Помоги проекту - поделись книгой:
– Значит, из «ближних», четкий критерий.
– Вообще-то, это не такой уж показатель, – наставительно заметил Реутов. – Так в дипкорпусе считают – если русский живет в городе, значит, из «соседей». Чаще всего так и есть. Но на самом деле всякое бывает…
– Все равно они на особом положении. Захотят – уедут, захотят – приедут. Не докладывают, не объясняют. Мне Караваев говорил. Мы-то обязаны каждые три часа отзванивать и сообщать – нахожусь, мол, в сортире гостиницы «Марриот», ссу. В смысле – писаю. Пидоры пока не приставали. А этим вопросов не задают и всегда выпускают из посольства. В городе живут. А мы тут кукуем. – Ромадин говорил с горечью. – Обо всем все известно. Все просматривается и прослушивается. Как на ладони. Никакой личной жизни. Соображения безопасности. Тьфу!
– Проблема безопасности существует. Про Рычкова слыхал?
– Нет.
– Он тоже из «ближних» был, Слава Рычков. Хороший парень, добрый. Я не знаю, чем он там точно занимался, но думаю: чеченов отслеживал.
– И они его?… – взволнованно прошептал Ромадин.
– Слава с семьей в Лахор ездил. Ну, ты знаешь – триста километров на юго-восток, большой город, много исторических памятников, магазины и прочее. Прямо у торгового центра, когда все уже в машине сидели, ему пистолет под ребра – вези куда скажут. Двое мужиков, может,
– Ничего себе. В посольстве безопаснее?
– Не факт. Захотят – везде достанут. Хошь не хошь, а за наши крепостные стены нос высовываешь. Полноценно работать, когда живешь в компаунде, трудно. Квартиры – что конуры, принять, пригласить никого не имеем права, стыдно, да и секретность долбаная. Тебя приглашают, а ты не можешь. Ну и тебя перестают. Вот и пишешь по газетам. А родная внешняя политика в дерьме.
Покинув референтуру, Ксан спустился на первый этаж, прошел узким коридором, толкнул неприметную дверь и оказался в той части административного корпуса, где трудились «ближние». Прочие сюда не заходили – разве что руководители посольства по особому приглашению шефа резидентуры. Скажем, отметить 20 декабря – День внешней разведки.
По крутой лестнице можно было подняться в изолированные и дополнительно защищенные от внешних систем наблюдения и прослушивания помещения третьего этажа. В одном из них был оборудован кабинет резидента. Алексей Семенович Старых человеком был малоприметным. Лет около пятидесяти, но выглядел старше. Невысокого роста, сутулый, морщинистое лицо, неизменная сигарета. Глядя на него, трудно было предположить, что он занимает солидный и ответственный пост, представляя разведслужбу в 200-миллионной стране, обладающей ядерным оружием и расположенной на передовой линии антитеррористического фронта.
Старых редко улыбался, и многие считали его неприветливым. По распространенному мнению, это профессиональная черта: мол, контрразведчик постоянно начеку, всех подозревает, что сказывается на внешности. В действительности бывает по-разному. Старых нравилось предугадывать поведение людей, использовать их слабости и недостатки. Однако по натуре он не был злым, и если имелась возможность, всегда приходил на помощь.
Несмотря на возраст, Алексей Семенович сохранял энергичность и подвижность, решения принимал быстро и самостоятельно.
Его побаивались и уважали. Старых много работал и располагал всей полнотой информации. Как и его подчиненные, он пользовался посольской «крышей» и фигурировал в дипломатическом листе в качестве советника. Это была всего лишь должность – дипломатического ранга у Старых не было, да он в нем и не нуждался.
Не в пример большинству своих сотрудников он жил на территории компаунда, в скромной двухкомнатной квартире. Считалось, что резидент должен заниматься стратегическими вопросами, плести паутину шпионской сети, а не вкалывать в «поле». Правда, работа в «поле» имела свои плюсы. Ксан и многие его коллеги, включая атташе, третьих и вторых секретарей, устраивались со всеми удобствами в просторных особняках, с прислугой и сторожами. Это было необходимо для выполнения профессиональных заданий, а заодно позволяло жить подальше от склок и сплетен, столь характерных для замкнутого мирка российского посольства.
