тяжёлое. Большинство считает себя обречёнными на медленную и мучительную смерть…

Продолжительность рабочего дня до 14 часов. Руководят работами на поле и в лесу финны и эстонцы. Обращение с заключёнными зверское, за малейшую провинность избивают до смерти (отстал от строя, не во время вышел из казармы и т. д.), например, 50-летнего старика Щеголева заставили выгружать тяжёлые снаряды, когда он начал отставать, то был избит палками.

Более слабых заключённых, которые уже не способны работать, на глазах у всех расстреливают, например 22.XI – в лесу недалеко от аэродрома были расстреляны 3 человека, 24.XI – там же расстрелян 1 человек.

В последнее время работы для всех заключённых не хватало, ту часть заключённых, которая остаётся, выгоняют из казармы и заставляют целый день бегать по кругу во дворе, отставших избивают палками.

В результате бесчеловечного обращения, тяжёлых условий работы и плохого питания в лагере ежедневно умирают до 30 человек. 25.XI – только утром из казармы вынесли 7 трупов. Больным никакой медицинской помощи не оказывается.

Заключённым один раз в день утром дают небольшой кусок хлеба-суррогата и после окончания работы воду.

В помещении, где содержатся заключённые, отсутствует какое-либо оборудование. Спят на голом полу, при разбитых стёклах. Питаются прямо на полу или на улице. Воды в помещении нет»[395].

Отметим также, что множество убийств было совершено во время этапирования. Ветеран вермахта Нойфер вспоминал: «…пленных вели пешком через Смоленск. Я часто проезжал по этому участку. Придорожные канавы были полны пристреленных русских. То есть проезжать на машине было страшно»[396]. Константин Воробьёв, попавший в плен под Клином в декабре 1941 года, писал: «В эти дни немцы не били пленных. Только убивали! Убивали за поднятый окурок на дороге. Убивали, чтобы тут же стащить с мёртвого шапку и валенки. Убивали за голодное пошатывание в строю на этапе. Убивали за стон от нестерпимой боли в ранах. Убивали ради спортивного интереса, и стреляли не парами и пятерками, а большими этапными группами, целыми сотнями – из пулемётов и пистолетов-автоматов!»[397] Бесправность узников действительно провоцировала массовые убийства. Как сообщает современник-историк, «одно из самых массовых убийств советских военнопленных во время этапа произошло 17–18 октября 1941 г. на участке дороги Ярцево – Смоленск. Немецкие конвоиры без всякого повода расстреливали, сжигали военнопленных, загоняя их в стоявшие у дороги разбитые советские танки, которые поливались горючим. Пытавшихся выскочить из горящих танков тут же добивали выстрелом в голову. Ряды и фланги колонны “равнялись” автоматными и пулемётными очередями. Немецкие танки давили их гусеницами»[398].

Впрочем, гибельными были и сами условия этапа. Командир легиона «Валлония» Леон Дегрелль писал в мемуарах, что «по дороге на фронт они каждый день бегали смотреть на эшелоны с военнопленными»[399]. Зачем они это делали, Дегрелль не разъясняет; очевидно, ожидали от доведённых до безумия людей некоего шоу. Если так, то их ожидания были удовлетворены. «Сотни тысяч пленных… – пишет Дегрелль, – вынуждены были стоять на ногах до 3 недель. Питались они лишь тем, что можно было найти рядом с путями. Многие из этих азиатов были привезены прямо из диких степей. Они предпочитали глодать ребра калмыков или татар, но не умереть с голода. На одной из станций я видел, как несколько пленных рылись в земле. Они вытаскивали красных извивающихся червяков длиной около 6 дюймов и глотали их. Эти пожиратели червяков даже причмокивали от удовольствия»[400]. Характерно, что никаких слов сожаления или сочувствия к этим людям мы у Дегрелля не находим. Он и через много лет после войны был начисто лишён рефлексии на тему, как причмокивал бы он сам, проведя три недели в стоячем положении и без куска хлеба.

