Помоги проекту - поделись книгой:
Эрнест Марцелл
Оctavius
ОКТАВИУС. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Ливерпуль. Июль 1761 года
– Принесите бумагу и чернила, – сказал Уильямс, откидываясь на спинку стула. Глядя на меня своими тусклыми серыми глазами с темного, покрытого морщинами лица, он рассмеялся, обнажая коричневые мелкие зубы. Длинные седые волосы его, выбиваясь из-под длиннополой старой шляпы, прилипали к мокрому вспотевшему лбу. В свои сорок семь лет он выглядел на все шестьдесят, и в эту минуту его возраст, казалось, еще увеличился, несмотря на распиравшую его изнутри злобную радость. Еще минуту назад он мог лишиться целой тысячи фунтов стерлингов, проиграв ее мне в вист. Однако в этот раз удача была не на моей стороне. Черт меня дернул сесть играть с этим проклятым контрабандистом, по которому уже давно плакала виселица.
С ним я познакомился неделю назад в дешевом припортовом трактире «Искристый кремень». В это заведение я иногда заглядывал, когда финансово сидел практически на мели. И, надо сказать, что наше первое знакомство произошло опять же за карточным столом. Это был владелец брига, занимавшегося контрабандой опиума сначала в Китай, но потом по каким-то причинам переключившегося на Константинополь, куда он совершал регулярные рейсы. Там, по-видимому, у него все было на мази, так как он даже здесь, в Ливерпуле, ходил в сопровождении двух громадных бородатых османов. Эти слуги неотступно следовали за ним и были готовы отрезать голову любому, кто дерзнет перечить их хозяину. Знакомство наше началось с того, что он первый заговорил со мной у барной стойки о необычайно холодной погоде, стоящей на улице. Я охотно поддержал беседу, и мы в итоге быстро подружились, после чего он словно бы невзначай предложил мне совершенно по-дружески сыграть на пустячную сумму…
После этого дня с Уильямсом я играл довольно часто и постоянно был в выигрыше. Будучи из рук вон плохим игроком (так я был уверен до сегодняшнего вечера), он всегда проигрывал мне, но по мелочам. Сначала ставки были по шиллингу, потом постепенно поднялись до фунтов. Денег, по всей видимости, у Уильямса было немало, так как он сразу же выплачивал мне свои постоянные проигрыши. Я стал считать его честным человеком – и совсем осмелел после того, как он проиграл мне аж десять фунтов сразу, и сегодня отважно откликнулся на его предложение поставить целую тысячу. Теперь же я не мог поверить своим глазам – как от внезапного его умения мастерски играть, так и от перемен, в один миг произошедших с ним. И куда только исчезло все его дружелюбие?! Передо мной был уже совершенно другой человек – враждебно настроенный и коварный. Начисто проигнорировав мою обиду по поводу отказа поверить мне на слово, он приказал писать расписку, откровенно намекнув, что не привык церемониться с должниками. Стоявшие за его спиной слуги ни на миг не заставляли сомневаться в серьезности его намерения. Один из них принес бумагу, и я написал расписку в двух экземплярах, где по его требованию отметил число, в которое обязался погасить задолженность. Одну бумагу Уильямс толкнул по столу мне, другую, свернув, убрал в карман и, издевательски козырнув на прощанье, удалился вместе со своими людьми.
Все еще находясь в состоянии легкого шока, я сидел за столом в «Искристом кремне», задумчиво перебирая карты, и никак не мог поверить в происходящее, казавшееся мне дурным сном или каким-то нелепым розыгрышем… За свои двадцать пять лет я впервые попал в такую переделку, произошедшую со мной неделю назад. А уже через три недели должен был в условленном месте и условленное время отдать тысячу фунтов этому прохвосту. Связался же я с ним! Нет, ноги моей больше не будет в «Искристом кремне» – месте, предназначенном для сбора разнообразной портовой шушеры. В «Летучую рыбу», правда, ходить – довольно не из дешевых удовольствий, зато это заведение и рядом не стояло с подобным свинарником…Такие мысли бродили у меня в голове этим ненастным июльским вечером в полумраке моей комнаты. И в очередной раз вся эта история с Уильямсом промелькнула передо мной. С отвращением посмотрев на собственный экземпляр расписки, я бросил его в ящик стола и щелкнул ключом…
Отец мой был далеко не бедным человеком, являясь владельцем небольшой, но потихоньку развивающейся торговой конторы-посредника, занимающейся продажей чая, специй и пряностей из Индии, которые закупал через некие свои каналы по оптовым ценам. Набирая сразу много заказов от сети своих постоянных клиентов, он подписывал с ними договор, получал предоплату и в свою очередь делал заказ поставщику. Выигрывал он только в быстроте: по его каналам товар приходил существенно быстрее, чем через руки ост-индских купцов, так как попросту избегал целой горы разных сопутствующих бумаг и связанной с этим волокиты. По сути дела, эта быстрота и была его основным залогом, а разработанная им стратегия также позволяла ему, не выходя за рамки закона, избавиться от уплаты некой части таможенных пошлин на импорт, поистине вздутых в последнее время до небес. Но с другой стороны, дело было связано с постоянным риском, так как товар мог быть застрахованным, только когда оказывался в арендованных им складах на Пирхеде. Мы постоянно рисковали, так как приходилось вкладывать в каждое дело практически все средства и любая осечка могла обернуться для нас сущей катастрофой. Однако счет моего отца в банке медленно, но верно пополнялся с каждой сделкой, и скоро он уже должен был стать преуспевающим дельцом. Мы недавно купили собственный дом, где жили всей семьей – добротное деревянное строение, внешне ничем особым не примечательное, зато в два этажа и недалеко от центра в весьма престижном квартале. Отец всеми силами старался зарабатывать деньги и хотел, чтобы мы с младшим братом Дэнисом унаследовали и продолжали начатое им дело. Особые надежды отец возлагал на меня: денег у нас было все еще недостаточно, дабы купить собственный корабль, однако он мечтал об этом и загодя отправил меня учиться в престижную морскую академию, целиком взяв на себя все расходы. По его планам, в недалеком будущем я должен был стать капитаном первого в нашей компании корабля и самостоятельно возить товары из Индии или Китая, дабы не зависеть больше от негоциантов, поставлявших ему эти товары. По словам отца, он уже сам хорошо прощупал почву и только отсутствие собственного судна заставляло его продолжать работать с ними. Однако отец воплощал свою мечту в жизнь, напрочь забыв согласовать это решение со мной. Точнее, он даже и не спрашивал меня, просто засунув в эту академию и предварительно не забыв подробно расписать мне то, что ожидало меня в случае ослушания. Своими коммерческими делами он занимался сугубо сам, но при этом постоянно пытался контролировать меня. Так мне пришлось скрепя сердце не только грызть гранит этой ненавистной науки в аудиториях. Вечерами же я вынужден был корпеть над судовыми чертежами, математическими справочниками, ненавистными трактатами Монсона и Бугера – в то время как пятеро моих лучших друзей со времен школы проводили свою бурную холостяцкую молодость во всех ярких красках. Пару раз в неделю (а то и чаще) я, Додсон, Стентон, Рингольд, Дрейк и Батт собирались в стенах «Летучей рыбы», где по полной предавались соблазнам всяческих искушений, стремясь забрать от жизни большее и сразу. Все мои товарищи были детьми очень состоятельных, весьма уважаемых в Ливерпуле и за его пределами людей, которые мало в чем отказывали своим любимым чадам. Пожалуй, исключением из всех нас был один Стентон, который недавно стал счастливым наследником своего лондонского дяди, завещавшего единственному племяннику целый пакет ценных бумаг. Мне же отец выделял на карманные расходы жалкие крохи– и то этим я обязан был больше вмешательству мамы. Я являлся самым бедным из них и постоянно чувствовал это, когда приходилось лезть в карман за деньгами. В открытую товарищи не смеялись, но спиной я постоянно ощущал их колкие взгляды и хихиканье – они прекрасно знали, в каких ежовых рукавицах держал меня отец, что только добавляло им веселья. И хотя от них никогда не следовало ни злобных шуток, ни оскорбительных выходок, все же они не упускали случая подколоть меня на этот счет, особенно когда рядом были дамы. Это очень уязвляло меня, так как мне приходилось отказывать себе во многом, и каждый раз я падал в их глазах (но прежде всего в своих собственных) на неимоверную глубину стыда и собственного бессилия.
Однако отказать себе во встречах с ними – этом единственном удовольствии в беспросветном высыхании над ненавистной учебой и грязной работой – было выше моих сил. Каждый поход в стены «Летучей рыбы» мне приходилось тщательно скрывать от отца (не говоря уж о новомодной игре в карты или мимолетном романе с какой-либо из местных красавиц). Он терпеть не мог, когда, по его словам, используют деньги как уголь прожигания жизни, и считал лучшим уделом в мои двадцать пять лет одиноким коконом сохнуть над заучиванием различных книг. Мне же отец, в ответ на мои притязания и обиды по поводу сравнения меня с известными ему моими товарищами, постоянно советовал поумерить свои амбиции, приправляя это неимоверным количеством нотаций и нравоучений. Он хотел сделать из меня тот идеал своего мышления, которым не сумел стать в жизни сам. И меня с каждым днем все больше и больше тошнило от его глупой уверенности в собственном разумении. Я часто ссорился с ним, но в итоге вынужден был проглатывать все обиды и действовать по его велению.
Особенно нашим ссорам и скандалам радовался Дэнис – он обожал, когда при нем отчитывали меня, и я потом при каждом удобном случае надирал уши этому десятилетнему недоумку. На счастье, мама словно понимала все мои печали и втайне постоянно подкидывала мне гинею-другую, что хоть как-то подслащало мое безрадостное существование…
Невесело усмехнувшись своим мыслям, я убрал ключ от стола во внутренний карман, так будет надежнее, и несколько секунд смотрел на тусклый огонек лампы. Тысяча фунтов стерлингов! Шутки с Уильямсом были плохи – он как нельзя лучше дал мне это понять. Товарищам я ничего не стал говорить о своем проигрыше (из этого бы ничего хорошего не вышло), просто пробовал перезанять у них эту сумму. Однако никто из них не смог помочь мне – такие деньги ради меня умоляюще выклянчивать у своих родителей, по понятным причинам, никто бы не стал. Единственным, кто располагал такой суммой, был Стентон. Однако, к моему невероятному изумлению, он внезапно отказал мне, но истинную причину этого я узнал несколько позже…
Вмешивать же в это дело отца означало посадить самого себя на цепь подобно собаке – узнай старик о моем проигрыше, разорвал бы меня на мелкие кусочки. Тут уж не помогла бы ни мать, никто другой, вступись за меня хоть сам дьявол. Во всяком случае, отец точно выгнал бы меня из дома, предоставив самому себе искать дорогу в жизни. Ссуды в банке мне было не видать, как своих ушей, поскольку частной собственности у меня до сих пор не наблюдалось. Можно было, конечно, выгодно жениться – такая возможность у меня уже давно была, только я по понятным причинам не спешил ей воспользоваться. Так что я решил использовать самый простой вариант из всех возможных. Ибо мой отец располагал достаточными средствами, чтобы, как обычно поскрипев, выделить мне эту тысячу фунтов стерлингов – нужно было только выманить у него их. А для этого нужна была очень веская причина, которую я и должен был придумать, так чтобы он без колебания проглотил эту наживку. Ведь до сих пор же мне удавалось удачно скрывать от него все прогулы и задолженности по учебе…
Эту-то самую причину я и решил придумать на сегодняшней встрече в стенах «Летучей рыбы», а Додсон, Стентон, Рингольд, Дрейк и Батт должны были помочь мне в решении этой задаче своими свежими идеями…
Надев шляпу и взяв со стола трость, я решительно вышел из комнаты и спустился вниз по лестнице в гостиную. Отец, сидя в кресле перед пылающим камином, курил длинную трубку. Мать, сидя в другом кресле напротив, вязала, накрывшись теплым клетчатым пледом. Кошка, перевернувшись на спину, играла с лежащим возле ее ног клубком. Якоб – высокий, жилистый старик, исполнявший обязанности камердинера отца, ставил перед ним на столик кружку горячего пунша.
– Ричард, ты это куда опять собрался? – спросил отец, кинув на меня неодобрительный взгляд.
Я, скрипнув зубами и приготовившись к долгому и нудному брюзжанию, ответил ему, лениво поигрывая тростью:
– В кофейню. Пригласил Элизабет на чашечку горячего шоколада – она так любит его.
– Ты опять собрался в кабак! – оборвал меня отец. – Мало того, что ты практически не уделяешь времени учебе, за которую я плачу такие деньги; мало того, что ты без стыда спускаешь целыми фунтами наши семейные сбережения; так ты еще и позоришь честное имя своего рода, и прежде всего мое! Да, мое имя, честного коммерсанта, знающего, что такое слово и дело…
– Джордж… – мягко вступилась было за меня мать, и отец сразу же сбавил тон.
– Я уже скоро шестьдесят лет как буду Джордж, – вздохнул он с неимоверной горечью. – А наш старший сын, тот самый, который должен быть надеждой отца, опорой матери и примером для младшего брата, только и проводит время в дурной компании в портовых кабаках, постоянно является домой нетрезвым и требует все больше и больше денег! По всему Ливерпулю скоро поползут россказни о том, что он только не вытворяет там!
– Ты очень любишь слушать сплетни всяких выживших из ума стариков, – ответил я. – Они прожили свое и теперь страшно завидуют молодым…
– Завидуют молодым, говоришь! – снова начал закипать отец. – Да в твои годы я…
Минут пятнадцать я еще слушал его ворчание, после чего сказал:
– Папа, с тростью в кабак не ходят. (Именно затем я и прихватил этот предмет.) Я иду с Элизабет, я же сказал…
Отец недоверчиво помотал головой и, вновь сунув в рот мундштук, начал мрачно пускать дым. По-видимому, он нехотя поверил мне в этот раз, и я, не став дожидаться рождения новой фразы с его стороны, быстренько выскочил в прихожую…
На улице было темно, с неба хлестал мелкий холодный дождь. Я поплотнее запахнул плащ, чуть ли не на глаза надвинул шляпу и, пригнув голову, вышел на мостовую. Почти тут же возле меня, словно возникнув из ниоткуда, резко осадила крытая пролетка. Кучер, перегнувшись с козел, на ходу откинул полог. Я, приподняв трость, ловко вскочил вовнутрь и произнес: «Набережная Пирхеда, к „Летучей рыбе“».
Трясясь на холодном кожаном сиденье, я слушал, как дождь стучит по клеенчатому верху, и нехорошие мысли, подобно черным пчелам, роились в моей голове.
«Летучая рыба» находилась не на самой набережной, а несколько в стороне и была отделена от нее целым рядом домов. Однако с фасада этого заведения открывался вид на гавань, и вывеска с изображением оскалившей хищную пасть шарообразной, шипастой рыбы, раскинувшей крылья, как у альбатроса, была видна издали. Так что найти ее среди других зданий было проще простого. Она имела два входа: парадный, обращенный к Пирхеду, и черный для прислуги и привоза, выходивший на одну из многочисленных кривых и узких предпортовых улочек. Кинув извозчику шиллинг, я двинулся к парадному входу, и два негра-привратника сразу же распахнули обе створки дверей передо мной.
Я оказался в громадном, жарко натопленном зале с решетчатыми окнами от пола до потолка. От множества свечей и ламп здесь было светло, как в солнечный день в тропиках. Большую часть залы занимал ресторан с изящными столиками, покрытыми белоснежными скатертями и сервированными серебром и фарфором. Меньшую занимал бар с длинными скамейками и тянущейся вдоль всей задней стены живописной стойкой, где можно было найти напитки со всего света: от русской водки до мексиканской текилы. Оба помещения были разделены между собой лишь условно и имели общую сцену, на которой в данный момент играл какую-то быструю мелодию целый оркестр.
Заведение было полно народу, как всегда в эти часы, и я сразу же направился в бар, где мгновенно узрел своих пятерых друзей за одним из столиков. Они разом привстали, приветствуя меня, и я подсел к ним. Естественно, сразу же начать с обсуждения своей проблемы я не хотел, решив заняться этим немного позже, когда атмосфера станет совсем теплой. Поэтому для начала мы подняли первый тост, как всегда, за нашу маленькую компанию, и начали партию в вист. Возможно, что в тот вечер мы в самом деле сообща нашли бы какой-нибудь предлог для выемки у моего папаши такого куша, однако развернувшиеся вскоре события напрочь перевернули все мои планы с ног на голову…
– Вот что, – сказал я, вновь приподнимаясь. – Пойду, поздороваюсь с Роджером, а то совсем невежливо получается как-то. Вы пока сдавайте, я сейчас.
И встав, я двинулся к барной стойке, над которой висело громадное чучело акулы с приделанными к нему крыльями и где среди целой армии разнообразных бутылок, штофов, графинов и бочонков, на своем излюбленном месте, стоял хозяин этого заведения.
«Летучая рыба»
Это был высокий, грузный, тяжелый человек с черной как сажа кожей – по всей видимости, какая-то смесь негра и араба, обладающий меж тем удивительным для его внешнего вида проворством. Сколько ему лет, по внешнему виду сказать было трудно, – где-то около пятидесяти, так как седых волос в его черных, жестких кудрях не было. Лицо его, на удивление всегда чисто выбритое, с толстым носом и выпирающими вперед губами, характерными для негра, было надвое пересечено от лба до подбородка старым, зарубцевавшимся продольным шрамом, оставленным скорее всего абордажной саблей. Причем порез этот проходил по самой переносице, отчего создавалось полное впечатление, что у Роджера две совершенно разных половинки лица. Его левое мясистое ухо оттягивала громадная золотая серьга, а у правого отсутствовала добрая половина – это только усиливало контраст и словно подчеркивало двуличность его характера. В самом деле, со всеми, а в особенности с теми, кто был гораздо моложе его, он общался с удивительной, даже какой-то материнской лаской – мог приобнять, потрепать по плечу, а любимыми словами были: «Солнышко, детка, ласточка, мальчик мой…» При этом темные глаза его играли хитрыми искорками, что придавало его облику не притягательный, а, наоборот, зловещий и настораживающий вид. Своими повадками он напоминал медведя, ибо был так же непредсказуемо опасен, как этот зверь, и от него можно было ожидать чего угодно.
Личность его была так же туманна, как и его прошлое – никто не мог сказать о нем ничего конкретного. Про него ходили слухи, что в своем недавнем прошлом он был флибустьером, и не просто капитаном, а чуть ли не адмиралом – одним из самых отъявленных головорезов Карибского моря. Теперь же он по каким-то причинам отошел от дел, но, по всей видимости, оставался человеком с большим авторитетом среди берегового братства. Вполне возможно, что звали его вовсе не Роджер Галлахер, как именовали тут, и за его голову где-нибудь была назначена хорошая награда. Однако здесь он, судя по всему, был в законе и имел большие связи, а потому совать нос в его дела желающих не было. Весь Ливерпуль просто кишел подобными личностями, и особо любопытных или болтливых здесь ждала плачевная участь.
Во всяком случае, Галлахер прекрасно говорил по-испански и по-арабски, вместе с тем являясь непревзойденным сквернословом; показывал хорошие познания в математике и географии, но постоянным его спутником были короткая трубка в зубах и стакан джина. Жены у него не было; поговаривали, что у него их когда-то было аж три и всех их он, подобно Синей Бороде, прикончил по разным причинам. Когда он бывал пьян в доску (это случалось, как минимум раза три в неделю), тут-то наружу и выплывал его истинный нрав. Стентон божился, что прямо в его присутствии Галлахер в припадке пьяной ярости до смерти забил вызвавшего его гнев невольника, труп которого потом выкинули ночью прямо в гавань. Поэтому мы все очень осторожно общались с ним, но отношения наши были почти дружескими, и «Летучая рыба» была нашим любимым заведением. Галлахер всегда с особой теплотой встречал нас, отпускал в долг и являлся для нас неким непререкаемым авторитетом, одновременно пугающим своей непредсказуемостью и притягивающим какой-то внутренней, дикой силой. У него для нас всегда была приготовлена свободная комната (зачастую и не одна), где мы могли с полной свободой проводить время, если подцепляли где-то девок или пожилых матрон – все зависело от того, на кого пал в тот раз наш взгляд. Также он всегда мог прикрыть меня от какой-либо нежелательной встречи – к примеру, вдруг с какого-то перепугу сюда неожиданно нагрянул бы мой отец…
«Летучая рыба» хоть и имела статус таверны, но вполне могла составить конкуренцию многим кофейным домам не только Ливерпуля, но даже Лондона. И хотя здесь невозможно было встретить лорда из парламента или графа, но простым матросам, мастеровым или грузчикам вход сюда был заказан. Сюда ходили капитаны кораблей, купцы, владельцы контор и другие состоятельные люди. Самого Галлахера частенько можно было видеть в компании различных подозрительных личностей, обсуждающих с ним, по всей вероятности, какие-то темные делишки. Разумеется, что в такое время мы старались ничем не привлекать его внимание, просто сидя своей компанией, но зачастую он сам любил присесть к нам, дабы поболтать о всяких мелочах. Вот и сейчас, еще издали увидев меня, он приветственно приподнял свою огромную пятерню…
По вечерам в «Летучей рыбе» собиралось огромное количество народа – на импровизированной сцене выступали танцовщицы. Можно было с уверенностью сказать, что в те часы помещение трещало по швам и внутри невозможно было протолкнуться, так как те, кому не хватало сидячих мест, толпились в проходе. Виной тому была особая популярность одной из танцовщиц, на которой я уже давно заострил свое внимание. Это была молодая китаянка – чуть старше семнадцати лет на вид, она была самой юной из всех семи танцовщиц этого заведения (три из которых были негритянскими невольницами). Маленького роста, коротко стриженная, тонкая, гибкая, издали похожая на мальчика – но именно благодаря ей публика валом шла в «Летучую рыбу».
Я частенько видел эту девушку на улицах Ливерпуля: то издали замечал ее на городском рынке, то она шла куда-то по набережной, то стояла у окна на втором этаже «Летучей рыбы», там, где жила прислуга, и долго смотрела на высокие мачты и реи кораблей в гавани. Вечно одетая в какие-то нелепые, безразмерные балахоны с капюшонами, в которых она словно старалась спрятаться от всего мира, Мулан – так было ее имя, – словно прокаженная, сторонилась людей, избегая всяких знакомств. С первого же взгляда на нее было ясно, что мужчины у нее никогда еще не было, и похоже, что она до смерти боялась их. И я ни разу не видел, чтобы она разговаривала с кем-то, исключая самого Галлахера или лысого музыканта, играющего в «Летучей рыбе» на фисгармонии. Она избегала лишней встречи даже со своими же танцовщицами и являла собой полного отшельника, редко покидающего пределы своей комнаты. Любой, впервые увидев ее на улице, равнодушно прошел бы мимо нее, и в памяти его даже не отпечатался бы момент встречи с этим совершенно безликим существом. По всему было видно, что она не была невольницей, но и свободным человеком ее тоже назвать было нельзя – место такому человеку было явно в монастыре, и совершенно непонятно, что она делала в мирской жизни. Но совершенно другое начиналось, когда Мулан выходила на сцену…
О боже! Как она танцевала! Исполняла она чисто китайские танцы в основном с двумя веерами и реже – с большим зонтиком в руках. Она не танцевала, она словно рассказывала языком своих телодвижений какую-то дивную сказку о своей далекой родине, и смотрящие не могли не очаровываться ей. Она неторопливо показывала неприступные горы – и перед глазами зрителя действительно появлялись заснеженные горы. Она стремительно изображала бурный поток – и все точно видели перед собой быстро несущуюся реку.
В каждом танце я словно оказывался в далекой Поднебесной, видя, как наяву то изогнутую лодку, плавно идущую по морю, то летящих по небу журавлей, то колышущийся под ветром бамбук. Словами невозможно было описать это искусство рассказывать танцами, и она владела им в совершенстве. Одетая в длинные национальные платья, Мулан неслышно и плавно скользила над полом, поражая зрителей своей грациозностью. Или же, облаченная в плотно облегающее ее точеную фигурку цветное трико, демонстрировала в стремительных па чудеса гибкости и растяжки…
Еще долго все были под впечатлением после ее выступлений – и разражались таким ревом оваций, что здание ходило ходуном, когда либо объявляли ее номер, либо она покидала сцену. Танцевала она немного – не больше двух танцев, но только ради них вечерами «Летучая рыба» напоминала бочку, набитую сельдью. Все требования повторить или выйти на бис она всегда игнорировала, и Галлахер даже не пытался как-то повлиять на нее – иной раз складывалось впечатление, что он сам втайне побаивается ее. Во всяком случае, он, никогда не церемонившийся с прислугой, с ней разговаривал всегда очень тихо, и вообще при ее появлении прекращал даже самую яростную брань.
