Каро-Кари

Охраннику этот новый ход пришелся по душе, и он с энтузиазмом поддержал Караваева. Крики «Аллах Акбар», казалось, всех перебудят. Не иначе как террористы-исламисты собрались штурмовать посольство, что еще могло прийти в голову людям в такой стране, как Пакистан? Но посольство не пробудилось. Его обитатели привыкли к звукам, нарушавшим ночную тишину в дипломатическом анклаве – тявканью шакалов, выстрелам из автоматов (охранники отстреливали диких кабанов или от избытка чувств палили в небо), усиленному мощными динамиками пению муэдзинов. Выкрики «Аллах акбар» неплохо вписывались в эту аудиопалитру.

Наконец, дежурного проняло. Стальная створка со скрежетом поползла в сторону, освобождая проход на территорию посольства. Ксан тут же направился в административный корпус, где на первом этаже находилась дежурка. За широким пуленепробиваемым стеклом маячила физиономия Андрея Лосева, уставившегося в экраны мониторов, показывавших все, что происходило у центрального входа, у хозяйственных ворот, на автостоянке, аллеях, ведущих к резиденции посла, к жилому городку, и на прочих жизненно важных участках посольства. Ксан рванул дверь, влетел внутрь и в бешенстве схватил Андрея за плечо. Тот замычал, обратив на дипломата мутный, невидящий взор, упал головой на стол. На полу красовались батарея пустых пивных бутылок и допитая бутылка водки.

– Сволочи, – проговорил Ксан. Повторил несколько раз: «Сволочи». Глянул на Караваева с такой ненавистью, что тот испугался.

– Живо замену! Пусть сидит до утра! Этого оттащишь домой. Дежурные, мать вашу.

* * *

Перед тем, как вернуться к машине, Ксан решил прогуляться по ночному посольству. Иначе не уснуть. Миновал бассейн, спортплощадку. Обойдя жилой городок, устремился вперед по узкой тропинке, вившейся между высоких эвкалиптов, баньянов и гималайских сосен. Совсем рядом – бетонная стена, усыпанная битым стеклом. Для пущей надежности поверху протянута колючая проволока. Через каждые десять метров – мраморные скамейки, на которых днем сплетничают посольские дамочки. Одна занята и сейчас. Впрочем, не женщиной, а мужчиной, в котором Ксан узнал Леонида Шантарского, заведовавшего консульским отделом. Эту должность традиционно отдавали кому-то из «ближних соседей» – так на профессиональном дипломатическом жаргоне именовались сотрудники Службы внешней разведки. Прозвище это родилось еще в первые годы советской власти, когда Министерство иностранных дел на Кузнецком мосту располагалось почти встык со зданием госбезопасности на Лубянке.

Ксан тоже принадлежал к семейству «ближних» и с Шантарским поддерживал деловые и дружеские отношения. Леонид был единственным человеком в посольстве, с которым он мог поговорить по душам, поделиться чем-то личным, не думая, что откровенность может быть использована ему во вред.

Шантарскому не было еще и тридцати. Красивый, обаятельный, с открытым лицом. Он был энергичен, порывист и свою работу в разведке воспринимал как захватывающее приключение. Пакистан был первой его командировкой, и опасности, связанные с пребыванием в этой стране, Леонида ничуть не пугали. Ему нравилось рисковать, это его подстегивало, он рвался выполнять самые сложные задания, и нередко начальство было вынуждено осаживать этого чересчур ретивого сотрудника.

С Ксаном они сдружились, несмотря на разницу в возрасте. Ксан передавал приятелю свой немалый опыт, время от времени одергивал его, приучая следовать жестким правилам спецслужбы. При этом сам заряжался от Шантарского драйвом и втайне завидовал его юношеской лихости.