Однако менее хладнокровные ветераны вермахта вспоминали пересылку советских военнопленных как чудовищное явление. Нойфер, чью прямую речь анализировали Зайкель и Вельцер, говорил: «Перевозка русских в тыл от Вязьмы из её окрестностей была ужасной»[401]. Его сосед Раймон подтверждал: «Ужасно. То есть действительно, я сам был свидетелем транспортировки из Коростине почти до Львова. Их выгоняли из вагонов как животных – ударами палок, чтоб они оставались в строю, когда их вели на водопой. На станциях там были такие корыта, и они бросались на них как звери и пили воду. Затем им давали чуть-чуть поесть. Затем опять загоняли в вагоны, а именно – по 60–70 человек в один вагон для перевозки скота. На каждой остановке они вытаскивали по 10 мертвых, потому что люди задыхались от недостатка кислорода. Я это слышал. Я ехал в железнодорожном вагоне лагерной охраны и спросил фельдфебеля – студента, человека в очках, который был интеллектуалом: “Сколько времени вы уже это делаете?” “Ну, я занимаюсь этим 4 недели. Но я долго так не выдержу, мне надо уйти, я больше этого не вынесу”»[402].

Сами немцы оправдывали происходящее тем, что СССР не подписал Женевскую конвенцию 1929 года о военнопленных. В своей пропаганде германское руководство пыталось представить дело так, что Советский Союз вообще не признает нормы международного права и потому его солдаты не могут рассчитывать на цивилизованное отношение. Эти утверждения стоит проанализировать подробно.

В первую очередь необходимо заявить, что Кремль действительно не присоединился к Женевскому соглашению о военнопленных. Означало ли это, однако, что большевики априори исходили из принципа «пленных не брать»? На этот вопрос можно однозначно ответить отрицательно. Причиной неприсоединения к конвенции было несоответствие некоторых её статей духу советского государства и права. В 1931 году СССР принял и ратифицировал собственное Положение о военнопленных, которое в основных статьях повторяло Женевскую конвенцию. В нем, однако, были и отличия: отсутствовали льготы для офицерского состава, воспрещалось денщичество, принималась выплата жалованья для всех военнопленных, а не только для офицеров, военнопленным из рабочего класса разрешались политические объединения, военнопленные разных национальностей могли содержаться в одном месте. Тем не менее установленный режим содержания пленных принципиально не отличался от женевского, поэтому справедливым кажется замечание советского юридического эксперта Малицкого о том, что с таким документом «принцип взаимности может быть распространён без ущерба как для СССР, так и для отдельных военнопленных»[403]. То есть в момент ратификации этого акта советское правительство имело основания считать, что в случае войны Положение будет восприниматься как гарантия обращения с военнопленными согласно международным законам.

Важнейший для нашей темы прецедент дала советско-финская война 1939–1940 годов. Финляндия, так же как и СССР, не являлась страной-подписантом Женевского соглашения 1929 года. Несмотря на это, «как только в ноябре 1939 года начались боевые действия на финско-советской границе, Суоми заявила через Международный Красный Крест, что будет придерживаться основных норм ведения войны, выработанных мировым сообществом»[404]. И действительно, в целом оба противника соблюдали эти нормы, в частности по отношению к военнопленным. Так, автор специальной работы на данную тему Д.Д. Фролов отмечает, что не обнаружил ни одного факта расстрела финских военнослужащих при пленении в ходе Зимней войны. По словам учёного, с обеих сторон «в приёмных пунктах и лагерях были созданы хотя и не совсем хорошие, но более или менее приемлемые санитарно-бытовые условия. И не случайно в лагерях для военнопленных не было эпидемических заболеваний»[405]. Таким образом, государства считали себя обязанными соблюдать базовые правовые законы, равно как и основные гуманистические императивы и не присоединяясь к Женевской конвенции 1929 года.

Из этого примера видно, что Женевская конвенция носила дополняющий и конкретизирующий характер к нормам международного права, которые продолжали действовать и без её ратификации. В первую очередь речь шла о естественном праве пленного на жизнь. Наиболее чётко принцип этого права ещё в эпоху Просвещения сформулировал Жан-Жак Руссо в трактате «Об общественном договоре»[406]: «Если целью войны является разрушение вражеского Государства, то победитель вправе убивать его защитников, пока у них в руках оружие; но как только они бросают оружие и сдаются, переставая таким образом быть врагами или орудиями врага, они вновь становятся просто людьми, и победитель не имеет более никакого права на их жизнь»[407]. Этот принцип был признан всеми цивилизованными государствами и применялся уже в войнах XIX века, оформляясь внутренним законодательством или двусторонними соглашениями.

Кроме того, Женевская конвенция не отменяла всех предшествующих документов о законах и обычаях войны, в первую очередь Гаагскую конвенцию 1907 года, где имелась обширная часть об отношении к военнопленным. О готовности соблюдать соглашение в Гааге на принципах взаимности нарком иностранных дел СССР Вячеслав Молотов сообщил германскому правительству через нейтральную Швецию 17 июля 1941 года, а всем правительствам, с которыми у СССР были дипломатические отношения, – 8 августа 1941 года (впоследствии он подтвердил это в ноте НКИД от 25 ноября 1941 года, а 27 апреля 1942 года сообщил, что СССР выполняет правила Гаагской конвенции де-факто)[408]. Помимо этого 1 июля 1941 года Советский Союз ратифицировал новое внутреннее Положение о военнопленных, которое ещё более сближалось с Женевской конвенцией[409]. Наконец, 25 ноября 1941 года СССР в ответ на запрос Соединённых Штатов Америки объявил, что, не подписывая Женевскую конвенцию, он солидаризируется со всеми её положениями и принципами, кроме одного пункта статьи 9, который декларирует разделение военнопленных по национальному признаку и этим противоречит Конституции СССР[410].

Шаги Советского Союза были направлены на опровержение нацистской пропаганды и вынуждали Берлин реагировать. В ответ на предложение взаимно соблюдать Гаагскую конвенцию 1907 года немецкий МИД в августе 1941 года агрессивно ответил, что Германия, само собой разумеется, соблюдает международное право и что это Советский Союз запятнал себя зверскими расправами над пленными и его войска утратили право считаться армией цивилизованного государства. Чтобы вести разговор о соглашении, если оно возможно, СССР должен сначала доказать, что желает и обладает возможностями изменить своё отношение к немецким военнопленным[411].

Очевидно, эта германская нота носила двуличный характер. Как мы видели выше, руководство рейха заведомо приняло решение о том, что нормы международного права не относятся к советским военнопленным; уверение, что эти нормы повсеместно соблюдаются, было откровенным обманом. Что касается убийств немецких военнопленных Красной армией, то они действительно имели место, но, во-первых, не в таких количествах, как пыталась представить немецкая сторона, а во-вторых, как справедливо замечает Штрайт, в основном это были акты возмездия за исполнение преступных приказов немцами[412].

Неискренность нацистской дипломатии ярко высвечивает коллизия с протестом юридического эксперта ОКХ, сотрудника абвера Хельмута Джеймса графа фон Мольтке. Будущий участник антигитлеровского заговора Мольтке в начале осени подготовил аналитическую записку о положении пленных, а его шеф адмирал Вильгельм Канарис 15 сентября 1941 года подал её от своего имени Кейтелю. До сведения ОКВ доводилось, что между Германией и СССР действуют основные положения общего международного права об обращении с военнопленными. «Эти последние сложились с XVIII столетия в том направлении, что военный плен не является ни местью, ни наказанием, а только мерой предосторожности, единственная цель которой заключается в том, чтобы воспрепятствовать военнопленным в дальнейшем участвовать в войне. Это основное положение развилось в связи с господствующим во всех армиях воззрением, что с военной точки зрения недопустимо убивать или увечить беззащитных»[413]. Фон Мольтке и Канарис указывали, что «имеющиеся в приложении № 1 распоряжения об обращении с советскими военнопленными исходят, как это видно из вступительных фраз, из совершенно иных предпосылок»[414]. Очень важно, что абвер обращал внимание ОКВ на выгодные отличия советского законодательства: «В приложении № 2 приводится перевод русского закона о военнопленных, который соответствует основным положениям общего международного права и более того – положениям Женевского соглашения о военнопленных»[415]. Авторы записки оговаривались в духе господствующих у нацистской элиты представлений, что «этот закон, бесспорно, не соблюдается русскими войсками на фронте, тем не менее и русский закон, и немецкие распоряжения предназначены главным образом для глубокого тыла. Если даже русский закон вряд ли соблюдается в русском глубоком тылу, то всё же остаётся опасность, что немецкие распоряжения попадут в руки вражеской пропаганды и будут последней противопоставлены русскому закону»[416]. Таким образом, командование ОКВ получило экспертную оценку о том, что общее международное право продолжает защищать жизнь военнопленных и без подписания Женевской конвенции их государством. Знало оно и о том, что в СССР существует адекватное внутреннее Положение о военнопленных. Тем не менее Кейтель игнорировал доводы Мольтке и Канариса, мотивируя это тем, что сейчас речь идёт не о рыцарской войне, а об уничтожении мировоззрения[417].

Важное свидетельство того, какая судьба уготована советским пленным, – полное отсутствие их учёта ОКВ до января 1942 года, надёжно установленное Штрайтом[418]. Это показывает связь действий нацистов с классической практикой поселенческой колонизации: этих людей для завоевателей как бы не существовало, поэтому ни их жизнь, ни их смерть не имело смысла отражать в документах. Особое, колониальное, отношение выразилось и в чудовищном факте клеймения красноармейцев, которое во всех цивилизованных странах если и применялось в середине XX века, то исключительно к скоту. Тем не менее в январе 1942 года ОКВ предписало «каждому советскому военнопленному нанести ляписом клеймо на внутренней стороне левого предплечья». Однако вскоре тип клейма был изменен: оно приобрело «форму острого угла примерно в 40 градусов с длиной сторон в 1 сантиметр, расположенного острием кверху, которое ставится на левой ягодице на расстоянии ладони от заднего прохода»[419]. Наконец, факт вопиющий: нацисты охотно использовали советских военнопленных как материал для бесчеловечных медицинских опытов. Описание одного из них сохранилось в показаниях Вальтера Неффа, санитара, служившего в концлагере Дахау при докторе Зигмунде Рашере, изучавшем влияние холода на тело.

«Это был самый худший из всех экспериментов, которые когда-либо проводились. Из тюремного барака привели двух русских офицеров. Рашер приказал раздеть их и сунуть в чан с ледяной водой. Хотя обычно испытуемые теряли сознание уже через шестьдесят минут, однако оба русских находились в полном сознании и по прошествии двух с половиной часов. Все просьбы к Рашеру усыпить их были тщетны. Примерно к концу третьего часа один из русских сказал другому: “Товарищ, скажи офицеру, чтобы пристрелил нас”. Другой ответил, что он не ждёт пощады “от этой фашистской собаки”. Оба пожали друг другу руки со словами: “Прощай, товарищ”… Эти слова были переведены Рашеру молодым поляком, хотя и в несколько иной форме. Рашер вышел в свой кабинет. Молодой поляк хотел было тут же усыпить хлороформом двух мучеников, но Рашер вскоре вернулся и, выхватив пистолет, пригрозил нам… Опыт продолжался не менее пяти часов, прежде чем наступила смерть»[420].

Отметим, что, столкнувшись с необходимостью вуалировать политику уничтожения, в августе 1941 года Германия неофициально пустила представителей Международного Красного Креста в специально подготовленный к их приезду показательный лагерь Хаммерштайн и передала им список из 297 фамилий советских пленных. Список этот был подготовлен очень небрежно: в нём отсутствовали имена и отчества, указания воинского звания, места рождения, сведения о состоянии здоровья военнопленных, что произвело крайне отталкивающее впечатление на советскую сторону. Однако лицемерность нацистского руководства лучше всего иллюстрирует другой факт. Заигрывая с Красным Крестом, Германия ровно в то же время готовилась к испытаниям массового истребления людей с помощью газа циклон Б. Список из Хаммерштайна пришёл в Москву 29 августа 1941 года, а 3 сентября в Освенциме были впервые уничтожены методом газации 600 советских военнопленных и 250 поляков. Вскоре циклоном Б истребили следующую группу в 900 красноармейцев.

«Русских заставили раздеться в коридоре, и они совершенно спокойно вошли в морг, так как им было сказано, что будет проведена санобработка против вшей… Дверь заперли и через отверстия пустили газ. Как долго длилось убийство, я не знаю. Некоторое время ещё был слышен зуммер. При пуске кто-то крикнул: “Газ”, в ответ раздался вой и стук в обе двери. Но они выдержали напор. Только через несколько часов открыли и проветрили. Я впервые увидел трупы погибших от газового удушения в таком количестве. Мне сделалось не по себе до дрожи, хотя я представлял себе смерть от газа ещё хуже. Я полагал, что это мучительная смерть от удушья. Но трупы были без каких-либо признаков судорог. Как мне объяснили врачи, синильная кислота действует парализующе на лёгкие, и это воздействие настолько внезапное и сильное, что дело не доходит до явлений удушья, как это имеет место при применении светильного газа или при откачке кислорода из воздуха. Об уничтожении русских военнопленных я тогда не задумывался. Было приказано, и я должен был выполнять приказ»[421], – так рассказывал об этом впоследствии комендант Освенцима Рудольф Хёсс.

В начале января 1942 года фюрер отверг предложение Красного Креста о дальнейшем составлении списков военнопленных с красноречивой мотивацией. «Первая причина заключается в том, что он [Гитлер] не желает, чтобы в войсках на Восточном фронте сложилось мнение, что в случае их пленения русскими с ними будут обращаться согласно договору. Вторая причина состоит в том, что из сравнения имён русских военнопленных русское правительство может установить, что в живых остались далеко не все из попавших в руки немецких солдат».

Установить это было бы нетрудно: к этому моменту в лагерях погибли почти два миллиона человек. Всего же за годы войны в немецком плену, только по официальным документированным данным, умертвили 3 миллиона 300 тысяч советских военнопленных, то есть 57 % от общего числа[422]. Однако эта цифра неокончательна: она не полностью учитывает гибель советских пленных в 1941 году, которая во многих случаях просто не отражалась в документах. Думается, что точнее цифры А. Даллина и В. Земскова, оценивавших число жертв немецкого плена в 3,8 или 3,9 миллиона человек. Людей убивали голодом, дикими условиями содержания, неоказанием помощи, непосильным трудом, моральными издевательствами, газом и садистскими экспериментами. При этом цели уничтожить всех военнопленных поголовно нацисты, конечно, не ставили; речь шла скорее о прореживании, экстремальном социал-дарвинистском естественном отборе, в результате которого выжившие получали право работать на «Тысячелетний рейх». Впрочем, главным фактором торможения этой программы стал срыв гитлеровского блицкрига. Одержать победу по плану «Барбаросса» не удалось – Восточный фронт, наоборот, поглощал всё больше и больше живой силы. Рейху катастрофически не хватало рабочих рук. Это заставило Гитлера принять решение о более рациональном использовании военнопленных СССР. О тех, кто уже погиб из-за его бесчеловечной политики, фюрер просто не думал. Здесь действовал старый принцип «они были бесполезны и все умерли». Но теперь они понадобились – и можно было позаботиться о том, чтобы поддержать их жизни, во всяком случае на период их полезности. Практику уничтожения стоило перенести на тех, кто менее нужен и более опасен «для Великой Германии».