Во всяком случае, разговоров об этой таинственной китаянке было чрезвычайно много: в основном все откровенно смеялись над ней как над нелепым чучелом – очень пугливым, темным и глупым, несомненно, приехавшим в Англию из какой-то дикой деревни, расположенной в самой глухой китайской провинции. Однако многие открыто опасались ее, считая ведьмой или каким-то меченым человеком; некоторые уверены были, что она душевнобольная (с другими недугами Галлахер не подпустил бы к своему заведению и на пушечный выстрел), и лишь совсем немногие сочувствовали, думая, что Мулан скрывает какую-то страшную тайну. Еще никогда никто не видел улыбки на ее лице. Она всегда танцевала с плотно сжатыми губами…
Мы сами обожали ходить на эти выступления, хотя животы надрывали над ее странностями и долго любили расписывать ее причуды. Мы то представляли Мулан обнаженной, то обсуждали, какой она была бы в постели, то бились об заклад, сколько лет она еще пробудет девственницей и каким будет ее первый мужчина. Мы всячески пробовали обратить на себя ее внимание, когда она иной раз во время танца спускалась со сцены и проходила между рядами столиков, присылали ей записки, пробовали познакомиться – все было тщетно. Как я понял, подарков Мулан ни от кого не принимала, и никто не видел, чтобы она хоть на секунду присела к кому-то за столик, игнорируя самые доброжелательные приглашения. Слишком ярых ухажеров, пытавшихся познакомится с ней ближе дозволенного, без слов выставляли два громадных чернокожих невольника, следившие за порядком в баре. Двух откровенных (но, вероятно, не слишком знатных) нахалов осадил лично Галлахер, познакомив при всем честном народе голову одного с рукояткой пистолета, а другого – с барной стойкой. Было видно, что он присматривает за девчонкой, так что ее хорошо знали в порту и никто не рискнул бы выкинуть в отношении нее какую-нибудь обидную штучку. Однако родственных чувств к ней или какого другого вида привязанности Роджер также не испытывал. Откуда она появилась тут и когда, никто не знал. Галлахер говорил, что не более трёх лет назад, однако о причинах ее появления откровенно отмалчивался, хотя сам при этом посмеивался над ее странностями.
Так было и в этот вечер. Оставив Галлахера, я вернулся к своим товарищам и начал первый кон игры. Но как только объявили выход «несравненной юной азиатской жемчужины», как обычно именовали Мулан, мы разом замерли, бросив карты, трубки и стаканы, и как по команде уставились на сцену. Ибо в этот день мы, вопреки обычаю, сидели в самом первом ряду. Мулан всякий раз выходила в разном платье, отчего у меня было впечатление, что гардероб ее был необъятен. Изредка она надевала либо трико, либо сверкающие шаровары с расшитым орнаментом верхом – в любом своем обличье танцевала она бесподобно. Именно в последнем костюме она вышла сегодня и, спустившись со сцены, начала делать па между столиками. Иной раз она томным взором обводила сидящих за столами, что никого из них не могло оставить равнодушным – ибо ее взгляд в те минуты пленял и заставлял сердце метаться в груди как сумасшедшее, а дыхание останавливалось само собой. Она медленно приближалась к нам – никогда мы не видели ее так близко, и что-то так и хрустнуло у меня внутри, а все тело словно обдало кипятком. Я смотрел только на нее, но чувствовал, что у всех моих товарищей разом перехватило дыхание… Она совсем близко. Мулан, плавно выгибаясь в движениях, махнула веерами и начала по очереди обводить нас всех, начиная со Стентона, который сидел ближе всех к ней. Мы встретились с ней глазами, и я, глядя прямо в ее зрачки, мысленно обхватил ее руками и жадно прильнул губами к ее устам. Я словно почувствовал жар ее тела и даже на миг ощутил вкус поцелуя. Мгновенно я метнул в нее взглядом молнию, вложив в нее всю свою страсть и силу желания могучего самца, прошившую ее насквозь до самой глубины души. И вдруг… О боже! Узкие глаза девушки в момент дрогнули, расширились, она запнулась, допустила неверное движение, и краска залила ее лицо. Смущенно она посмотрела на меня как бы снизу, так как моментально опустила взгляд, и неожиданно в первый раз робко улыбнулась в ответ. Но тут же она резко развернулась и, быстро поднявшись назад на сцену, завершила танец. У меня было полное впечатление, что она оборвала его, не закончив. Во всяком случае больше, к великому неудовольствию публики, в тот вечер Мулан не вышла…
Стентон, как всегда первый из всей нашей компании, заметил это.
– О, старина Ричи! – со смехом поднял он свой стакан. – Тебе, я погляжу, наконец-то улыбнулась удача…
Поняв его намек, я победоносно усмехнулся. По части покоренных Стентоном женщин (равно как и разбитых сердец) ему среди нас не было равных. Если взгляд его падал на какую-то молоденькую и привлекательную особу, то она уже через некоторое время полностью оказывалась во власти этого опытного ловеласа. Однако именно Мулан была той самой первой особой, сразу давшей ему от ворот поворот, и Стентону не помогли ни все его умение прельщать и ни одна из многочисленных уловок. Для него это было поражение невиданной силы, и единственным, что могло хоть как-то утешить его, было то, что все, и Додсон также, пробовали подкатить к ней – и все получили тот же результат. С тех пор они как могли издевались в разговорах над ней, считая ее законченным недочеловеком. И теперь они ни на пенс не верили в мою удачу, просто реакция Мулан вызвала у них бурный приступ веселья, вероятно, под влиянием всех моих былых неудач. – Да, повезло! – сказал я, махом опрокинув в себя стакан. – И я пересплю с ней!
В ответ они разразились таким хохотом, что даже безучастный ко всему Галлахер сердито поднял на нас голову из-за стойки.
– Ты?! Ребята, представьте только себе эту картину… – Стентон не сдержался и расхохотался так, что чуть не упал из-за стола. Остальные подхватили его смех и надрывались просто до слез. Наперебой они стали расписывать подробности, не скупясь на выражения, и в итоге не могли уже смеяться – так их развеселила одна мысль о том, как я буду подкатывать к ней.