Старых запрашивал центр о возможности аренды для себя городского дома, соответствовавшего его уровню, но регулярно получал отказы. Трудно сказать, насколько Алексей Семенович переживал по этому поводу. В Исламабад он приехал один, без жены, ей был противопоказан местный климат. У него была взрослая дочь и маленькая внучка-школьница, к которой он был очень привязан. Звонил ей и подолгу беседовал, прогуливаясь по посольским аллеям с прижатым к уху мобильным телефоном. Лишь в этих случаях его лицо становилось живым, улыбчивым, и шагал он энергично, расправив плечи, и даже казался выше собственного роста, а росту он был ниже среднего.
В остальное время Алексей Семенович сохранял пасмурный вид, личных отношений ни с кем не поддерживал и приватных бесед не вел. Если кто-то пытался вызвать его на такого рода общение, то быстро понимал свою ошибку. На вопросы Старых отвечал односложно или вовсе молчал, заставляя собеседника почувствовать себя неловко и неуютно.
Однажды Ксан присутствовал при неприятном разговоре между Старых и послом. Это случилось месяца через три после приезда резидента в Исламабад. Особого впечатления Алексей Семенович на главу миссии не произвел. Невзрачный, одевавшийся явно не дипломатическим манером: помятые костюмы из дешевой ткани, темные рубашки и неброские галстуки, да еще какие-то несуразные и совершенно не «протокольные» мокасины. Сам Харцев всегда выглядел безупречно, в идеально сшитых темно-синих или серых тройках, белых или светло-голубых рубашках. Шелковые, ручной работы галстуки тщательно подбирались.
Разговор этот состоялся в том самом зале приемов, где Бахыт Бахытович позднее отрабатывал песенно-театральную композицию с комендантшами. Зал тогда был плотно заставлен мебелью, которую приобрели несколько семей сотрудников. По качеству она уступала европейским образцам, но многим нравилась – восточным стилем, прочностью (настоящий массив дерева) и, что немаловажно, дешевизной. Хотелось увезти в Россию нечто солидное, напоминающее о трудных пакистанских буднях.
Коллега Ксана, прикупивший пару кресел, буфет и письменный стол и не дождавшийся доставки этих чудесных, хоть и громоздких изделий, отбыл на родину раньше, чем предполагал и попросил приятеля помочь отправить их в Россию. Когда в зале появились Харцев и Старых, Ксан находился в самом центре мебельного лабиринта, осматривая товар на предмет выявления древесного жучка и составлял список для компании, занимавшейся несопровождаемым багажом. Вероятно, посол и резидент начали спор еще в кабинете Харцева, из которого по коридору можно было выйти в зал через узкую боковую дверь.
Ксан не собирался подслушивать, но вылезать на свет божий с возгласом «вот он, я!» следовало сразу, а он промешкал. Оставалось ждать, ничем не выдавая своего присутствия. Он был надежно скрыт шкафами и сервантами, так что посол и резидент не замечали его. Харцев был эмоционален, говорил сердито, а Алексей Семенович возражал вяло, почти равнодушно, что еще пуще раздражало главу миссии.
– У меня нет времени, – нетерпеливо сказал Харцев, – ланч у киргиза. И обсуждать нечего. Шантарского не оставлю. Ни под каким видом!
Совмещать консульские обязанности с работой по основной специальности всегда непросто, а Шантарский к тому же был молод, достаточного опыта набраться не успел и по консульской части частенько «прокалывался». С другой стороны, задания Старых он выполнял старательно. По общему мнению резидента и Ксана, он мог вырасти в настоящего разведчика.
– Шантарский у нас меньше года, – тусклым голосом произнес Старых, – надо дать шанс парню. Ему всего двадцать девять.
– Вот пусть пятьдесят стукнет, тогда и приезжает! – гавкнул Харцев. – Сколько можно! Вы же помните, как в Пинди росгражданка умерла, ну, которая на пересадку почки приезжала.