Его не коробила любвеобильность Леонида, хотя он пенял ему за неразборчивость в отношениях с дамами. Но, в конце концов, эта черта свидетельствовала о том, что жизненная энергия у парня била через край. Оставив в Москве жену с двумя дочерьми, он «отрывался по полной» и успел заработать устойчивую репутацию бабника, перед которым ни одна не устоит. Брал не только внешностью, но и умением обольщать. Женщины любят ушами, а заговаривать зубы Шантарский умел.

Однако в последнее время он отдался во власть романтического чувства, что внушало Ксану гораздо больше беспокойства, чем тривиальное волокитство. Дело было не в том, что он не приветствовал «большой и чистой любви» – ради бога, пусть каждый сходит с ума по-своему. Проблема заключалась в том, что влюбленность Шантарского мешала работе, и здорово мешала. Молодой удалец преображался, причем не в лучшую сторону. Становился угрюмым, неразговорчивым, и все у него валилось из рук. Вот и сейчас Шантарский был хмур и насуплен. Лицо бескровное, в углу рта – сигарета. Ксан почувствовал запах перегара.

– Полуночничаешь?

Шантарский вопреки обыкновению не улыбнулся. Видно, появление Ксана его не обрадовало. Во всяком случае, он не был настроен на беседу. Глаза у него были черные, ввалившиеся.

– Слушай, хватит романтических страданий. До добра это не доведет. – Ксан говорил грубовато и фамильярно. Леонид этого тона не принял и метнул на друга злобный взгляд.

– Тебе, – отчеканил он, – романтические страдания не понять. Ты черствая и бездушная скотина. Тебе на все начхать, кроме твоей работы. Поэтому Наташа и не выдержала. И послала тебя ко всем чертям. Ты – живой труп. А я живой человек…

Наташа была бывшей женой Ксана, с которой они расстались три года назад.

– Сейчас живой труп – это ты, – рассерженно возразил Ксан, который ужасно устал и уже не мог и не хотел сдерживаться. Слишком много для одной ночи. Сначала один комендант вламывается к иностранному послу в поисках выпивки. Потом их не пускают в свое посольство, потому что другой комендант назюзюкался в хлам. А теперь лучший друг, тоже основательно набравшийся, говорит ему гадости. И все это вместо того, чтобы спокойно спать в своей постели.

– Ты сдохнешь от своей неразделенной любви, которая тебя убивает, от которой ты мучаешься и ничего не можешь нормально делать. И некому тебе вправить мозги, кроме меня. И если ты не возьмешься за ум, я это сделаю. А насчет меня и Наташки не тебе рассуждать, не твое это собачье дело. Она ревновала меня ко всему, что для меня имеет огромное значение. Ко всему, что вокруг. К Пакистану, Индии, Афганистану, ко всей Азии. Потому что ей тошно здесь было, потому что она хотела комфорта и цивилизации. И не суй свой нос в чужую жизнь. Разберись со своей.

– Ты черствая и бездушная скотина, – упрямо повторил Шантарский. Затем с некоторой гордостью добавил. – А я люблю Хамиллу.

– Зато она тебя не любит! – гаркнул Ксан. – И слава Богу! Или Аллаху! Как тебе больше нравится. Советую выкинуть ее из головы как можно скорее. Потому что иначе тебя вышибут из Исламабада. Осядешь в архиве младшим фондохранителем и будешь бумажки перебирать. И это еще не так плохо. По крайней мере, поживешь спокойно с семьей. Вместе того, чтобы охмурять эту чеченку. Или ты забыл, что она у нас в разработке? Мало тебе русских баб? Тех, что в посольстве, мало? Или ты всех уже успел перетрахать?

«Подвиги» Шантарского ни для кого не были секретом. Его внимания не избежали ни Райка-бухгалтерша, ни многие другие.

– А тебе мало? – резко отпарировал Шантарский. – Можно подумать, что ты, кроме посольских курочек, никого щиплешь. Что замолчал? Правда не по вкусу? Речь же не о том, что мне не с кем перепихнуться, всегда найдется, с кем сбросить давление в баках. Речь о другом…

– Правда мне как раз по вкусу. – Ксан понял, что Леонид намекает на Фарзану Ношаб. Как-то он рассказал ему, а зря. – Заводи адюльтеры где хочешь. Хочешь – в нашем посольстве, хочешь – в украинском или американском. Но чтобы это не вылезало наружу и никому не мешало. Чтобы работе не мешало. А ты черт-те что творишь.

– Я люблю Хамиллу, – с пьяным упорством заладил свое Шантарский.

– Хватит. Для меня это уже не новость. Он мне еще будет пенять, что я с женой развелся. Не забывал бы о Лерке и детях.

Шантарский не ответил, только передернул плечами и презрительно сплюнул.

Ксан переменился в лице. Отвернувшись, пошел прочь и прошептал: «Как мне все надоело. Проклятая страна. Проклятая жизнь».

* * *

С Хамиллой Шантарский познакомился около полугода назад. Тогда пришло указание из центра усилить работу в чеченских эмигрантских кругах – для улучшения их отношения к России и выявления противников режима Горгуева. Подразумевалось, что они могли замышлять что-то нехорошее, устраивать провокации или теракты. Не хватало еще, чтобы во время визитов российских официальных лиц местные чеченцы выходили на демонстрации с требованиями о соблюдении на их родине прав человека, или, не приведи господь, взрывали бомбы.

Шантарскому поручили посетить одно из собраний чеченской диаспоры, проходившее в захудалой гостинице на окраине города. Над сценой висел синий транспарант с белыми буквами: «В поддержку народа Чечни». За столом президиума – представители диаспоры, лидеры и функционеры пакистанских религиозных партий, использовавшие любой случай, чтобы заявить о солидарности с братьями по вере. Среди публики – бородачи разного возраста, в том числе те, кто большую часть своего времени проводил в горах Кашмира или Афганистана. Но попадались джентльмены и леди в европейских костюмах. Это иностранцы – дипломаты и журналисты.

Чеченцы выступали по-разному. Кто – умеренно, апеллируя к международному общественному мнению с тем, чтобы оно повлияло на российские власти, и те приструнили Горгуева, кто – воинственно, настаивая на помощи боевикам в Чечне. Наконец на трибуну поднялся низкорослый пакистанец: толстогубый, с окладистой бородой и копной нечесаных волос. Это был Зафар Вазед из небольшой клерикальной партии, восполнявший малочисленность своих сторонников громогласным пустословием. Говорил с чувством:

– Друзья! Мы счастливы приветствовать на гостеприимной земле Пакистана не только сыновей мужественного народа Чечни, но и его отважных дочерей. Не так часто нам выпадает возможность позаботиться о тех женщинах, которые отдают свои силы и жизни благородному делу джихада. Это честь для меня – видеть среди нас молодую и красивую… – по физиономии Вазеда пробежала тень вожделения, – отважную воительницу, которая, я не сомневаюсь в этом, может дать русским достойный отпор не хуже мужчин.

Торжествующе воздев к потолку руку с открытой ладонью (прямо-таки Ленин на броневике), оратор провозгласил:

– Хамилла Уруказаева!

Головы пакистанцев, чеченцев и иностранцев повернулись к женщине, поднявшейся с места и направившейся к трибуне. В платке, как и положено мусульманке, но никакой платок не мог скрыть ее красоты. Персидские мастера вдохновлялись такими лицами, создавая свои бессмертные миниатюры. Черные волосы, выбивавшиеся из-под платка, идеальные дуги бровей, словно прорисованные художником, кожа как мед с молоком, четко очерченные губы.