В ответ я рассвирепел окончательно и обозвал друзей идиотами. Это развеселило их пуще прежнего, и, возможно, только боязнь Галлахера не позволила им наполнить все помещение диким хохотом. Немножко придя в себя, они сразу же наполнили стаканы и разом подняли оскорбительный тост. Все были уже пьяны в доску, и я мало чем отличался от них. Поэтому кровь бросилась мне в голову, и я окончательно потерял контроль над собой.
– Пари! – сказал я, и все мгновенно замолчали. – Я пересплю с ней через месяц! Ровно через месяц я заполучу ее в постель. И утру вам всем ваши сопливые носы!
Мои слова вызвали только новый приступ веселья…
– Готов поставить пять тысяч, – трясясь от раздиравшего его хохота, проговорил Стентон. Ясное дело, это он произнес словно бы в шутку, но я моментально пожал ему руку:
– Ставка принята!
Все замерли как громом пораженные. Стентон оторопело посмотрел на свою руку, зажатую в моей, и произнес уже с испугом:
– Ты серьезно?!
– Струсил?! – я уставился ему прямо в глаза с вызовом. – Или слабо?
– Принимаю! – гаркнул он и посмотрел на остальных: – Пусть старина Ричард ответит за свои слова!
Ром, затуманивший им мозги, сделал свое дело.
– Галлахер! – крикнул Стентон. – Чернильницу и бумагу! Будешь свидетелем!
Когда мы рассказали ему о задуманном нами пари, то сначала он обвел нас всех таким взглядом, что душа у меня ушла в пятки. Но когда мы детально объяснили ему все условия, то он мотнул головой и, хлопнув по столу ладонью, хрипло расхохотался. Он очень дорожил своей лучшей танцовщицей, приносящей ему такой доход, но сумма, причитающаяся ему по окончанию пари, видимо, решила все в момент. – В конце концов, – сказал он, – я дал слово лишь приглядывать за ней, но не сидеть нянькой или блюсти ее девственность… – Девственность? – не удержался Стентон, как всегда самый порывистый из нас всех. – Ты уверен?! – Разрази меня Азраил, если это не так! – ответил Галлахер. – Однако запомните – с той минуты, когда тут появится моя подпись, если кто из вас рискнет нарушить хоть один запрет, то, клянусь громом, сильно пожалеет о дне, когда появился на свет…
Через полчаса передо мной лежал лист бумаги, на котором четким, почти каллиграфическим почерком Галлахера были написаны следующие строки:
«Мы, нижеподписавшиеся Оливер Стентон, Стивен Дрейк, Вирджен Батт, Георг Рингольд и Пауль Додсон, находясь в здравом уме и трезвой памяти, заключаем пари с господином Ричардом О’Ниллом в присутствии последнего и при свидетельствовании Роджера Галлахера – человека много старше нас всех и пользующегося непререкаемым авторитетом и доверием. По условиям пари господин Ричард О’Нилл в месячный срок обязан иметь интимную близость с китайской танцовщицей таверны „Летучая рыба“ по имени Мулан. Близость должна произойти на чисто добровольном согласии, без применения алкоголя, насилия и любого вида принуждения. Также запрещено использование денежных и других материальных средств. Доказательства близости должны быть предъявлены прямые не позднее 29 августа 1761 года. Роджер Галлахер согласно данной им клятве обязуется быть наблюдающим за исполнением условий пари без права влияния. Никто из нас, нижеподписавшихся, также не имеет права вмешиваться, равно как мешать Ричарду О’Ниллу ни словом, ни делом, ни каким-либо иным образом. Месячный срок имеет начало со дня подписания всеми сторонами условий пари. В случае несоблюдения хоть одного оговоренного выше пункта пари считается проигранным нарушителем. Болезни, отъезды и другие неординарные случаи не являются основанием изменений условий пари. Инкогнито пари должно сохраниться не только во время его действия, но также после его завершения.
В случае выигрыша пари каждый из подписавшихся ниже выплачивает господину Ричарду О’Ниллу сумму, равную пяти тысячам фунтов стерлингов, в трехдневный срок. В случае проигрыша пари господин Ричард О’Нилл в трехдневный срок обязан выплатить каждому из нижеподписавшихся сумму, равную пяти тысячам фунтов стерлингов. Назначенный смотрителем Роджер Галлахер получает от победителя сумму, равную десятой доле выигрыша.
С условиями пари согласны и ставим свои подписи:
Такой же точно лист лежал перед каждым из нас, включая самого Галлахера. Последний принес перед нами клятву берегового братства (он скорее бы соврал при исповеди, нежели посмел стать клятвопреступником в своих рядах), после чего я собственноручно завизировал все пять экземпляров, что точно так же сделали все участники пари. Каждый забрал свой экземпляр, после чего Галлахер приказал принести лучшего бренди и мы чокнулись за удачу.
Через час «Летучая рыба» практически опустела, хотя таверна закрывалась на пару часов лишь под самое утро, сейчас посетителей осталось удивительно мало. Додсон, Батт, Рингольд и Дрейк ушли один за другим, пожелав мне удачи. Последним ушел Стентон. На прощание он горячо пожал мне руку, и по его ужимкам было видно, что он уже заранее предвкушал выигранные у меня деньги. Я остался один. Длинноносый пожилой слуга с короткой седой косичкой невозмутимо протирал полотенцем стаканы на стойке, остальные посетители мирно занимались своими делами.
В моей голове бродили разные мысли, становившиеся все более и более мрачными, по мере того как алкогольные пары покидали меня. Не слишком ли я погорячился в своем рвении – кто знает, может, это будет вовсе и не таким легким делом, как представлялось вначале?
Ход моих мыслей нарушил длинноносый слуга, начавший убирать с моего столика. Я встал и направился прямиком к выходу из ресторана, когда увидел, как появившийся в дверях входа для прислуги Галлахер издали поднял, обращаясь ко мне, стакан виски. Недоуменно я подошел к нему.
– За вас, сэр, – сказал он, протягивая мне второй стакан. Я взял предложенное и хотел было чокнуться с Галлахером, но тот проворно отстранил руку.
