Странная женщина (сборник)

Валя быстро взрослела. Дом, вычищенный до блеска, суетливый от постоянных хлопот неугомонной мамы Шуры, сделанный весь для мужчины (вот придёт Костя усталый – и скатерть накрахмаленная шуршит, и борщ дымится, и потом тихо-тихо, не разбудить), стал её раздражать. Валя мыла, стирала, скребла – но всё слегка, чуть касаясь пальчиками. И бежала по лестнице к морю, бросала платье на тёплые доски купальни и падала в зелёную солнечную воду. Плыла, чувствуя, как с каждым днём грудь становится сильнее, руки – изящнее, а талия – тоньше. Замечали это и её подружки – Нинка с Галкой. Обе смотрели теперь кисло, кривили рты, будто кто-то, пахнущий чесноком, пытался их поцеловать. Валя теперь часто думала о поцелуях, не чесночных, конечно. Как-то она зазвала Женьку из соседнего дома собирать каперсы. Забрались в овраг, где по склонам свисали темно-зелёные плети с причудливыми цветками – белые хрупкие лепестки, жёлтая сердцевина и, как усики бабочки, белоснежные длинные тычинки с сиреневой пыльцой. В засолку шли маленькие многослойные бутоны. Тысяча штук на одну банку. Сто двадцать шесть, сто двадцать семь… Они старательно считали, а воздух всё тяжелел от жары, запаха травы и шелеста кузнечиков. Двести сорок три… И Валя подвинулась к Жене. Двести пятьдесят… Сняла с его плеча круглого бронзового жучка. Двести пятьдесят один… И поцеловала. Поцелуй оказался скучным и невкусным, с уксусным привкусом пота. Женька дёрнулся, недоуменно бормотнул: «Ты чё?» Ничего. Двести пятьдесят три, двести пятьдесят четыре… Но вечером мимо Нинки с Галкой Валя уже шествовала как настоящая женщина.

Через неделю Женька погиб. Они с Валей забрались в сгоревшее после революции здание Таврического банка, надеясь найти в почерневших стенах клад. Говорили, что монеты из настоящего золота директор спрятал за правой рукой одного из белых строгих дядек, державших крышу над кованой парадной дверью. Внутри пахло гарью и паутиной. Валя осталась внизу на площадке, по краю которой плыли мозаичные рыбины, а Женька стал карабкаться вверх, но тут что-то хрустнуло, затрещало, пошатнулось. Валя успела выпрыгнуть и до вечера смотрела, как портовые рабочие разбирали чёрно-серые камни. Как вытащили такого же чёрно-серого, как будто каменного, Женьку. Валя быстро отвернулась и пошла домой, где ждал её дядя Костя, который вдруг стал страшно кричать, что она гадина равнодушная, и трясти её. Мама Шура кинулась защищать, но дядя Костя вдруг закашлялся, схватившись за горло, и кашлял всю ночь, мешая Вале спать. Утром мама Шура послала Валю на почту отбить телеграмму в Москву, чтобы Митя возвращался срочно, и начала учить Валю жарить пахлаву. Летела сквозь сито пушистая мука, нежно ложился комок сливочной сметаны, рассыпались крупинки соли и сахара. Сплетаясь в косицу, лилась холодная вода. Валя месила тесто до шелковистой гладкости, скатывала в тугой валик, резала наискосок и глядела, как распускается в кипящем масле слой за слоем. А потом окунала золотистую воздушную лодочку в пузырящийся медовый сироп. И на белую тарелку с золочёной каймой… Всё для ангелоподобного отрока Митеньки, который вот-вот прикатит из столицы, да не один, а с невестой, – получать благословение от дяди Кости, который так больше и не встал, только хрипел, выплёвывая кровавые пятна. И Валю, выросшую такой странной и чужой, видеть не хотел, как будто боялся, что она так же спокойно высмотрит и его смерть, чтобы потом уйти дальше.