Свое выступление она начала с обычного, продекламировав нараспев: «би-сми-лляхи-р-рахмаани-р-рахим» – «во имя Аллаха милостивого и милосердного». Мужчины пожирали ее глазами. У Шантарского перехватило дыхание. Ему страстно захотелось приблизиться к этой чеченке и бесконечно долго созерцать ее красоту. В прошлые века могли бы сказать, что такая женщина оказывает магнетическое воздействие. Леонид, всегда высмеивавший такую экстрасенсорику, теперь готов был поверить в существование этого необъяснимого животного магнетизма. Он с трудом заставил себя усидеть на месте. Его потрясение усилилось, когда Хамилла начала говорить. Ее речь была великолепна. Поблагодарив за предоставленное ей слово, она сказала:

– Здесь собрались разные люди. Но большинство из вас объединяет одно – неравнодушие. Вы неравнодушны к волнениям и заботам, к муке и боли, к надеждам и чаяниям других людей. Где бы они ни страдали, где бы ни сражались и гибли, вы думаете о них. Помогаете им…

Я горжусь тем, что вхожу в число дочерей чеченского народа. Хотя я воспитывалась в другой стране, в Турции, мое сердце принадлежит Ичкерии. Ее боль, страдания, ее счастье – это мои боль, страдания и счастье. Моя родина многое пережила. Я родилась перед первой чеченской войной, когда стала литься кровь моих соотечественников и русских людей. Мы не один раз пытались прекратить войну и, наконец, это удалось. Знаю, что многим не по душе нынешнее правительство в Грозном. Многие осуждают Москву за то, что она его поддерживает. Но это не повод для того, чтобы браться за оружие, снова убивать, грабить и насиловать. Я убеждена, что нужно улучшать свою жизнь мирным путем. И сделать это усилиями одних чеченцев немыслимо. Мы живем в этом мире бок о бок с другими нациями и должны совместно бороться за свое будущее. Чечня может возродиться только общими усилиями чеченцев, русских, всех народов, которые живут на нашей земле. Я бесконечно благодарна турецком народу, который приютил меня и мою семью. Я бесконечно благодарна пакистанскому народу, который не оттолкнул меня и принимает как равную. Я бесконечно уважаю Россию, которая сегодня держит курс на сотрудничество государств Азии в их противостоянии терроризму и братоубийственным конфликтам. Страница, когда чеченцы и русские убивали друг друга, должна быть перевернута. Нужно смотреть в будущее, а не цепляться за узкие национальные интересы.

Я – чеченка, но вышла замуж за пакистанца. Я уже не Хамилла Уруказаева, а Хамилла Дуррани. Это не значит, что я забыла свои корни. Я буду делать все от меня зависящее, чтобы моя родина жила в мире, и я никогда, слышите, никогда не встану на сторону тех, кто разжигает межнациональные и межгосударственные распри.

Хамилла сошла с трибуны под шквал аплодисментов. Ее выступление проняло даже закоренелых моджахедов, вопивших от восторга. Почерневший от злобы Зафар Вазед попробовал пробиться к микрофону, но его опередил турецкий консул, заявивший, что он во всем присоединяется к Хамилле и готов подписаться под каждым ее словом. Так же высказались и другие дипломаты и пакистанцы.

В перерыве Шантарский подошел к красавице-чеченке, представился, сказал, что находится под впечатлением ее выступления, что хотел бы встретиться и обсудить вопросы, связанные с положением чеченской диаспоры в Пакистане. Российское посольство должно помогать соотечественникам, а русские они, татары или чеченцы – это неважно. Несмотря на сутолоку, Хамилла задержала взгляд на российском дипломате, как ему показалось, чуть дольше обыкновенного.

Они еще несколько раз пересекались на официальных приемах. Потом Шантарского пригласили на прием в особняк Дуррани. Хамилла по-прежнему была в центре внимания. О ней писали газеты, показывали в теленовостях.

Она оживленно общалась с другими приглашенными, однако, заметив Шантарского, подошла к нему и дружески протянула руку. Он был ошеломлен – подобного можно было ожидать от европейски или американки, но никак не от восточной женщины, мусульманки.

– Вы изумлены? – улыбнулась Хамилла. – Не ожидали такого?

– Признаться, да. – Леонид осторожно пожал руку чеченке и почувствовал, как от этого прикосновения его бросило в жар. Это не ускользнуло и от внимания Хамиллы. В ее глазах появился озорной блеск.

– Есть условности, которые мешают общению. Зачем они? Почему нельзя пожимать руку мужчинам? Почему в ресторане женщины должны сидеть в отдельной комнате? Зачем прятать лицо? Вы же видите, я сегодня без платка.

Шантарский уже не мог сдерживаться и брякнул то, о чем думал постоянно:

– Вы ослепительно красивы. Я не могу избавиться от мыслей о вас. С тех самых пор, как впервые увидел.

Чеченка даже не покраснела, не осадила русского, лишь посмотрела на него с какой-то странной усмешкой.

– Поосторожнее, господин дипломат. Не забывайте, мы здесь не одни.

– Никто для меня сейчас не существует, кроме вас! – с горячностью воскликнул Леонид. Это было совсем опрометчиво. Хорошо, что вокруг было шумно. Разговоры гостей, звяканье стаканов, музыка, которую исполнял пакистанский оркестрик – все сливалось в ровный и тяжелый гул.

– А я думала, что дипломаты более сдержаны, – усмехнулась Хамилла. – Нам следует выбрать другое время для разговора и, пожалуй, место…

– Безусловно! – с энтузиазмом согласился Шантарский.

– Но поговорим не о тех глупостях, которые приходят вам в голову после пары коктейлей, а о вещах более серьезных. Вы упоминали, что посольство хотело бы теснее сотрудничать с нашей диаспорой. Такая встреча была бы полезна.

Что оставалось Шантарскому? Он смутился, судорожно кивнул и пообещал пригласить Хамиллу в посольство.

Вскоре состоялась эта встреча с участием Шантарского, Ксана и советника-посланника Джамиля Джамильевича Баширова. Дипломатам было важно отрапортовать в центр о выполнении поручения «по чеченцам», показать, как они используют инструментарий мягкой силы для налаживания отношений и взаимодействия с местной чеченской общиной, предотвращения возможных эксцессов.

Спустя какое-то время Хамилла подкинула дипломатам идею об учреждении в Пакистане должности почетного консула Чечни. Им готов был стать ее супруг, Идрис Дуррани, человек состоятельный и влиятельный, заинтересованный в развитии торговли между своей страной и Чеченской республикой. В Москве это предложение одобрили с оговоркой: официально, с учетом того, что Чечня является не независимым государством, а субъектом Федерации, она может иметь за рубежом торговых представителей, но не почетных консулов. Хамилла и Идрис не возражали – какая, в сущности, разница, что будет написано в документах. Де-факто Дуррани все равно будут считать почетным консулом. Лучше звучит. В посольстве об этом знали, но не возражали. И впрямь, какая разница?

Хамилла учредила благотворительную организацию «Ночхалла», занимавшуюся «гуманитаркой» – поддержкой беженцев, не только чеченских, но и афганских, сирийских, всех, кто искал убежища в Пакистане.

Чета Дуррани присутствовала практически на каждом посольском мероприятии. В свою очередь Идрис и Хамилла приглашали к себе российских дипломатов. Вот только сердечные дела Шантарского не продвигались. Он переживал, давал себе слово «больше к Дуррани ни ногой», но нарушал его, как только приходило очередное приглашение.

* * *

Растаяла ночь, и на Исламабад навалился ослепительно яркий азиатский день. Расположившись в долине между горными грядами, этот город вырос в шестидесятые годы XX века на севере пакистанского Пенджаба. Одна из тех столиц, что строились на ровном месте по воле чиновников и государственных деятелей, тыкавших пальцем в карту и изрекавших: «Здесь будет город заложен».

Из окон домов открывается вид на предгорья Гималаев и Гиндукуша. Макушки зеленых вершин подпирают отчаянной голубизны небосвод. Горожан радуют сочная растительность и освежающие бризы.

Исламабад протянулся на десятки километров геометрически правильными проспектами и улицами. Между ними – тенистые переулки и парки. Здания разные. Небоскребы и уютные особняки для чиновников, бизнесменов и дипломатов. Дешевые лачуги, в которых ютится беднота.

Доступ в дипломатический анклав преграждают полицейские и военные патрули, спидбрейкеры и бетонные надолбы. Французское, американское, египетское посольства – современные, удобные. А вот и российское. Выстроено полвека назад. Облезлые бетонные стены. Окна-бойницы. На флагштоке – трехцветный символ павшей империи.

В то утро Ксан опоздал на работу. Должен же был он получить какую-то компенсацию за прерванный сон! Встал, не спеша позавтракал и только к одиннадцати подкатил к въезду в дипанклав. Еще через пять минут парковался на стоянке посольства.

Административный корпус был выстроен в виде буквы «п». В левом крыле находились служебные помещения, в правом – жилые квартиры и подсобки, а в центральной части – просторный зал приемов. Внутри – уютный дворик с фонтаном и ухоженным палисадником. Пересекая его, Ксан замедлил шаг – его внимание привлекло пение, доносившееся из-за стеклянных дверей. Хотя он торопился, любопытство пересилило. Трудно было удержаться и не взглянуть на тех, кто музицирует в разгар рабочего дня.

Картина, открывшаяся взору Ксана, была настолько необычной, что он застыл в изумлении. В центре зала на мягких подушках восседал Бахыт Бахытович в шелковом халате и тюрбане. Ни дать, ни взять – восточный владыка. Отхлебывал ароматный чай из фарфоровой чашки и снисходительно взирал на танцевавших перед ним женщин в разноцветных шальвар-камисах. Прямо одалиски из «Тысячи и одной ночи». В роли одалисок выступали жены четырех дежурных комендантов.

Конечно, профессионализма им не хватало, извивались они не вполне натурально и не всегда ритмично вихляли бедрами. Однако владыка, мир, эмир, падишах или паша, называйте его как угодно, наслаждался своим гаремом и едва ли захотел бы променять этих любительниц на опытных танцовщиц. Возможно, его привлекала полнота власти над маленьким коллективом, и пусть формы комендантш не были безупречными, они определенно волновали Бахыта Бахытовича. Его взор туманился, а сальные губы причмокивали.

Офицера безопасности возбуждал не только танец. Приятна была и юмористическая песенка «Если б я был султан» из фильма «Кавказская пленница», которую старательно исполняли дамы. Вполне уместная по содержанию.

Ксан догадался, что все это сценическое действо – репетиция номера художественной самодеятельности к вечеру, посвященному Дню защитника Отечества, который в посольстве собирались отпраздновать в скором времени. Он не нашел ничего лучшего, кроме как прервать творческий процесс и с усмешкой произнести:

– Поднимаете боевой дух? Растете над собой? Патриотично и сексуально! Завидное сочетание.

Вздрогнув от бесцеремонного вмешательства, женщины остановились. Лица их выразили неудовольствие от вторжения человека, настроенного явно недружелюбно. Одна из «одалисок» агрессивно вздернула подбородок и смело двинулась навстречу Ксану.

– Приберегите свои комментарии для более подходящего случая. Мы занимаемся своим делом, чего и вам желаем.

Это была тридцатилетняя Настя Караваева, жена ночного возмутителя спокойствия. Полупрозрачная ткань обтягивала ее полную грудь, которую Настя агрессивно выпячивала, чтобы ловить на себе жадные взгляды мужчин. Ее благоверный не возражал, начальник тоже.

– Ладно, – не стал спорить Ксан. – Только шепну пару слов вашему повелителю.

Талдашев отставил чашку, нехотя взглянул на Ксана. Но не встал и Ксана не пригласил сесть – намек на то, что к продолжительной беседе падишах не расположен. Что ж, Ксан без приглашения расположился на одной из подушек.

– Ночью произошел досадный инцидент, о котором я буду вынужден поставить в известность руководство. Один из ваших сотрудников в пьяном виде вломился в соседнее посольство. Другой напился до такой степени, что заснул на рабочем месте. Их начальник не отвечал на звонки.

Талдашев сохранял невозмутимость.

– Что за фантазии? Уверяю, вас неверно информировали. И никому докладывать вам не придется. Владимир Караваев своевременно поставил меня в известность о происшедшем, я уже доложил послу. Если бы вы вовремя приходили на работу, то смогли бы ознакомиться с моей служебной запиской. Впрочем, еще не поздно… Конечно, необходимо сделать выводы, и не сомневайтесь – они будут сделаны.

Бахыт Бахытович мотнул головой, показывая, что разговор закончен. Хлопнул в ладоши, и комендантши вернулись к своему занятию. Настя продефилировала почти впритирку к советнику, победно тряхнула налитыми грудями и смерила его торжествующим взглядом.

Итак, Ксана переиграли. «А этот человек не так глуп, – подумал он, поднимаясь с мягкой подушки. – Быстро соображает, когда на кону его шкура».

Он задержался в дверях и обернулся. Талдашев смотрел ему вслед с нескрываемой ненавистью.

* * *

Одно из помещений в посольстве называется «референтурой» – там готовятся шифрованные сообщения. Они отправляются с помощью радиосвязи, то есть «верхом», по воздуху, и этим отличаются от обычной корреспонденции, пересылаемой дипломатической почтой. Вход в референтуру преграждают массивные стальные двери. Внутри – аппаратура, отдельные комнаты для дипломатов, «ближних» и «дальних соседей» («дальними» окрестили сотрудников военного атташата). Без окон, освещение искусственное. Маленькие бюро отделены друг от друга перегородками, чтобы нельзя было подсмотреть за «творчеством» соседа. «Телеги», то есть, шифртелеграммы, по старинке пишутся от руки, в блокнотах. О компьютерной технике, обеспеченной надежной защитой, здесь не мечтают. Рукописный текст правится и утверждается главой миссии, а затем передается шифровальщику, который ломает голову над доставшимися ему каракулями.

В референтуре – вторые секретари: Дмитрий Ромадин (только прибыл и пока еще плохо разбирался в местных реалиях) и Николай Реутов, местный старожил. Ручки и блокноты отложены, говорят об Афганистане – одной из самых больных и чувствительных тем.

– Всыпали им по первое число, – с удовольствием заметил Реутов. – Так им и надо…

– Ты о ком? – не понял Ромадин.

– Да о талибах. О ком же еще. В Талукане прижали. Деньги к ним рекой льются, из Катара, Саудовской Аравии, Эмиратов, отовсюду оружие поставляют… Но власть пока взять не получается.

– А может, будет лучше, если возьмут? Хоть кто-то щелкнет американцев по носу. Разве плохо? К тому же, если талибы не победят, то победят игиловцы.

– В этом смысле ты прав, – согласился Реутов. – Кто бы из них ни взял верх, америкашки увидят небо в алмазах. Есть еще и такой вариант: игиловцы и талибы сейчас собачатся, а потом возьмут и объединятся. Все же одним миром мазаны.

– А нам от этого хуже не будет? – принялся размышлять Ромадин. – Что потом делать? Янки уберутся на свой континент, а мы с этими исламистами под боком останемся…

Оба замолкли, когда дежурный впустил в комнату Ксана. Минут пятнадцать он просматривал шифровки, делал выписки в служебную тетрадь. Затем расписался в книге посещений. Подождав, пока не лязгнула дверь, дипломаты продолжили беседу.

– Ксан, – хихикнул Ромадин. – Что за имя. Как у девчонки… Ксан, Ксанка… Как в «неуловимых»[5].

– Ты с ним особо не шути.

– А что?

– Яйца открутит.

– Он из «ближних»?

– У нас тут не принято расспрашивать. – После паузы Реутов признался. – Да, ты правильно догадался. В Пакистане не новичок, не первая командировка. Специалист. – Это было сказано с уважением. – Прислали, когда по чеченами указиловка пришла. Сверхштатная единица. На совещания посла почти не ходит, только к своим на третий этаж шастает.

– Живет не в посольстве.

– На вилле.