– За это не чокаются, – проговорил он. Только тут я заметил, что этот субъект уже набрался так, что еле держался на ногах, поэтому лишь усмехнулся в ответ:
– На что это ты намекаешь, Роджер?
Вместо ответа он притянул меня к себе, аккуратно взяв за лацкан, и, обдавая потом и перегаром, тихонько прошептал:
– Жаль мне тебя, сынок. Нехорошее это дело. Эта девка погубит тебя. Я сам побаиваюсь даже в мыслях сделать то, что решил сделать ты наяву…
Тут он ткнулся головой в дверной косяк, и более от него невозможно было выведать ни слова. Сейчас лучше было не приставать к нему. Галлахер был большой любитель черных острот, особенно в пьяном состоянии, поэтому я лишь усмехнулся на его очередной пафос и, толкнув тяжелые створки дверей, вышел на улицу…
Бета
Дождь прекратился, но ветер не только не ослаб, а даже, наоборот, словно набрал еще большую силу. Со стороны порта над городом в ночном небе стояло колеблющееся далекое красное зарево. Похоже, что где-то был довольно сильный пожар – в воздухе явно ощущался запах гари. Я поймал извозчика, и тот подтвердил мою догадку.
– Горит несколько складов в доках, – сказал он. – Придется ехать в обход. Вся портовая дорога и прилегающие улицы забиты пожарными подводами и водовозными бочками. Боятся, что огонь может перекинуться на жилые дома, на ногах все портовые и военные отряды…
Вернулся домой я незадолго до полуночи. Ветреный июльский вечер, царивший за стенами дома, быстро выдул у меня из головы остатки алкоголя. Гордон как всегда открыл дверь, пропуская меня вовнутрь, но внизу я не застал более никого. Даже камин был погашен, и горело всего лишь несколько свечей в канделябрах на пустом столе посреди гостиной. Я немало был удивлен этому – обычно в данное время мы всегда ужинали, и я частенько приходил к середине трапезы, сразу садясь за стол. Но было похоже, что ужин в мое отсутствие даже не начинался. Это весьма озадачило меня, и я несколько секунд постоял на месте, оглядываясь и прислушиваясь, потом пожал плечами, и в недоумении повернулся к Гордону, следовавшему за мной. Этот отставной сержант Британских войск обладал какой-то поистине удивительной невозмутимостью. Казалось, что даже выстрел из тридцати двух фунтового орудия, произведённый над самым его ухом, ни на секунду не поколеблет его. Однако в данный момент он был явно чем-то взволнован– во всяком случае я в первый раз видел его в таком расположении духа.
Буквально сразу же после вашего отъезда к вашему отцу прибыл посыльный из порта– ответил тот: Он привёз какое– то срочное письмо. Сэр Джордж О’Нилл в сопровождении Якоба немедленно отбыл в порт. Он вернулся минут десять тому назад и был очень расстроен. Сейчас он с мисс О’Нилл находиться у себя…
Смутное предчувствие какой-то подкравшейся беды начало медленно овладевать мной. Однако отца я решил пока не тревожить, и, поднявшись по крутой деревянной лестнице на второй этаж, я вошел в свою комнату, после чего запер за собой дверь на ключ. Внутри стоял тяжкий и спертый воздух, я зажег светильник и приподнял раму. Прохладный воздух, ворвавшийся в помещение, заколыхал штору, неприятно шевеля волосы на моей голове. Присев к столу, я развернул вытащенную из кармана бумагу с распиской и, положив на стол, неподвижно уставился на собственную подпись. Пари. Сейчас я уже и сам жалел, что с пьяного пылу заключил его, однако в случае проигрыша у меня еще оставался шанс на спасение – женитьба. В случае выигрыша я не только рассчитался бы с этим мерзавцем Уильямсом, но и…
В дверь негромко постучали.
– Да, – сказал я, оторвавшись на миг от неподвижного созерцания бумаги.
– Сэр, – отозвалась Бета с той стороны обыкновенным своим глуховатым голосом, как всегда, лишенным всяких эмоций. – Спускайтесь ужинать. Вас ждут…
С этими словами она, не дожидаясь моего ответа, развернулась и начала аккуратно спускаться вниз. Отец мой всегда очень щепетильно относился к выбору прислуги, поэтому у нас в доме никогда не было молоденьких девчушек. По всей вероятности, он выбрал эту необычайно странную особу по чьей-то рекомендации. Она появилась в нашем доме года три тому назад, и взяла на себя большинство обязанностей по дому. В ее внешности не было ровным счетом ничего экстравагантного или особенного. Это была грузная, мешковато-неуклюжая женщина лет пятидесяти с лишним, с широким чуть рябоватым лицом, толстым носом и невыразительными серыми глазами. У нее были широкие бедра и массивная, тяжело колыхающаяся при ходьбе грудь – вот, пожалуй, и все, что можно было в ней отметить.
В остальном же она, облаченная во всегдашнюю длинную юбку мышиного цвета, из-под которой виднелись толстые, кривоватые ноги с синими прожилками вен, и с бесформенным капором на голове, выражала собой полную безликость.
Бета усердно убиралась по дому, чистила платье, однако была чрезвычайно молчалива и за весь день могла произнести всего несколько слов, да и то отвечая на обращенные к ней вопросы. К ней никто никогда не приходил, она ни с кем не общалась, и я не разу не только не слышал, чтобы она засмеялась, но и даже не видел улыбки на ее лице. Мне казалось, что Бета всеми силами старается избегать общения с кем-либо, проживая в некоем своем никому не понятном мире.
При всем этом никаких особых достоинств, способных отчасти объяснить такое более чем странное поведение, за ней не наблюдалось. Наоборот, ее повадки оставляли желать лучшего и создавали впечатление неотесанной и недалекой деревенщины. Возможно, что чем-то в своем поведении она напоминала Мулан, но разница между ними была настолько огромной, что невозможно было провести даже условную параллель – эти две особы в корне отличались друг от друга. Скрытность китаянки никак не походила на какое-то серое, безжизненное равнодушие Беты, более присущее животным.