Митенька Вале понравился сразу, а вот невесту его она невзлюбила – за чужой говор, за кукольность блестящих локонов, за серебристые пряжки на узеньких туфельках. Первым делом девочка невзначай мазнула сочной шелковицей по белоснежному воротничку гостьи, за что получила выговор мамы Шуры, и убежала на чердак – громко рыдать о своей сиротской судьбе. Утешать Валю пришёл Митенька, гладил её по голове, рассказывал про московскую жизнь, а из чердачного окна были видны красные черепичные крыши и худая полосатая кошка, которая катала абрикос, забавляясь с ним как с мышонком. Взяв пример с кошки, Валя затаилась, стала тихой, робкой и жалостной, помогала во всём маме Шуре, работала по дому легко, выметая, вымывая и вытряхивая по пылинке эту совсем не нужную здесь Митенькину невесту. Нет-нет, ничего она не говорила, но знала, что здешний морской воздух уже разъедает их общую чашку, покрывает её сеткой трещин. Одно неловкое слово, резкое движение – и вся их будущая свадьба разлетится на кусочки. Так и произошло в день, когда перестал дышать дядя Костя и Валя разрезала последнюю жёлтую атласную юбку мамы Шуры – на лепестки для венка. Молчала, скручивая лилейные цветочки и подкрашивая сердцевины чаем. Слушала, как шёпотом ссорятся Митенька с невестой, возвращаться ли им в Москву или остаться здесь. Митенька горячился, убеждал, что тут работать ему будет лучше, – вот уже зовут его строить санаторий на набережной. Невеста же считала, что делать здесь нечего, лучше уж тогда похорониться вместе с дядей Костей на старом кладбище возле сенного рынка. А Валечка, затаившись, склонилась над матерчатыми цветочками – и солнце вечернее золотило её так, что поневоле засмотришься. Митенька, как настоящий художник и архитектор, взгляда не отрывал, а как невеста укатила домой, стал Валю рисовать и улыбаться ей ласково. Мама Шура, овдовев и постарев, заметила их сближение, сразу смирилась и начала поучать Валю, как сделать, чтобы жизнь мужская проходила в довольстве и покое. Валя только пожимала плечами: это муж должен делать её счастливой, это он должен быть ей благодарен за то, что выбрала его, подарила ему себя всю, как куколку фарфоровую, что сидела в серванте у Нинки и была похожа на неудавшуюся невесту Митеньки. Кукла была кудрявая, голубоглазая и улыбчивая. Играть с ней не разрешалось. Разве что по праздникам, вымыв как следует руки, можно было подержать её немножко, погладить по волосам, поправить розовый бант на платье – и обратно на полку, за стекло.

И странный найдёныш Валя превратилась в прелестную Валентину, жену Митеньки. Голубые глаза, персиковый румянец, пепельные локоны из-под модной шляпки, лёгкая походка – шла она по жизни быстро, никогда не оглядываясь. Замедлилась только раз – когда родила Мите дочку Верочку, некрасивую, по-лягушачьи разевающую рот в поисках материнского молока. Валя отдала ребёнка маме Шуре, получила от Митеньки в подарок агатовую брошь и продолжила свою прогулку, не придавая значения неприятностям и переменам. В июле сорок первого Митя ушёл на фронт и сгинул, не прислав ни одного письма. Осенью в город вошли немцы, въехали на громыхающих мотоциклах и коричневых мохноногих лошадях, тащивших огромные подводы. Валентина, улыбаясь, получила патент, разрешающий продавать всякие сладости, и с утра отправлялась на базар, стараясь не видеть двух виселиц у входа, а потом в комендатуру – в руках белая тарелка с позолоченной каймой, и чуть колышется вышитая салфетка, намокшая от мёда. Зимой сорок второго влюбившийся в неё Рихард, великан, весело игравший на губной гармошке, отправил её в Бранденбург к своим родителям, а сам вскоре был вколочен бомбой в крымскую землю.

В город Валентина попробовала вернуться в начале пятидесятых, будучи уже женой майора НКВД Петра Гавриловича Орленко, сунула маме Шуре две сотенные, погладила по щеке спящую Верочку и под обидные обзывательства соседок Нинки и Галки вылетела со двора, всё такая же легкая и непонятная. Где была, как выжила? И как посмела явиться на глаза маме Шуре, ежевечерне вместо молитвы рассказывающей ангелоподобному Митеньке, как растит его дочь? Впервые задал себе эти вопросы и железный Петр Гаврилович и, не найдя ответов, задохнулся от боли в сердце в херсонской гостинице. А Валентина поехала дальше – через Одессу в Кишинёв, оттуда в Мурманск, затем в Казань, задержалась немного в Пятигорске, где, пытаясь понять эту странную женщину в шляпке, застрелился из табельного оружия милиционер Серёжа. В Ереване похоронила она Карена, целовавшего ей руки, когда подносила ему свою неизменную пахлаву, присыпав её грецкими орехами. Провожала она в последний путь и щедрого фарцовщика Додика, и гипертоничного ленинградского профессора Зарянова, и директора смоленского гастронома Гнатюка, и многих других, о которых она потом и не вспоминала.

Между тем она перебиралась всё ближе к морю, как будто возвращалась постепенно. Все чаще звонила дочери Вере, узнавала, что стала тёщей, а потом и бабушкой, и получала от всего семейства поздравительные открытки к официальным праздникам. Окончательно решила она вернуться домой, как только в церкви отпели Усова. Усов умирал скучно, ныл, жаловался, просил растирать холодеющие ноги. Требовал, чтобы Валентина готовила ему пшенную кашу с луком и шкварками, ковырял ложкой, брезгливо нюхал и ронял крошки на одеяло: «Убери!» В сентябре, в первый же день, когда в Симферополе подул холодный ветер, он всё-таки ушел – тихо, во сне, не попрощавшись с сожительницей. Валя быстро состряпала простые похороны, отдала ключ от квартиры усовской племяннице и отправилась на вокзальную площадь – такой же лёгкой походкой. Этого самого Усова она заприметила давно. Немолодой, с офицерской выправкой, он несколько раз в год приезжал проведать знакомых в порту, заходил и в отдел кадров, где опрятная Валентина угощала растворимым кофе и вкусно улыбалась. Он стал привозить ей конфеты, приглашал прогуляться по набережной и, наконец, предложил – по-военному прямо – переехать к нему в Симферополь. Валя вышла на пенсию, сложила в чемодан сберкнижку, три платья, пальто, брошку с агатом, подкрасила губы, поправила шляпку и отправилась к Усову. Переезд был совершён на электричке. И Валентина всю дорогу вздрагивала, когда поезд въезжал в туннель, и жмурилась от солнца, когда очередная гора была преодолена. Предвкушая новые перемены в жизни, она вышла на площадь и пошла между людьми, сумками и автобусами – лёгкой, молодой походкой.

С Усовым она прожила долго. Дольше, чем с предыдущими. После его смерти Валентина поняла, что следующего уже не будет и настало время возвращаться домой. А надо звонить Вере, принимать соболезнования, глупые расспросы о здоровье и слышать до сих пор непривычное «Мама». Ну, пусть. Вера хозяйственная, всё вычистит, приготовит. И, может, дом окажется вполне ничего. Больше всего Вале хотелось вернуться победительницей – над временем, над возрастом. Впорхнуть во двор, прощёлкать каблучками. Вся такая тонкая, летящая, глаза сияют, волосы вьются… Но соседки увидели её бабой Валей, сухонькой, седенькой – и причёска одуванчиком. А ведь всю жизнь себя берегла, спала много, ела умеренно, лоб не морщила. Надо было тогда, пятнадцать лет назад, не к Усову, а сюда ехать. Да что там говорить. Не получилось возвращения. Соседки, Галка с Нинкой, только губы поджали, сделали вид, что не любопытно им. Или это не Галка? Сколько лет прошло? Сорок, не меньше. Может, и не Галка это. А Нинку перепутать сложно, точно Нинка. И губы так же в курью гузку сложила, – мол, странная она. Ну, это мы ещё посмотрим!

Первым делом Валентина вычистила дом – как учила её мама Шура. А потом снова тончайшей пылью закружилась мука, посыпались песчинки соли и сахара, еле сползла с ложки жирная сметана, полилась ледяная вода, а на плите зашипел медовый сироп.

…А Миша ту странную старушку в шляпке так и не догнал. Всё побережье изъездил – её видели то возле Керчи, то в Балаклаве. Вроде бы на днях ехала она в евпаторийском трамвае, а сегодня отдыхала в тени Ай-Петри. Не догнал, не нашёл её Миша. Он вернулся в гостиничный номер, лёг ничком возле Оксаны и умер. Тётки, продававшие оранжево-чёрные мидии, нанизанные на палочку, говорили, что от теплового удара, – перегрелся с непривычки. Бывает. А тут ещё эта баба Валя со своей пахлавой. Вечно от неё всякие неприятности. Тут обычно в разговор встревал мужик, торговавший кукурузой, и категорически возражал. Умер он, как же! Это всё жена выдумала, чтоб не обидно было, а на самом деле парень этот просто ушёл. В смысле – развелся. Бросил работу, переехал из Петербурга сюда, к морю. И, говорят, живёт теперь с Натахой. «Это ж которая?» – осведомлялись голосистые тетки. Да такая, белобрысая, вон на том камне все лето загорает, и на бедре у неё цветочки татуированные. А баба Валя – она же всех насквозь видит. Наверное, и шепнула парню, где счастье его. Хотя, конечно, странная она. На том и сошлись.

Светлана Тремасова

Русалка

Эта история случилась прошедшим летом. Меня наконец-то примерно на две-три недели оставили дома одну. Я набрала в библиотеке книг, купила йогуртов, апельсинов и шоколадок, хотя ещё не очень верила, что мама сдержит своё слово и не вернется через неделю, а может, даже через пару дней. Но пока мама слово своё держала и только периодически звонила, спрашивая, всё ли в порядке.

Конечно, у меня всё было в порядке. Моя любимая подруга Ирка уже неделю назад отправилась в Тбилиси навестить свою родную сестру, которая в прошлом году вышла замуж. Ирка уже даже прислала мне фотку: она с беременной сестрой и её мужем на улице Руставели. Все остальные тоже разъехались кто куда, а кто не уехал – как говорится, я не виновата, потому что так давно мне хотелось побыть в этой комнате, которая называется моим домом, совершенно одной, без мамы и без отчима и без ожидания их прихода. Я даже на улицу стала выходить лишь по крайней необходимости.

Самой веской причиной не оставлять меня дома одну на долгое время была Наталья. Она живёт в соседней комнате, то есть года три назад она обменяла свою комнату в другом районе города на эту, в двухкомнатной квартире на первом этаже старенькой трёхэтажки, и теперь с нами вместе ждёт, когда нас снесут и расселят по отдельным квартирам. Но хотя наш дом находится в центре, волна «престижного места» докатится до него ещё, видимо, не скоро.

Наталья появилась в нашем городе где-то лет десять назад: после сельской восьмилетки она приехала учиться в училище на повара. Потом умерла её мать, отец спился и тоже умер, а Натальиного младшего брата Сергея приютила двоюродная тетка. Потом они продали дом, Сергей получил свою долю наследства и уехал с другом в рыбацкий поселок на Сахалин, а Наталья, окончив училище, купила комнату в квартире с общей кухней, вышла замуж и родила Эдика.

Натальин муж тоже был из деревни и приехал в город с мечтой «открыть своё дело». Он каждый месяц менял работу, но ни заводское батрачество, как он говорил, ни маленькая зарплата грузчика ему не подходили. Наталья тогда пригрелась на кухне детского сада: приносила домой обеды и с зарплаты сама платила за квартиру. Наконец муж совсем работать перестал, начал пить, неделями где-то пропадать, Наталья тоже пару раз, может, ему изменила, и они разошлись.

Потом в один прекрасный день детский сад, где Наталья работала, расформировали и сделали в нём бюро трудоустройства. Наталья больше никуда поваром не оформилась, так перебивалась: торговала на рынке рыбой, летом ездила в колхоз полоть капусту, дворником была. Тоже пить начала и потом тоже совсем работать бросила, нашла какую-то подружку, и вместе они (иногда и через окно) приходят в Наташкину комнату с мужиками, которые покупают водку, колбасу, хлеб и сладости для Эдика.

Впрочем, Эдика она постоянно увозит в деревню. Родители мужа его очень любят, и он часто проводит у них всё лето. Вот и теперь она уехала с Эдиком к ним и уверила моих родителей, что вернётся только через месяц; что поживёт там, отдохнет от своей собачьей жизни и пить перестанет, а потом, через месяц, приедет и устроится на работу.

Вернулась, правда, Наталья через несколько дней, но всё равно заметно окрепшая: «Ни грамму, представляешь, Сань, ни единого грамму!» И, кажется, действительно хотела «начать новую жизнь». И жила она первые дни очень тихо, даже, кажется, действительно ходила куда-то работу искать. Но в одно утро Наталья за стеной заорала так, будто кто-то загнал её в угол и уже занёс над ней топор…

За три дня до этого крика к Наталье приходил Морозкин – её бывший муж. Они включили музыку, немного поругались, чуть-чуть поломали мебель, потом посмеялись и, как мне показалось, ушли вместе. Через день, проснувшись к обеду, я крикнула её из коридора, думая, что она уже вернулась, но мне никто не ответил. И вот на третий день раздался этот крик.

Я прибежала к ней. Наталья лежала на полу, паркет вокруг неё был сплошным пятном запекшейся тёмной крови. Ноги Натальи, отрубленные от самого основания, от которого росли, лежали рядом с ней, а вместо них на том месте, где они раньше были, у Натальи отрос довольно большой рыбий хвост.

Увидев меня в дверях, Наталья запричитала и стала рыдать, как по утопленнику:

– О-о-ой… что это такое… что я теперь… куда я теперь… как же это тепе-е-ерь…

Потом вдруг утихла:

– Санька, а может, я сплю? Ущипни-ка меня. – И протянула руку.

Я шагнула вперёд и ущипнула её за белое пухлое предплечье, и мне казалось, что я щипаю утопленника.

– Не сплю, – констатировала она и снова завыла.

– Да не вой ты, – скорее с перепугу, чем со здравого ума, сказала я. – Давай я тебе лучше ванну наполню, вдруг ты без воды теперь засохнешь, да и вымыть здесь всё надо.

Наташка снова заткнулась и, несколько секунд подумав, сказала почти шёпотом:

– Да, да, правда, чё ж я ору-то, живая же, а то ещё соседи набегут, увидят тут всё…

И тут мы обе увидели Морозкина. Морозкин, бывший Натальин муж, сидел в дальнем углу дивана, возле окна, в скомканном покрывале, взъерошенный и опухший от сна и, похоже, долгой попойки. На лице его отразилось все: страх, удивление, любопытство, возможность улизнуть и бросить нас боролась с сомнением. Он сидел, прикрываясь углом покрывала, будто его сейчас собирались ударить, или, может, надеялся, что мы его не заметим, пока он соображает, что ему теперь сделать. Возникла пауза. Наталья, должно быть, тоже не знала, что предпринять, потому что понимала, что если её муженёк сейчас слиняет, то ни она, ни я остановить его не сможем, а помощь, хоть чья-нибудь, сейчас о как пригодится. И тут я честно Наталье сказала:

– Полы я, конечно, вымою, но вот что с твоими ногами делать, я не знаю… И до ванной я тебя дотащить не смогу, придётся ползти самой…

Но, видимо, Наталья подумала совсем не о том, о чём подумала я, и разразилась.

– Морозкин! Сволочь! – заорала она. – Мало ты мне всю жизнь испортил, теперь ещё и калекой сделал! Как я теперь сына кормить буду?! От тебя ж даже алиментов сколько лет жду, зараза!

– Будто ты до этого его кормила, бросила моим родителям на шею, а сама по мужикам… – дребезжащим спросонья голосом отвечал Морозкин.

– Конечно, по мужикам, раз отец родной не кормит!

Оставаться на этой семейной разборке мне было уже как-то неловко, и я ушла к себе, надеясь, что они всё-таки придут к какому-то мирному договору, а не продолжат вчерашний разговор…

Через час любовной ссоры и мирных разборок Морозкин нёс свою бывшую жену на руках в ванную. Наталья ликовала:

– Морозкин! Когда я была нормальной женщиной, ты меня ни разу на руки не поднял!

Сошлись они пока на том, что Наталья не заявляет в милицию, а Морозкин отмывает топор и место преступления и прячет Натальины ноги так, чтобы их никто не нашёл. Наталья, видимо, уже свыкаясь с новым телом, плескалась в ванной и заигрывала со своим бывшим мужем, который шуршал в комнате пакетами, расправляясь с ногами своей бывшей жены.

– А правда, я теперь красивая? – кричала она. – Какой у меня хвост! Блестит, переливается! Меня теперь хоть на обложку журнала, правда, Морозкин?! И обо мне заговорит вся страна! Да что страна – весь мир, это ж сенсация – настоящая русалка! Мне бы вот сюда теперь такую же блестящую маечку… и ещё причёску сделать, подкраситься… – доносилось из ванной.

И так она себя расписала, что Морозкин воскликнул:

– И правда, Наталь, ты бы ведь в цирке теперь стала бы гвоздём программы!

Цирка в нашем городе никогда не было. Конечно, приезжали шапито, а в этом году Московский цирк впервые давал гастроли в новом спорткомплексе. И Морозкин вдруг понял, что вот сейчас к нему пришла та самая возможность, о которой он мечтал всю жизнь – открыть Своё Дело! И Морозкин пошёл восклицать:

– Ведь это такой шанс! Наталь! Блестящая женщина-рыба! Сенсация! Во всех газетах и журналах! Мы с тобой сделаем номер: Морозкин – дрессировщик женщины-рыбы! Гастроли, слава, куча бабок!

– Морозкин, ты чего? – опешила Наталья. – Я те чё, обезьянка, что ли, чтобы меня дрессировать?

– Или нет, – продолжал упоённый мечтами Морозкин. – Я тебя им просто продам, возьму кучу бабок, уеду в Америку, а они там тебя сами натренируют. Но ты тоже внакладе не останешься, отстегну и тебе процентов пять… Хотя нет, не буду отстёгивать, они же тебе платить будут, кормить тебя будут сырой селёдкой, чтобы хвост больше рос, так что, я думаю, ты и без этих процентов жить будешь круто!

– В какую Америку?! – заорала Наталья. – Какие проценты? Морозкин! Вытаскивай меня отсюда!

Морозкин перенёс Наталью на диван. Он уже заметно разгорячился перспективой непыльной и прибыльной затеи, а Наталья была явно испугана. Они орали, обзывая друг друга всеми словами, которых нет в толковых словарях. Наконец, Морозкин хлопнул дверью, ушёл. Но очень скоро вернулся – видимо, добежал до ближайшей автобусной остановки и списал номера с цирковой афиши, потому что сразу принялся звонить. В цирке, видно, подумали, что он сумасшедший. Морозкин обругал их и преданно пообещал своей бывшей жене:

– Ничего, Наталь, я тебя пристрою! Ты у меня такие бабки будешь получать, в соболях будешь ходить! Я тебе такой оклад устрою! Они заплатят!

И снова ушёл.

Наталья полулежала на диване и восхищённо разглядывала своё новое приобретение. Хвост тяжело свисал, переливался.

– Слышь, Сань, красота-то какая! Так светится, как шарики, вот эти, зеркальные, на дискотеке. Красота-а. В жизни такой красоты не видала. И как это ж вот так возможно? Это ж чудо, Сань, настоящее чудо. У бабы хвост вырос! Хе-хе, вот на…

Хвост действительно был замечательный – все цвета радуги в каждой чешуйке! Наталья пыталась поднимать его, опускать, двигать им в разные стороны.

– Вот как будто… будто… – пыталась выразить она свои новые ощущения, – будто позвоночник отрос, а на конце там… – шлёпала она плавниками, – две такие фигулины…

Но скоро Наталья опять завыла:

– Ой, чё ж я теперь делать буду-у! Это ж я теперь и с мужиками не смогу! И на работу – никак! Как же мы с Эдечком теперь жить-то будем, мамка у него теперь безногая!..

– Ничего, Наташ, можно надомную работу брать, вязать, например, или из бисера разные украшения и торшеры делать, – пыталась успокоить я. – А полы мыть и еду готовить, хочешь, я тебе буду…

Потом появился Морозкин с каким-то парнем, который нёс наготове цифровой фотоаппарат. Наталья так выпучила на них глаза, что и впрямь на первых фото получилась как русалка, которую застали врасплох, а нырнуть ей некуда.

– Вот, это моя жена! Мы с ней в Московском цирке скоро будем свой номер ставить! – гордо объяснил парню Морозкин.

Но парень не удивлялся – наверное, подумал, что Морозкин – фокусник, а Натальин хвост – цирковой реквизит.

– Да, классно… – сказал он, сделав несколько снимков с разных ракурсов. – Ну, все, хватит тебе, наверно, пошли?

И они ушли.

– Морозкин! – только и крикнула Наталья вслед, опомнившись. Но дверь за ними уже хлопнула. – Санька! Он же меня продаст! А эти сволочи сожрут меня, как какую-нибудь селёдку, или замучают, как дрессированную обезьяну! Чё ж мне теперь делать-то, а? Ведь я ж одна-одинёшенька, и помочь-то мне некому, и укрыться мне негде, я ж теперь и как баба даж никому не нужна!

Наталья ревела.

В довершение всего она вскоре ещё обнаружила, что хвост без воды начинает вянуть, чешуя на нём блёкнуть, и, ворча:

– Господи, это ж я ещё и тухнуть скоро начну… – она столкнула себя с дивана, шлёпнулась на пол и, тяжело напрягая руки, скребя чешуей о неровный паркет, поволокла «свой тюлений зад» в сторону ванной. Я налила в ванну воды и помогла Наталье подняться и перевалиться в неё.

– Эх, всё-таки как хорошо я жила, – вздыхала она, вспоминая вчерашний день…

Наталья пролежала в ванне весь вечер и сказала, что спать она здесь не сможет, что её уже тошнит от воды, и хоть нижняя часть её рыбья, верхняя осталась человечьей и от такой сырости уже скоро начнёт гнить. Переваливать её обратно из ванны было куда сложнее. Я поставила в ряд табуретки – одну прямо, другую на бок, – настелила на них одеял от самой ванны до пола, и по таким ступеням Наталья с моей помощью кое-как сползла на пол. Обернувшись покрывалом, докарабкалась она до дивана, влезла на него и укрыла пледом свой хвост.

– Сань, а может, утром я опять человеком стану, а? – с надеждой спросила она. И попросила меня остаться на ночь у неё.

Она долго возилась и вздыхала – ворочаться ей было тяжело, но всё же, утомлённая таким нелёгким днем, наконец, заснула.

Хвост и не думал опять становиться ногами, и Наталья, поняв это утром, впала в глубокие мрачные раздумья.

– Всё, может, и было бы хорошо, но ведь этот козёл меня вправду продаст, – заключила она. – Обезьяной я быть не хочу, рыбой тоже не могу. Не смогу я так валяться – всё равно протухну. Санька! Неси топор и водку… А сама проваливай! Иди с подружками погуляй…

Никуда я не пошла. Хлопнула входной дверью, а сама засела у себя в комнате.

Долго-долго было тихо. И я подумала, что Наталья водки выпила и заснула. Тут пришёл Морозкин. Я открыла ему дверь и спросила:

– Ну как?

– Всё путём! – заверил он. – Даже круче, чем я думал! – И с ходу ворвался к Наталье. Я – за ним.

Наталья лежала на полу с отрубленным хвостом.

Морозкин… В общем, все его золотые мечты разом рухнули.

– Тьфу ты, дура, – наконец выругался он. – Ну какая же дура!.. Теперь уж вы тут сами разбирайтесь.

И ушёл.

Но Наталья оказалась жива. Вместо большого старого хвоста у неё появился маленький новый, и теперь она выглядела совсем по-дурацки с этим селёдочным хвостиком на тюленьем заду, зато стала гораздо легче.

Со своим отрубленным хвостом Наталья расправилась по-хозяйски. Она отрубила от него ломоть, которого хватило бы на три большие сковороды, часть я пожарила, мы его поели, и через два часа, выяснив, что мы живы и даже не отравились, она впихнула хвост в самую большую сумку, какая нашлась, и отправила меня на рынок. На рынке я должна была найти то место, где Наталья когда-то сама торговала рыбой, спросить Жана (такой здоровый рыжий грузин) и только ему лично передать от Натальи привет и её рыбий хвост. Сказать Жану, что это Натальин брат с Сахалина привёз, что рыба очень вкусная и что её срочно надо продать.

– Скажи, что это самая большая атлантическая какая-нибудь синдерелла, – наставляла меня Наталья. И я всю дорогу думала, как же мне обозвать этот хвост поправдоподобней…

К счастью, Жану было не до меня. Он тут же выложил хвост на прилавок и воткнул в него свободный ценник, на котором значилось «судак», на чём я его поблагодарила и с ним попрощалась.

Морозкин больше не приходил. Наталье было тяжело без движения и тесно в ванне, несмотря даже на то, что она несколько укоротилась, наоборот, её стало мучить несбыточное желание о свободе в большой воде. Я, чтобы её отвлечь, читала ей о русалках.

– Эх, Санька, – наконец сказала она мне. – Всё это сказки. Вот если б ты сказала, что на самом деле русалки где-то есть…

– Ну, как же, – ответила я. – В Чёрном море живут фараонки, полулюди-полурыбы, ещё с тех времён, когда Моисей выводил людей из Египта…

– Да ну? Прямо вот сейчас живут? Прямо такие же, как я вот?

– Конечно.

– Ну надо же, сколько ж чудес-то, оказывается, на свете. А я вот жила и не знала ни про какие чуды, а они-то и вправду есть?!. А я ведь и на море-то ни разу не была, Санька! А ведь там, наверное, как хорошо!.. Постой, а мужики-то там тоже есть?

– Конечно, есть.

– Хвостатые?! – захихикала Наталья. – А как же они, хи-хи-хи, это… как рыбы, что ль? Хи-хи-хи. Ну-ка, Сань, найди-ка мне картинку, как рыбы размножаются! Ха-ха-ха!

– А что искать – икру мечут.

– Икру? – И Наталья захохотала во всю мочь. – Это что, я теперь икру метать, что ли, буду? Хо-хо-хо-хо! Найду себе фараона и буду икру метать! Ха-ха-ха-ха! Вот умора-то! Хе-хе-хе-хе!

И она так хохотала, так хохотала, что сползла на пол и там продолжала хохотать… до самого вечера.

В этот вечер как раз и вернулись мама и отчим и, увидев Наталью в таком состоянии, всю ночь звонили и дозвонились-таки её брату, который рыбачил на Сахалине. Через три дня брат прилетел на самолете и забрал Наталью с собой на море.

Прошло почти полтора месяца, и от Натальи наконец-то пришло письмо, даже на конверте она подписала: Саньке Черновой от фараонки Морозкиной Натальи. Она писала, что нашла уже себе одного фараона, порядочного, разведённого, что живут они хорошо – торгуют икрой на базаре – и что скоро, как только получше они друг с другом обживутся, она заберёт Эдёчку к себе. Ну вот, а моя мама говорила, что она умерла от белой горячки!

Ксения Драгунская

Бабушка

В кармане у папы хрюкнуло и квакнуло. Папа достал айфон и прочёл письмо от Алисы Тарасовны, моей классной руководительницы.

– «Уважаемый Даниил Никитич, обратите внимание, что Ваш сын Кузьма на уроках не активен, не слушает материал, всё время о чём-то думает…» На то и ребёнок, чтобы думать, – сказал папа и сунул айфон обратно в карман. – Не макакёнок же… Ну, рассказывай, о чём ты думаешь? – спросил он меня.