Старых помнил, помнил и Ксан. Эти операции в пакистанском медицинском центре, находившемся в городе-спутнике Исламабада Равалпинди (в просторечии – Пинди) стоили гораздо дешевле, чем в России или в Европе, и пациенты туда валом валили. Но не для всех операция проходила удачно.
– Этот ваш Шантарский ее гроб, в смысле – гроб с ее телом – вместо Саратова в Ташкент отправил! Родственники жалобу написали, мы это дело еле расхлебали!
– Неприятный случай.
– Неприятный?! Чудовищный! А когда он неправильно оформил «пролетку» в Коломбо? Самолет не пустили в воздушное пространство Пакистана, и его пришлось сажать в Кабуле!
«Да, – улыбнулся про себя Ксан, – тогда все посольство залихорадило. Пролетку, или пролет через территорию Пакистана, нужно было оформить для самолета, принадлежавшего авиакомпании „Волга-Дон“. Она была тесно связана с министерством обороны и развозила российское оружие по всему свету. Деньги там крутились немалые, и задержка рейса обошлась в копеечку. Посольство получило нагоняй».
Старых слегка качнул головой.
– Но…
– Какие там «но»! – взмахнул руками Матвей Борисович, от чего стал похож на рассерженную курицу. – А эта безобразная история со списком гостей на наш прием по случаю национального дня? Дня России! Это ведь все Шантарскому было поручено! А он не уточнил, не проследил!
– Он лично занимался проверкой на воротах.
– Вот именно, лично! И лично завернул шефа мидовского протокола Захера Икбала, которого не оказалось в списке! Икбал ушел, жутко разозлился, и у всего посольства уже который месяц большие сложности с выпиской!
– Но список составлял не Шантарский, – Старых попробовал урезонить разбушевавшегося главу миссии.
– Неважно! – тот совсем уж разъярился. – Нужных людей надо знать в лицо! Раз поставили на ворота, пусть головой думает, а не ж… Соображать обязан! Это ж выписка, понимать надо!
«Ах, выписка, выписка, – ухмыльнулся Ксан, – что может быть важнее выписки!».
– Поэтому, – резюмировал посол, немного успокаиваясь, – мы с Шантарским расстаемся. – Все его прегрешения заактированы, документы подписаны, и с диппочтой отправим их в Департамент кадров.
Ксан не видел лиц беседовавших, но мог поклясться, что Алексей Семенович сохраняет на своей физиономии обычное для него бесстрастное выражение, говорящее о том, что ему будто бы на все наплевать. Но это впечатление было обманчивым.
– Мне нужен Шантарский. Он перспективный работник. Он учится и вырастет в хорошего профессионала.
«Молодец, старик, – обрадовался Ксан, – своих не сдает».
– Он разгильдяй.
– Не всегда собран, зато наблюдателен.
– Вот уж не заметил, – с сарказмом отозвался Харцев. – Так или иначе, это теперь не имеет значения.
– Может, имеет. Вот доказательство.
Раздался шелест бумаг.
– Что это?
– Шантарский оформлял груз вашей супруге для отправки несопровождаемым багажом и на этот раз не допустил никаких неточностей. Не упустил из виду грубую ошибку.
Ксан навострил уши. Жена посла – крашеная блондинка неопределенного возраста – отличалась алчностью и высокомерием. Дипломатов считала чем-то вроде слуг, а техсостав – грязью под ногами.
– Что еще за ошибка? – раздосадовано спросил Харцев. Ему, видно, до чертиков надоел весь этот разговор и хотелось как можно скорее смыться на ланч с киргизским послом.
– В список были внесены три сервиза английского фарфора: «вудсфорд», чайно-столовый на 12 персон, столовый «мунлайт роуз», 35 предметов, и еще чайный «черчилль» на 8 персон. Общей стоимостью не менее девяти-десяти тысяч долларов.
– И в чем же ошибка? – В интонации Матвея Борисовича возникли если не тревожные, то какие-то смущенные нотки.
– Такие же сервизы были куплены завхозом для проведения официальных приемов и в тот же день разбиты и списаны. Все три, разом. Я акты взял из канцелярии, чтобы показать вам. Странное совпадение, объяснить его не могу. Поэтому не сомневаюсь, что имела место элементарная ошибка.
«Вот черт! – восхищенно произнес про себя Ксан. – Определенно молодец».
Повадки послицы были известны. На представительские[7], имевшиеся у завхоза, закупалась дорогая мебель, посуда или сувениры, которые удивительно быстро ломались, ветшали, словом, приходили в полную негодность и подлежали списанию. Затем они пополняли багаж крашеной супруги главы миссии, регулярно отправлявшийся в Москву.
Матвей Борисович взял паузу, обдумывая услышанное. Не дожидаясь его реакции, Старых продолжил.
– Я разделяю ваше мнение относительно недостатков Шантарского…
– Он еще и бабник! – с какой-то обидчивостью вставил посол. – Создает в нашей колонии напряженную атмосферу.
«Тебе-то чего бояться? – Ксан с трудом заставил себя не рассмеяться. – На твою „мочалку“ никто не польстится».
Старых будто не расслышал этого последнего, отчаянного замечания посла.
– …но, как видите, он не без достоинств. Уверяю, вопрос с грузом Ксении Леопольдовны будет отрегулирован с учетом ее интересов.
Ксенией Леопольдовной звали послицу.
– В этой связи повторяю свою просьбу – дадим парню еще один шанс?
Ксан услышал, как тяжело вздохнул Харцев.
– Только из уважения к вам, Алексей Семенович. Под вашу ответственность.
Заходя в кабинет резидента, Ксан вспомнил эту историю – очередной пример стародавней вражды между загранслужбами. Редко когда послы дружили с резидентами, чаще конкурировали, доказывая центру свое первостепенное значение и по возможности подставляя партнера. Расхождения по серьезным вопросам дополнялись мелкими выпадами и уколами. Посол распоряжался всем движимым и недвижимым имуществом посольства, от него зависели решения, связанные с обеспечением материально-бытовых условий работников внешней разведки. Те же, прикрытые дипломатическими должностями, были обязаны подчиняться главе миссии и трудиться на общее благо. То есть, «отрабатывать крышу». Для Шантарского это означало выполнение консульских обязанностей, для других – оперативно-аналитическую работу в группах внешней, внутренней политики и двусторонних отношений.
Не всегда это делалось с охотой, нередко свои посольские обязанности сотрудники спецслужбы выполняли условно, уделяя основное внимание разведработе. Имелись, конечно, исключения. Некоторые «ближние» становились почти полноценными мидовцами, что, понятно, диктовалось интересами дела. К этой категории, между прочим, принадлежал и Ксан, освоившийся в центральном аппарате внешнеполитического ведомства и в загранучреждениях. Ему приходилось заниматься вопросам широкого профиля, от разоружения и ядерного нераспространения до терроризма – контакты с зарубежными коллегами подразумевали хорошее знание мидовской «кухни». Но полностью влезть в мидовскую шкуру у представителей «конторы» никогда не получалось. Они могли провести чужих, а свои их всегда вычисляли и соблюдали дистанцию.
В случае чего резидентура могла прибегнуть к собственным рычагам давления на посла. Обычно она располагала более детальной и важной информацией о стране пребывания, нежели мидовская служба, и при желании могла делиться ею или держать при себе. Если резидент хотел «свалить» посла, он старался показать центру, что его служба добывает по-настоящему ценные сведения, а мидовцы «гонят туфту».
Но, по большому счету, пикировки и разборки между службами были утомительны, даже изнурительны, внося напряженность в работу всего коллектива. Поэтому Старых, относившийся к числу тех резидентов, которые считали, что худой мир лучше доброй ссоры, старался избегать конфликтов и сглаживать возникавшие шероховатости. Он не хотел, чтобы его сотрудники давали повод для возникновения острых ситуаций. Именно это, по мнению Алексея Семеновича, делал Ксан, бросая вызов Талдашеву. Бахыт Бахытович принадлежал к семейству «ближних», но, являясь одновременно помощником посла во вопросам безопасности, успешно апеллировал к главе миссии. В общем, резидент встретил Ксана хмуро и недоброжелательно.
Кабинет был узким, как пенал. Письменный стол и шкафы занимали почти все пространство. Скорее, это был кабинетик, а не кабинет. Не сравнить с офисами резидентов ЦРУ или МИ-6. Старых там не бывал, но не сомневался в их повышенной комфортности.
Ксан протиснулся между столом для заседаний и книжным шкафом, опустился на приставной стул напротив шефа и поздоровался. Ответного приветствия не услышал, вместо этого Алексей Семенович спросил, резко и отрывисто:
– Чем сегодня занимаешься?
– Тем же, что и вчера, – Ксан позволил себе подерзить, все равно грозы не миновать. – Ядерка[8], терситуация[9], ну, теперь Ваха Хисратулов добавился.
– А разгребание дерьма? По-моему, ты на это время тратишь и меня заставляешь.
Старых говорил негромко, монотонно, но он был зол, и Ксан это сразу понял.
– Я тебя предупреждал – оставь Бахыта в покое. Его не изменить и не заменить, если ты к этому стремишься. Забыл?
– Не забыл, но куда было деваться. Позвонил Мичко…
– Мичко ему позвонил! Он что для тебя – авторитет? Начальник твой?
– Если вам достаточно версии Талдашева, могу не рассказывать.
– Ладно, излагай.
Ксан приободрился и рассказал о том, что произошло ночью. О покушении Караваева на алкогольные запасы посольства маленькой, но гордой европейской страны, о «бдительности» Андрея Орлова.
– И ты все уладил?
– Ну, да.
– Теперь почитай, что пишет твой узбекский друг. Он тебе в аппаратных играх сто очков вперед даст. – Алексей Семенович протянул лист бумаги с отпечатанным текстом и затейливой подписью офицера безопасности, с завитушками и закорючками.
– Чрезвычайному и полномочному послу Российской Федерации в Пакистане…
– Пока ты отсыпался, он заявление накатал. В половине девятого отнес в секретариат, копию – мне.
– Можно бы и наоборот.
– Да нет! Не можно. Когда ему надо, он вспоминает, что официально является помощником посла по вопросам безопасности. Не моим. Должность офицера безопасности еще в девяностые какие-то умники решили ликвидировать.
– Суть-то не меняется…
– Статус другой. Проще к главе миссии прискакать и пожаловаться. Взывать к справедливости. Но ты читай, читай. Можно вслух.
Текст был простой и ясный. «Ночью 17 августа, около 01.30, комендант В. Караваев, выполняя свои служебные обязанности, обходил территорию посольства по внешнему периметру…»
– Не подозревал, что перед комендантской службой такие задачи ставятся, – усмехнулся Ксан.
– А ты не смейся, в мире есть много такого, о чем ты не подозреваешь. Читай дальше.
– «…Неожиданно он услышал крики о помощи со стороны посольства, расположенного в шаговой доступности от нашей миссии, на другой стороне проспекта Зульфикара Али Бхутто…»
– Люблю этих паков! [10] – не удержался резидент. – Кривой проулок с растрескавшимся асфальтом, по нему шляются буйволы да ишаки, говно разбросано, а туда же, проспект! Дальше.
– «…Караваев бросился на зов…». Отважный Буратино, – хихикнул Ксан. – «…Бросился на зов, оперативно разобрался в случившемся и успокоил посла Мичко Желева. Выяснилось, что его напугал советник российского посольства К. Ремезов, который по неизвестной причине решил навестить Желева в этот неурочный час. Караваев и Ремезов вместе вернулись в посольство, однако дежурный комендант А. Орлов не сразу узнал их по причине плохой освещенности площадки перед главными воротами и, руководствуясь соображениями безопасности, не открывал их, пока не удостоверился в личности подошедших сотрудников. В связи с вышеизложенным вношу предложение объявить благодарность дежурным комендантам В. Караваеву и А. Орлову в приказе по посольству. Б. Талдашев».
Поделиться книгой: