Октавиус

Спустившись вниз, я вышел в холл, где мы всегда обедали. Все молча сидели на своих местах, ожидая меня. На столе стояли три хрустальных канделябра, сверкающая латка в виде плывущей утки, темная бутылка вина, серебряные столовые приборы, разложенные вокруг тарелок, блюдо с фруктами. Во главе стола в массивном кресле из черного дерева восседал мой отец, облаченный в камзол. Напротив него сидела мать в вечернем платье, а между ними расположился Дэнис с большим белым бантом на шее. Лицо отца было необычайно бледным, с заострившимися скулами и ввалившимися глазами; мать выглядела чрезвычайно усталой; брат был явно чем-то взволнован и, уставившись в стол, нервно теребил край скатерти…

Я поздоровался со всеми и присел на свое место напротив Дэниса. Мы, сложив руки, произнесли короткую молитву, после чего приступили к трапезе. Бета открыла крышку латки, и по зале поплыл щекочущий аромат жареного гуся и печеных яблок. По собственному обыкновению ни на кого не глядя, она ловко разрезала птицу и разложила по тарелкам, после чего, наполнила каждому бокал. На некоторое время повисло тягостное молчание, и в предчувствии чего-то нехорошего, что должно было произойти вот-вот, я неторопливо поднес край своего бокала к губам и отпил глоток, ощутив кисловатый привкус.

Отец положил вилку, которую держал в руках, на край тарелки и, откинувшись на спинку кресла, медленно, но достаточно громко и четко произнес:

– Сегодня у нас произошла катастрофа. В десять часов вечера в доках вспыхнул пожар, охвативший наши склады, куда только сегодня утром привезли товар, в который я вложил практически всю наличность. Страховой договор с компанией «Рука в руке» я не успел подписать, и весь товар погиб в огне. Там остался только пепел – все, чем теперь владеет моя компания. Сегодняшний пожар уничтожил все наше будущее, и мы полностью разорены…

С этими словами он поочередно обвел потускневшим взглядом нас, после чего продолжил:

– По условиям заключенных договоров, за срыв сделки я обязан заплатить неустойку. Причем никого не волнуют ни экономические, ни политические, ни природные катаклизмы. И чтобы на старости лет мне не попасть в долговую тюрьму, нам придется не только выложить все наши сбережения, с адским трудом накопленные мной за все эти годы, но и избавиться от всего движимого и недвижимого имущества. Мы должны будем продать даже этот дом, в котором мы сейчас сидим. И спасибо за это мы скажем тебе, Ричард О’Нилл – мой родной сын, на которого я возлагал столько надежд…

Я спокойно смотрел в свою тарелку, равнодушно пережевывая мясо – оно было явно жестковато.

– Да-да, я говорю про тебя, Ричард О’Нилл! – почти крикнул отец и так хлопнул ладонью по столу, что зазвенели стоящие на нем приборы и даже невозмутимая Бета вздрогнула и, казалось, в первый раз осмысленно посмотрела на него.

– Если бы ты не валял дурака все эти годы, то уже давно получил бы капитанский патент, как все твои товарищи, с которыми ты вместе учился и которые уже давно плавают и ведут свободную торговлю. – Отец, все более расходясь, начал махать в воздухе ножом, описывая им фантастические зигзаги. – С моим делом я всегда ходил по лезвию ножа – только так я смог получать прибыль, и всячески пытался предупредить этот день, который сегодня настал. Да, я не скопил достаточно денег, чтобы купить собственное судно, но я сделал все, чтобы ты получил прекрасное морское образование. Если бы ты сейчас был капитаном торгового судна, то поверь – положение наше было бы не столь катастрофическое. Да, нам пришлось бы несладко, но благодаря твоему капитанскому патенту мы смогли бы уже сами вывозить товар из-за моря, не завися ни от каких чертовых негоциантов! И в итоге мы бы не только вновь поднялись, но и разбогатели бы еще больше и потом смогли бы купить собственное судно! Я устроил тебя в престижную академию, не жалея сил оплачивал твое обучение – и что же делал ты?! Вместо того чтобы взяться за ум, ты погряз в пьянстве и разврате, проматывая столь тяжело зарабатываемые мной деньги с кабацкими шлюхами, что и продолжал делать до сегодняшнего дня! Но теперь все кончено, Ричард О’Нилл! Сегодня я рассчитал почти всю прислугу, в том числе и мистера Тобиса – гувернёра твоего родного брата Дэниса! А через месяц мы вынуждены будем ютиться в жалкой лачуге посреди грязных трущоб среди нищих и воров! Твоя мать должна будет стать прачкой и до гробовой доски стирать грязное белье, твой родной брат Дэнис будет чистить башмаки на улицах, а я до конца своих дней буду латать дырявые ведра при свете дешевой свечи. А сам ты, Ричард О’Нилл, завтра будешь взашей вытолкан с академии! Да, именно оттуда, где ты держался всё это время только потому, что мне пришлось платить за то, чтобы тебя ни вышвырнули вон. И выбрось из головы мысль, что тебя возьмут приказчиком даже в самую захудалую лавку! Ты пойдешь грязным носильщиком в порт – там из тебя быстро выбьют кабацкую дурь и весь твой гонор… Или же, еще вернее, станешь водоносом и до конца жизни будешь таскать на горбу мокрый бочонок по ливерпульским улицам! Да, это будет вполне достойной платой тебе за все твое наплевательское разгильдяйство…

Задыхаясь от переполнявшего его гнева, отец, весь пунцовый, бросил нож на стол, и тот, звякнув о столешницу, сверкнул и упал на пол. Молчаливая Бета сразу же сорвалась с места, чтобы поднять его. Я молчал, дабы понять, куда отец ведет русло разговора, и не мешал ему в этом занятии. До этого момента он должен был в итоге дойти сам.

Тут в разговор вмешалась мать – она никогда не имела привычки лезть в мужские разговоры, и только лишь когда обстановка накалялась до такого момента, что грозила разразиться бурей, мать позволяла себе вмешаться, да и то только для того, чтобы развести враждующие стороны.

– Джордж, – сказала она мягко, обращаясь к отцу. – Ведь мы же можем сами зафрахтовать судно и тогда возить товары независимо ни от кого…

Даже в минуты самой горячей ярости, в которую он впадал крайне редко, отец никогда не набрасывался на мать (даже если та и была виновата). Так вышло и на этот раз, хотя по промелькнувшей у него по лицу тени было видно, насколько бесполезным было предложение человека, мало сведущего в его делах, – это вызвало у него только усиление раздражения.

– Джил, – грустно вздохнул он в ответ. – Сумма неустоек, по моим подсчетам, вышла такая, что, даже продав все, что у нас есть, мы все равно выйдем хоть почти по нулям, но должниками. Кто на таких условиях согласится хотя бы просто дать нам взаймы, не говоря уж о том, чтобы взять ссуду? Этот вариант мог бы пройти даже при самом худом раскладе, но при одном условии: если бы твой дорогой сын, которого ты так ревностно защищала все эти годы, вероятно, надеясь, что на него снизойдет вдруг озарение, был сейчас пусть даже и не капитаном, а хотя бы квартирмейстером, но не болтающимся по портовым кабакам беспутным повесой…

По-видимому, голос матери подействовал на него успокаивающе, так как его собственный постепенно стал тише, и он почти уже спокойным тоном произнес:

– Да, больше всех виноват я сам, что в свое время не взял его в шоры как следует. Да посмотрите только на него – сидит себе как ни в чем не бывало и с лицом праведника жует свою пищу, как будто у него в банке хранится не менее тридцати тысяч фунтов стерлингов. Ему и сейчас глубоко плевать на то, что происходит с нами… Или, может, ты собрался делать фальшивые деньги? А может быть, обзавелся связями в Адмиралтействе или Вест-Индской компании? Ответь нам, Ричард…

– Я сделаю предложение Элизабет, – ответил я. – Она давно уже ждет его, и мне осталось только сказать ей об этом. Я долго колебался, но сейчас понял, что час пришел.

В ответ отец презрительно усмехнулся, но по разом изменившейся его интонации я понял, что попал в цель. За столом установилась мгновенная тишина. Мать с каким-то удивлением бросила на меня взгляд – для нее это было явной неожиданностью. Дэнис с идиотской ухмылкой уставился к себе в тарелку. Безучастная ко всему Бета вновь подошла к столу, чтобы вновь наполнить наши опустевшие бокалы.

– И как ты собираешься это сделать? – поинтересовался отец. – Да, еще до недавнего времени для старика ты был вполне допустимым кандидатом на руку его дочери. Но теперь, когда все наслышаны о моем банкротстве в не меньшей степени, чем о твоих подвигах, он скорее закроет перед тобой дверь, точно так же как раньше готов был закрыть глаза на все, что ты вытворял.

– Я сделаю предложение Элизабет, а не ее отцу, – ответил я. – И секрета тут нет никакого: стоит только ей топнуть ножкой, как он полезет доставать луну с неба для единственной своей отрады.

Тон отца стал ровным, и я понял, что он несколько успокоился, когда осознал, что разговор перешел в нужное русло. Узнав о том, что я встречаюсь с Элизабет, он очень положительно отнесся к этому факту и в дальнейшем всячески старался поддержать мои начинания. В самом деле, такое знакомство было бы весьма выгодно нашей семье, а теперь превращалось в единственный шанс нашего, и прежде всего его, спасения от надвигающейся нищеты.

– Старику Блейку далеко еще до маразма, – ответил отец. – А раз так, то неужели ты думаешь, что его дворянские корни позволят ему, чтобы с помощью любви к его дочери его самого слепо вели, как барана?! Да старик согласится, чтобы его вздернули на виселице, нежели переступит хоть через один из своих принципов, которые для него выше всяких законов.

– Ты предлагаешь мне отказаться от этого? – спросил я, хотя прекрасно знал, что отец уже удовлетворился, сделав из меня то, что было нужно, и теперь занимался лишь шлифовкой.

– Вовсе нет, – ответил он, отправляя в рот первый кусок давно уже остывшего гуся. – Я даже рад, что ты наконец-то войдешь хоть в какие-то рамки и наконец-то принял первое правильное в своей жизни решение. Просто теперь все будет не так легко, как представлялось тебе раньше…

Он залпом опрокинул свой бокал вина, словно поднял сам с собой тост, и, утерев салфеткой усы, продолжил:

– Завтра Блейк дает у себя званый вечер, на который приглашены сливки общества, и, судя по всему, ты в числе приглашенных…

Здесь он мог и впрямь гордиться собственной проницательностью – не далее, как позавчера я получил от Элизабет письмо, в котором она жаждала видеть меня на вышеупомянутом мероприятии.

– Ты должен произвести на старика впечатление, дабы понравиться ему, – продолжил отец. – А это будет очень непросто, если учесть, какую память ты оставил о себе, и то, что ты теперь больше не из обеспеченной семьи.

– Я уверен в Элизабет, – ответил я. – А это уже полпути – она доконает старика. Что же касается всяких слухов, то, кто держал надо мной свечку, пусть сам явится и расскажет обо всем ему.

– Больше всего на свете ценятся сплетни, – промолвил отец. – Ими можно измазать, как заправским дегтем. И отмыться от них тяжелее, чем от чего-либо другого. Блейк всегда очень внимательно прислушивается к сплетням, другое дело, что он всегда пытается с их помощью отыскать истину про того, о ком их плетут.

И зачастую его ожидания бывают с лихвой оправданы. Твоя задача – предстать перед ним в сияющем свете, рассеивающем все темные пятна твоей и без того подмоченной донельзя репутации.

Мрачная атмосфера безнадежности, возможно, под влиянием уже изрядного количества выпитого, значительно разрядилась, и все, включая даже Бету, разом почувствовали облегчение. Возможно, что отец и не до конца был полон уверенности в успехе предстоящего предприятия, но появившаяся у него надежда подействовала на него живительным образом.

Для меня же это было единственным шансом откупиться, как от своего долга Уильямсу, так и случае, если с Мулан я потерплю полное фиаско. В последнем я сомневался самым сильным образом, но не учитывать такой вариант тоже было бы глупо, и моя свадьба послужила бы надежной защитой против всяких невзгод. При умелой манипуляции с Элизабет старик Блейк сам того не ведая оплатил бы все мои долги. Кому как ни мне было хорошо известно какие средства он, даже не глядя, выделял по первому же капризу своей дочери…

Дальнейший обед прошел в почти непринужденной обстановке. Мать, которая симпатизировала Элизабет, была неимоверно довольна, что я наконец-то решил стать серьезным и повзрослел; отец же, менее далекий от оптимизма, больше молчал, лишь время от времени подводя итог убыткам и сетуя на лихие времена. Я не испытывал особого желания долго засиживаться за столом и вскоре покинул их, вновь поднявшись в свою комнату. Сел в кресло у камина и, набив табаком трубку, задумчиво закурил. Дело предстояло нешуточное.

Элизабет влюбилась в меня с первого же взгляда, когда мы совершенно случайно познакомились с ней на одном из вечеров. А когда выяснилось, что наши отцы – давние знакомые, то удивлению нашему предела не было. Когда-то в юности мой отец служил с Блейком на одном и том же торговом корабле. Они ходили в страны Океании и как-то раз даже попали в плен к малайским пиратам. Мой отец спас ему жизнь, когда при побеге их лодка перевернулась, попав в сильный шторм. Они стали настолько близкими друзьями, что я был помолвлен с Элизабет еще во младенчестве. Но потом их дороги по какой-то разошлись, и с тех пор они не только не встречались, но даже не поддерживали между собой контакта. Отец говорил, что они поссорились из-за пустяка, но помолвка по какой-то причине так и не была расторгнута. Вот почему я до сих пор имел честь быть знакомым с этим джентльменом только лишь в раннем детстве. И о помолвке с его дочерью я узнал совсем недавно, и то из уст своего отца…

Но старик Блейк стал и в самом деле серьезной помехой для нас. Да, Элизабет была его единственной наследницей, но настоящим хозяином положения был он – и мог выдать замуж свою дочь за кого только ни пожелал бы, даже не спрашивая согласия последней. Другое дело, что он то ли не хотел навязывать Элизабет свою волю, то ли просто не нашел еще достойного, по своему усмотрению, жениха – словом, пока не торопился с этим делом. А вот попробовать найти того человека, который смог бы войти в доверие к этому старому дьяволу, вряд ли кто-нибудь мог решиться. Я еще нигде не слышал, чтобы старик отозвался хоть о ком-то с положительной стороны. И хотя лично сам я совершенно не помнил этого господина, но хорошо представлял себе эту личность. Много неприятных минут предстоит мне завтра испытать…

Рональд Блейк

Утром я встал довольно поздно – гораздо позже обычного. Голова все еще потрескивала от вчерашнего. Гордон принес мне в комнату умывальные принадлежности. Я ополоснул лицо и руки ледяной водой, и более или менее пришел в себя. За завтраком все были необыкновенно молчаливы и проронили всего лишь пару-тройку слов. Каждый был погружен в какие-то свои думы и бесконечно проворачивал в своей голове предстоящую встречу со стариком Блейком. Безусловно, меня ему представит Элизабет, однако это вряд ли особо расположит ко мне старого сухаря.

Я долго возился в шкафу, выбирая себе туалет, и не меньшее время провертелся возле зеркала, прикидывая то так, то эдак. В итоге выбрал синий жюстокор с перламутровыми пуговицами, бриджи и туфли с белыми чулками. Это было скромно, неброско, но выразительно, модно и, самое главное, в чисто английском стиле. Во всяком случае, я точно знал фанатическую приверженность Блейка исконно английским традициям: он ненавидел французское, испанское, а также германское, вместе взятое. Однако в то же время предпочитал во всем строгость и отсутствие всяческих излишеств, так что первый взгляд, брошенный на меня, должен если уж не вызвать расположение ко мне, то, во всяком случае, и не произвести отрицательного впечатления. Любовь с первого взгляда вызвать трудно, но вот неприязнь можно запросто – и, в отличие от первой, вторая проходит за гораздо больший срок. И, как в случае с любовью, от ненависти ее точно так же отделяет лишь один шаг.

Я вновь посмотрелся в зеркало и, не найдя в своем облике больше изъянов, вышел из комнаты, прихватив со стола шляпу. Внизу Гордон подал мне кафтан и последний писк нынешней моды – тонкую тросточку с серебряным набалдашником. Облачившись в дорожное, я в последний раз взглянул на провожавших меня домашних, сгрудившихся возле входа на лестницу. Было полное впечатление, что они провожают меня если не на каторгу, то уж точно на войну. Мать, подойдя ко мне, молча перекрестила меня и поцеловала на прощанье. Отец окинул меня довольно хмурым взглядом, из которого следовало, что он также поддержал мой наряд и пожелал удачи. Даже Дэнис держался с какой-то необычайной для него выправкой и впервые в жизни был застегнут на все пуговицы. Слов было сказано крайне мало – все прекрасно понимали, что от исхода сегодняшнего вечера зависит наше будущее. Я посмотрел на часы, молча кивнул головой и вышел на улицу…

Через полчаса я уже неуклюже вылез из колымаги и, кинув извозчику шиллинг сверх положенного, направился к Блейкли-холлу. Это был большой трехэтажный особняк в стиле барокко, стоявший на громадной парковой территории и окруженный изящной чугунной оградой. Остановившись перед воротами, я назвался привратнику и немедленно был пропущен через калитку на гравийную дорожку, ведущую к парадному входу. Элизабет уже нетерпеливо ждала меня там и, увидев, просияла улыбкой. Подобрав свои юбки, она подлетела ко мне и, обвив руками шею, приникла в жадном поцелуе. Взяв под руку, она потянула меня в большой зал, где уже было много народу. Высокие мраморные стены, огромные окна от пола до потолка, тяжелые хрустальные люстры, паркет из дорогих пород дерева, лепной потолок – этот дом мог вполне претендовать на звание дворца, словно лишний раз подчеркивая статус своего хозяина. Этот человек также присутствовал в зале и, хотя ничем особым не выделялся на фоне окружающих, сразу же обращал на себя внимание своим положением.

Стариком, как называли его за глаза практически все, с первого взгляда его нельзя было назвать. В свои семьдесят с лишним он выглядел на все пятьдесят, и, только присмотревшись повнимательнее, можно было определить истинный его возраст. Высокая, сухая словно кость фигура, прямая осанка, вздернутый подбородок – все выражало собой непоколебимую приверженность старым порядкам. Однако облачен он был в черный приталенный фрак с белым галстуком, что говорило: он отнюдь не является сторонником устаревших вещей и взглядов и старается идти в ногу со временем. Его широкое, открытое лицо имело на удивление мало морщин, но молодым также не казалось. Глубокие, грубые складки, практически полное отсутствие переносицы и нависшие густые брови придавали его лицу весьма отталкивающее выражение. А его маленькие злые глазки, подозрительно пронизывающие собеседника, говорили о том, что даже среди близких друзей у него не было человека, которому он мог бы всецело доверять, и являлись прямым зеркалом, отражавшим характер. Таков был отец Элизабет – Рональд Блейк, богатый вдовец и промышленник, о котором мне иной раз приходилось слышать.

Выходец из захудалого и обедневшего дворянского рода, он уже на склоне лет сумел поставить свое лесопильное производство на одной из верфей, которое развивалось с потрясающей скоростью. Блейк стоял в компании четырех довольно известных персон, одной из которых был граф Эдуард Глайд, по всей видимости, с супругой, а другой – бывший член парламента, находящийся ныне в отставке, – лорд Гуго Хьюз, также с дамой. Оба они, как и Блейк, были глубокими стариками, но по сравнению с ним выглядели сущими развалинами. А их почти отмершие по-нынешнему времени кафтаны с золотой вышивкой, кружевные воротнички и более чем нелепые старомодные парики только усиливали это впечатление, словно подчеркивая отчужденность этих людей от новой эпохи.

– Господа, – коротко присела в реверансе Элизабет, как только мы подошли к ним, – позвольте представить вам моего давнего знакомого. Ричард О’Нилл.

Все пятеро с любопытством уставились на меня. Прежде всего я проследил за реакцией самого Блейка и понял, что первый шаг был сделан верно. По одежке я был встречен хорошо. Блейк протянул мне руку, и я почувствовал, насколько крепкое у него пожатие. Остальные ответили мне только пустыми улыбками, после чего все вновь вернулись к своим разговорам, практически полностью забыв о моем существовании.

Впрочем, в следующую же секунду и Элизабет совершенно забыла о них, так как объявили первый танец – котильон, и она потащила меня на середину залы. Кружась в танце, она, счастливо улыбаясь, прижималась ко мне. Я, время от времени наклоняясь к ее ушку, шептал ей всякую дребедень, но за время танца успел увидеть все, что мне было нужно. Блейк со своими товарищами предпочли танцам отменный коньяк, дамы покинули их по каким-то неизвестным делам, и они оказались полностью предоставлены сами себе. Вопреки моим ожиданиям, ни Блейк, ни оба его высоких друга даже не думали как-то изолироваться от всех. Наоборот, каждый из гостей мог свободно присесть к ним и совершенно непринужденно поддержать их разговор. По всей вероятности, они просто чесали языки, что существенно облегчало мою задачу, так как уже не нужно было искать особого предлога, дабы подсесть к ним. Но буквально через несколько секунд я сделал еще одно открытие, которое существенно мне не понравилось.

Среди гостей присутствовал Стентон, которого я сначала не разглядел в общей толпе. Он также был в кругу друзей Элизабет и также имел на нее виды. Однако до сих пор на первом месте для нее был я, но теперь из нас двоих сыном богача являлся он – и это могло оказаться сильным препятствием, когда дело коснется решения со стороны Блейка. Не знаю, как Блейк относился к нему, но я весьма насторожился этим. К счастью, он также узнал меня и, судя по всему, тоже был очень недоволен моим присутствием. Стоило только мне отвлечься во время перерыва, как он ловко увел Элизабет, вытащив ее на следующий танец – чем только сыграл на руку мне. Я словно невзначай присел к компании Блейка и прислушался к их разговору, который они вели довольно громко. Между ними разгорелся безусловно дружеский, но очень пылкий спор – они обсуждали знаменитый бой «Ройял Джорджа» с двумя французскими линкорами.

Раскрасневшийся от дебатов Блейк (он никогда не позволял себе перебрать алкоголя) яростно доказывал своим двум оппонентам какую-то свою точку зрения относительно причин столь блестящей победы «корабля адмиралов». Но никак не мог одержать победы, что, судя по всему, было для него очень досадно. Я хорошо знал тему битвы в Кибероне и, выждав момент, умело ввинтился в разговор, сразу же приняв сторону Блейка. В довольно дерзких нотах я выразил свою точку зрения и немедленно обосновал ее, выдвинув парочку тезисов из Бугеровской «Теории корабля». Спустя несколько секунд я уже был своим в их споре, и мы с Блейком наголову разгромили обоих.

Разумеется, ни о каких обидах, несмотря на явный пыл, и речи не могло быть, но надувшийся индюком лорд Хьюз чванливо отошел в сторону и заговорил с какими-то пожилыми дамами. Глайд также отлучился куда-то, и мы остались с Блейком один на один. Он явно был удовлетворен победой – тщеславия, несмотря ни на что, ему было не занимать.

– Отличная победа, молодой человек! – сказал он, обращаясь ко мне. – Ловко мы их разделали! Теперь они надолго запомнят, как связываться со старым морским волком Рональдом Блейком!

Я подмигнул разносившему шампанское слуге, оказавшемуся поблизости как нельзя кстати, и сказал, обращаясь к Блейку:

– Тогда предлагаю поднять тост за такое событие.

– И то верно, – ответил он, взяв с подноса два бокала и протягивая один мне. – Это хорошая идея. Удивительно и в то же время приятно видеть столь хорошо просвещенного молодого человека. Нечасто встретишь подобное.

– Каждый истинный патриот своей страны должен знать и гордиться историей ее славных побед, – ответил я. – За старую Англию. За короля Георга.

Мы чокнулись, и я немного отпил из своего бокала. Еще один шаг был сделан – разговор завязался, и я скосил глаза на Стентона. Он по-прежнему с головой был увлечен Элизабет, но я мало был взволнован этим событием, так как знал, что условия нашего пари он помнил назубок и побоится даже бросить намек на что-либо подобное. Сейчас я чувствовал, что старик заинтересовался мною и вот-вот начнет прощупывать в своей самой прескверной манере – тогда горе будет, если ему удастся найти во мне хоть какую-то слабость.

– Вот теперь каким стал сын почтенного Джорджа О’Нилла! Давненько уже не видел вас, ох давненько! Эх, годы наши – иной раз просто завидую вам, молодым… Как вам моя дочь, не разочаровала еще?

Разумеется, что насчет Элизабет мне волноваться не приходилось – я как мог расписал ее красоту, изысканные манеры и удивительное воспитание. Это весьма польстило старику, и настроен он стал ко мне совсем дружески, что, правда, еще не значило абсолютно ничего.

– Вижу, что и вы неравнодушны к Элизабет, – сказал он, прекрасно зная, что именно я и есть главный претендент на руку его дочери, так как еще совсем недавно был не против нашей помолвки.

– Сомневаюсь, что есть на свете мужчина, который был бы равнодушен к такой леди, – ответил я. – Если только, конечно, он в здравом рассудке.

– У моей дочери огромное количество поклонников, – ответил Блейк. – Однако место подле нее займет только действительно достойный человек.

– Полагаю, что недостойных людей в вашем доме просто не может находиться, – я показал рукой на публику в зале, – недостойным личностям вход сюда попросту заказан.

– Это верно. В моем доме бывает много известных людей, – Блейк допил свой бокал и поставил его на стол. – И достойный человек – это не только тот, кто хорош собой, обладает галантными манерами и умеет хорошо танцевать…

Последнее было сказано с явным намеком, что было вполне в духе Блейка, однако я и ухом не повел на его провокацию, равнодушно допивая свое шампанское.

– А дочь моя еще слишком юна, дабы руководствоваться пока чем-то другим, кроме пылкости собственных чувств, – продолжил он. – И я как человек, для которого юношеские порывы души остались уже в далеком прошлом, и как всякий любящий отец желаю ей только добра и поэтому приложу все усилия по помощи в выборе действительно достойного ее мужа.

– Это верно, – теперь в свою очередь сделал выпад я. – Среди дворян тоже попадаются отъявленные проходимцы. Тут надо быть крайне осторожным. Достойный же человек обладает многими качествами. И одно из главных – это его независимость или ее приобретение.

– Это вы правильно заметили, – ответил Блейк. – Если кто-либо зависит от кого-либо или чего-либо, то он и принадлежит кому-либо или чему-либо, только не самому себе. А участь такого человека крайне незавидна. Во всяком случае, такому человеку точно не место возле Элизабет.

– Абсолютно с вами согласен, – ответил я, но тут к нам подлетела сама Элизабет, раскрасневшаяся от негодования, и довольно крепко ухватила меня за руку.

– Ричард! – воскликнула она, от гнева сверкая глазами. – Ты совсем оставил меня и, вероятно, успел забыть о моем существовании? Значит, ты сегодня пришел только для того, чтобы вдоволь наговориться?! Хорошо, значит можешь тогда… – О, простите, простите! – я мгновенно встал с места и, аккуратно взяв Элизабет за пальчики правой руки, повел на танец, кивнув Блейку.

Когда нам вновь удалось вернуться, он был уже не один. Рядом с ним снова сидел лорд Гуго Хьюз, сэр Глайд, их жены, и, что самое неприятное, к ним присоединился Стентон. Видимо, он тоже сообразил, куда дует ветер, и теперь сам навязался в их общество. Однако нескольких минут было достаточно, чтобы понять, что карта его бита. По всей вероятности, он весьма неудачно попытался блеснуть умом, а потом начал открыто льстить Блейку, чем окончательно оттолкнул всех. Даже невозмутимый Глайд поглядывал на него с нескрываемым раздражением.

Пылкая Элизабет скоро соскучилась от наших разговоров и вскоре исчезла в общем водовороте, пожилые дамы также покинули нас. Выдержка была тоже не свойственна Стентону, и, как я и предполагал, долго он усидеть на одном месте не смог: в течение всего последующего вечера он то подсаживался к нам, то убегал вновь. Остальные гости также время от времени подсаживались к нам, но довольно скоро опять уходили, так что можно с уверенностью сказать, что оставшийся вечер мы провели вчетвером. Я уже упоминал, что никаких серьезных разговоров они не вели, просто говоря обо всем, витавшем в воздухе, – и надо сказать, что нет ничего ужаснее, чем сидеть, слушая старческую болтовню о болячках и разных политических глупостях. Скоро уши у меня начали просто вянуть, однако я сидел, внимательно отслеживая нити разговора, и предпочитал молчать, но довольно часто ненадолго вмешивался в беседу. В итоге и мне начали задавать некоторые вопросы, на которые я столь же осторожно давал ответы. К концу вечера голова у меня самым настоящим образом распухла от услышанного за все это время, но зато я был полноправным участником их диспутов.

Гости потихоньку стали разъезжаться, и я наконец-то отдал себя в полноправное распоряжение Элизабет. Она была неимоверно обижена на меня за более чем явное обделение вниманием в такой вечер, который она рассчитывала провести сугубо с моей персоной, однако высказанные мной опасения по поводу ее отца быстро поставили все на свои места. Элизабет, вопреки устоявшемуся мнению Рональда, была весьма смышленой для своих лет и быстро поняла ситуацию – разумеется, она тоже хорошо знала о банкротстве моего отца и о своей невозможности идти поперек слова отца собственного. Зато теперь никто не мог помешать нам остаться хоть на краткое время наедине, чем мы и решили воспользоваться, быстро поднявшись на второй этаж.

Мы уже проскользнули в коридор, ведущий к комнате Элизабет, когда именно там натолкнулись на Рональда Блейка. Он сидел в одном из кресел и курил короткую американскую трубку. При виде нас у него в глазах мелькнула усмешка, он вытащил трубку изо рта и произнес:

– А вы и впрямь прыткий молодой человек. Значит, Элизабет не преувеличивала, рассказывая про вас столь интересные истории. Да, узнаю в вас вашего отца, по молодости мы с ним попадали в разные истории.

Элизабет покраснела до корней волос, необычайно смутившись, а я, даже глазом не моргнув, нарочно приобнял ее за талию.

– Оливер Стентон также поведал про вас много интересного. Да и не только он один, – продолжил Блейк. – И, по всей видимости, теперь я убеждаюсь, что это тоже истина.

Я ожидал от Стентона какой-нибудь пакости, и ожидания меня не обманули.

– Он сказал, что я карточный шулер? – удивился я.

– Вы игрок, – ответил Блейк, – причем заядлый. И проводите очень много времени за карточным столом в компании сынков богатых отцов, сорящих чужими деньгами направо и налево.

– Не сорящих, а проигрывающих, – отозвался я. – И хороший куш из них осел в моих карманах. Безусловно, Стентон отомстил мне за свой проигрыш недельной давности, когда был наголову разбит мною в партии в покер. Надо же было ему хоть как-то потешить себя после этого.

– Я слышал, что вы сами недавно поставили на кон крупную сумму, – продолжил Блейк.

– Мелочность не мой стиль, – ответил я. – Я либо играю на деньги (тут я особо выделил это слово), либо не играю вообще.

– А не хотите ли сыграть со мной в покер, – спросил вдруг Рональд. – В покер – скверную игру для шулеров, вполне справедливо считающуюся в высшем обществе проявлением самого дурного вкуса. И в которую, надо заметить, втайне напропалую дуется большая часть этого самого общества.

– Вызов принят, – ответил я. – Берегитесь, сэр Рональд, ибо я знаю, что давно хочет Элизабет. Так что, опасаюсь, мне, а не вам выпадет честь купить ей эту вещицу…

– В субботу, в двенадцать часов я буду ожидать вас в своем кабинете, – Рональд встал и протянул мне руку. – До свидания, сэр Ричард Львиное Сердце. Боюсь, что в воскресенье ваш отец будет очень недоволен вами…

Галлахер

Вернувшись домой, я первым делом успокоил домашних и прежде всего отца.

– Сэр Блейк пригласил меня на карточный поединок, – сказал я. – В эту субботу.

– Рональд Блейк отменный игрок, – сказал отец. – Будь осторожен. Но это хорошо…

От переживаний, очевидно, разыгравшихся сразу же после моего отъезда, он имел совсем больной вид: лицо его было белым как бумага, под глазами легли круги, щеки ввалились – казалось, он постарел лет на двадцать. Но теперь отец, видно, успокоился и отправился наверх спать. Мама так и осталась сидеть за столом, вышивая какой-то узор на платке. Так она всегда делала, когда за что-то переживала. Я подошел и, нагнувшись, поцеловал ее.

– Ах, Ричард, – грустно сказала она с тихим упреком. – Твой бедный отец совсем изнервничался. Он так переживает за наше будущее. Якоб каждый час носит ему успокоительное. Может, тебе все-таки следовало бы послушать его и закончить учиться. Был бы сейчас капитаном какого-нибудь корабля. А так все эти игры до добра не доведут…

– Все будет в порядке, мама, – ответил я. – Меня еще не отчислили, благо папа заплатил задолго. Я вскоре продолжу обучение. А Элизабет славная девушка, и у нас будет все, чего бы мы только ни захотели.

В ответ мама лишь устало улыбнулась – по-видимому, в успех моего предприятия она, зная не понаслышке характер сэра Рональда, верила с трудом.

Я поднялся наверх и вошел в свою жарко натопленную комнату. Там было тихо и темно, лишь грудой углей тлели дрова в камине, озаряя все зловеще-багровым, колеблющимся светом. Я зажег свечи в канделябре и, не раздеваясь, присел за стол. Элизабет была отнюдь не такой простушкой, какой хотела казаться. Несомненно, она, прожужжав все уши своему отцу про меня, специально устроила мне эту встречу с ним без лишних свидетелей, во время которой я, может, и не показал себя блестяще, но, во всяком случае, точно не ударил в грязь лицом. Я достал свою трубку и, примяв пальцем табак в ней, прикурил прямо от свечи…

Очевидно, из всех друзей Элизабет, приглашенных на этот вечер, Рональд Блейк ждал именно мою персону – это я понял сразу же, как только увидел его. Не нужно было иметь семь пядей во лбу, дабы понять, что пригласил он меня в субботу отнюдь не для того, чтобы лично оценить уровень моего мастерства в азартных играх. Разговор пойдет непосредственно об Элизабет и будет очень серьезным…

Выпуская изо рта и ноздрей табачный дым, я принялся мерить шагами комнату. Как верно тогда подметил мой отец, репутация моя не была идеально чистой, но вместе с тем на моем счету не было ничего вопиющего. О самом Рональде злые языки тоже всякое поговаривали, однако до сих пор он был в обществе очень уважаемым человеком. Но то сэр Рональд Блейк – человек пускай из захудалого, но дворянского рода, довольно успешный делец, владелец крупного деревообрабатывающего производства, а то я – безвестный молодой человек из семьи разорившегося торговца-посредника. Интересно, что ему еще мог наговорить эта свинья Стентон? Зная его характер, я ожидал от него всякого. Ну ничего, суббота все покажет…

Вечером следующего дня я, возвращаясь домой, нес с собой несколько рулонов чертежей рангоута. Скоро должен был состояться экзамен по теории корабля, который я провалил, и теперь подходил второй срок, а познания мои в этом вопросе весьма прихрамывали. Одно хорошо, что хоть по математике шел я вполне прилично, да и по всем остальным дисциплинам все вроде было ничего, исключая науку морскую, которая также держала меня до сих пор на берегу. Уже года как полтора я должен был закончить эту проклятую академию, куда чуть ли не силой засунул меня отец. Ну ничего, женюсь на Элизабет – и прощай эта каторга! Пока же придется подналечь на учебу, дабы не вылететь прочь – негоже портить в глазах сэра Рональда свою и так не слишком блестящую репутацию.

Неожиданно я натолкнулся на Стентона – он вылетел на меня практически из-за угла.

– О, сэр Ричард – покоритель женских сердец, – поприветствовал он меня. – Зайдем в «Корону», пропустим по кружке…

– Угощаешь? – ехидно спросил я, мысленно врезав ему кулаком в глаз. Ничего, это за мной не заржавеет, а пока пускай думает, что на коне. Так будет лучше.

Через минуту мы уже сидели за грубым деревянным столом, а высокая, дородная Элис тяжко бухнула перед нами на стол две огромные кружки темного пива. Кокетливо улыбнувшись нам, она повернулась и пошла обратно к стойке. Это была моя давняя знакомая, полную обнаженную грудь которой я столько раз тискал в крохотной каморке прямо на чердаке этого заведения. И сейчас я не удержался и ласково ущипнул из-под стола ее упругий зад. Она чуть дернулась и, полуобернувшись, шутливо замахнулась на меня пухлой рукой.