Так что я и сам не знаю, что конкретно подвигло меня на исполнение того озорства, которое вдруг пришло мне в голову. В тот вечер я увидел Бету, склонившуюся над корытом, в котором она стирала белье, и стоявшую ко мне спиной, и тогда неожиданно отметил про себя, что наряду с явными недостатками за этой более чем заурядной внешностью может скрываться и впрямь нечто стоящее. Тем более что я никогда раньше не имел дела с женщинами ее возраста, и неожиданно вспыхнувшее желание испытать новые и неведомые ранее ощущения засело во мне подобно острому гвоздю. И я не нашел для его воплощения лучшего объекта, чем Бета. Не спорю – возможно, она показалась мне ближе и доступнее всего. Некоторое время я даже не знал, как к ней подступиться, словно чего-то боясь, и эти мысли покалывали меня сотней иголочек, пьяняще дурманя. И наконец-то оказавшись с ней с глазу на глаз, я недвусмысленно намекнул ей на близость. В ответ она тупо и недоуменно уставилась на меня, а потом, пожав плечами, будто вопрос был адресован вовсе не ей, снова принялась подметать пол. Тогда я предложил ей двухмесячное жалование. Она не удостоила меня даже взглядом, бездумно продолжая свое дело, как будто мой вопрос никак не мог дойти до нее. Если бы она сразу ответила категорическим отказом, то, возможно, я и оставил бы свои притязания. Я тогда отошел от нее, но буквально через день подловил Бету снова и сделал ей новое предложение, увеличив названную сумму вдвое. В ответ она что-то невнятно пробурчала, махнула рукой и удалилась прочь, оставив меня в глупейшим для себя положении. У нее явно были проблемы с головой, ибо только ненормальный человек, судя по всему, не обремененный никакими обязательствами, мог отказаться от чуть ли не полугодовой суммы заработка. Но это нисколько не охладило, а, наоборот, только распалило мой пыл. После этого разговора Бета нисколько не изменилась – можно было подумать, будто я разговаривал вовсе не с ней; она по-прежнему молчаливо выполняла свои обязанности, будто ничего не произошло. Я еще пару раз пробовал подкатить к ней. Однако всякий раз она игнорировала мой вопрос, словно не замечая, что я говорю с ней.
Тогда я и решил попробовать старое, проверенное опытом средство, которое не без успеха использовал уже много раз. Однажды я застал ее у себя в комнате – она, по обыкновению, с отрешенным от всего мира видом, наклонившись, мыла пол. Я зашел в комнату и, видя, что она совершенно не смотрит в мою сторону, приблизился к ней сзади и резким движением запустил руку прямо под юбку. Возможно, что я сделал ей несколько больно, так как она рванулась и, хотя я не отпускал ее, выпрямившись, вырвалась. Вопреки моим ожиданиям, она не ударила меня и даже не закричала. Только бросила тряпку и с удивительным для нее проворством выскочила из комнаты, даже не обернувшись. Слушая, как она, топоча, спускается вниз, я остановился посреди комнаты, чувствуя, как еще секунду назад обжигавший меня огонь сменяется чувством неимоверной досады, к которому примешивались неловкость и разочарование. Нет, она явно обманула мои ожидания – даже в такую минуту, подобную которым (если они вообще бывали когда-либо в ее жизни) она наверняка испытывала очень давно, оставшись верной своему серому естеству.
Мне даже стало несколько обидно, и я подошел к окну, задумчиво набивая табаком свою длинную фарфоровую трубку. На улице с самого утра шел мелкий, промозглый дождик, как нельзя лучше соответствующий моему теперешнему настроению. Я высек огонь, но не успел поднести его к чашке, как в комнату, распахнув дверь, крупными шагами вошел мой отец. Это всегда было с ним, когда он бывал сильно раздражен, что случалось крайне редко, но теперь, судя по его побледневшему, перекошенному лицу, он пребывал в сильной ярости. Подойдя ко мне, он выхватил у меня из рук трубку и с размаху швырнул ее о каминную решетку с такой силой, что осколки брызнули в разные стороны…
– Ты что себе позволяешь… – прошипел он мне прямо в лицо.
Эта старая дура не нашла ничего лучше, как нажаловаться ему на меня.
– Ничего особенного, – ответил я как можно мягче. – Просто Бета старая одинокая женщина, и я подумал, что… – Ты решил, что перед тобой очередная кабацкая шлюха?! – прокричал отец. – Мало того, что ты погряз в мотовстве и разврате, спуская на ветер деньги, которые достаются мне с таким большим трудом, так ты еще смеешь тащить свои замашки сюда, в свое родовое гнездо! Запомни раз и навсегда – пока я жив, я не потерплю в своем доме Содома и Гоморры и не позволю устраивать здесь притона! Ты оскорбил своим поведением человека раза в два старше тебя самого, и я еле уговорил ее остаться у нас…
Еще долго он кричал на меня, а потом, когда несколько успокоился, произнес:
– Сейчас ты принесешь свои искренние извинения мисс Бете Аткинсон, и берегись, если она вновь пожалуется на тебя. И запомни твердо – если ты еще хоть раз попробуешь повторить подобный отвратительный поступок, то тебя ждет давно уже заслуженное наказание!
Он резко развернулся и ушел, захлопнув с размаху дверь. Я закусил губу – мне стало по-настоящему обидно, что я столько претерпел из-за какого-то полоумного, совершенно никчемного существа, которое назвать женщиной у меня теперь даже язык не поворачивался. Старик был настроен решительно, и мне пришлось перед всеми домашними попросить у нее прощения. Мать была полностью на стороне отца, а Дэнис едва сдерживал глумливую улыбку, дабы не схлопотать от меня потом по шее. Однако Бета отнеслась к моим пылким речам со своим обычным безразличием.
– Ну уж… Что уж… – только и пробормотала она в ответ своим глухим голосом, даже глядя куда-то мимо меня. На том все и закончилось. Однако с этих пор она стала стараться как можно реже попадаться мне на глаза и никогда более не оставалась со мной один на один. Я же сохранял полную нейтральность, относясь к ней как к лошади, корове – только не как к человеку, а тем паче женщине…
Вся эта история моментами мелькала у меня перед глазами, когда Бета по каким-либо вопросам обращалась ко мне, делая это преимущественно на расстоянии или, как сейчас, из-за закрытой двери. По-видимому, моя выходка серьезно напугала ее, не лишив при этом и доли безжизненности. Вот и опять я презрительно усмехнулся и, погасив светильник, чадивший на столе, вышел, плотно прихлопнув за собой дверь.
Отец
Поделиться книгой: