Странная женщина (сборник)

…Нет, определённо сегодня мужчины мстят за обиженных мною собратьев. Словно нарочно, они показывают такие картинки, от которых моё мнение о мужчинах падает до самого смешного уровня.

Напротив меня, на пустом сиденье, которое в более многолюдное время занимают обычно три человека, развалился и спит бутуз в расстёгнутой куртке. Шапку свою он не выпускает из рук и сжимает так, что если бы это была кошка, а не шапка, то орала бы она сейчас дурным голосом на весь вагон. Одет бутуз так, как обычно наряжаются коммерсанты среднего достатка. Значит, или на дело ходил, или это дело обмывал да перебрал. И всё бы ничего, только спящий коммерсант совсем себя не контролирует, самозабвенно похрапывает, шлёпает губами и время от времени громко пукает. Вижу, как из дальнего конца вагона на него смотрят и смеются девчонки-школьницы.

А бутузик продолжает спать и не понимает, какое влияние на формирование образа идеального мужчины он оказывает сейчас на этих девчонок. Да и на меня тоже, конечно. Очень хочется его презирать, но я думаю о том, что на его месте могла быть и я, пьяная и противная, если бы пила со Светкиным коллегой водку, а не вино. И ещё вспоминаю о позднем времени и о том, что сейчас тоже не совсем идеальные мужчины из органов охраны порядка выгребут из вагона этот образец особи мужского пола планеты Земля – и не дождётся его сегодня домой семейство (у него на пальце я заметила обручальное кольцо – значит, и этот парень кому-то приглянулся). Я вздыхаю и мысленно прощаю его, а чтобы не смеяться над несчастным, пересаживаюсь так, чтоб не видеть его, горемычного. Но даже сквозь грохот вагонных колёс я периодически слышу его и не могу сдержать улыбку.

Вошедший на очередной станции молодой человек тут же примечает меня и подсаживается. Ну понятно, одинокая девушка, которая улыбается сама себе. Спрашивает, почему я еду одна и так поздно – и тут я понимаю, что это экземпляр весьма прилипчивый. Я устала, я подставлена подругой, а потому расстроена, так что сил на борьбу у меня мало. Но что делать? Я, можно сказать, на работе, значит, смелее в бой! (Это я себе мысленно командую.) Так, ехать мне ещё семь остановок, а назначать свидание, на которое я, естественно, не приду, мой потенциальный кавалер не хочет. Ему надо всего и сразу. Он презрительно косится в сторону копошащегося на сиденье бутузика, мол, фу, какой нехороший, я лучше. Эстет, значит…

Стоп, дорогой эстет, придумала! Почему я свой ранец стараюсь ровно держать, почему грела его, прижимая к себе, на улице? Да потому что есть там кое-что у меня… Остановок осталось теперь шесть, но я всё равно успею выполнить намеченную программу.

Откуда я еду, спрашивает. Ну, пожалуйста.

– Я еду с работы и на работу, – устало вздыхаю я.

– И где же вы работаете, если не секрет? – а вот тут уже на «вы». Приятненько. Да как умильно спрашивает-то! Ещё бы – куда это можно ехать на работу, когда время стремится к полуночи?

– Ах, – отвечаю я, – да вот выступала сейчас в болгарском посольстве, а теперь еду в один ночной клуб. Тоже выступать буду.

– О! – восхищается мой попутчик. Информация явно радует его. – Вы, наверно, танцуете! Что-то такое эротическое?

И дёргает бровями, дурачок, и настроение его становится совсем игривым.

Я томно повожу плечами, не отвечая ни да, ни нет. Это ещё больше заводит его.

– А вы, наверно, в группе танцуете, да? Таких же хорошеньких девчонок?

– Нет, – вяло, но в то же время загадочно отвечаю я, – у меня сольная программа.

Дон Жуан мой даже подпрыгивает на сиденье, немного отодвигается, чтобы более детально разглядеть меня. Я не сомневаюсь, что мои слова произвели должный эффект.

– То есть вы одна, да, возле шеста, да? – И он крутанулся, изображая, как ему кажется, танец-стриптиз.

Мужчина и женщина средних лет, что сидели напротив нас, слышали часть разговора и теперь явно ждали, что я скажу ему в ответ.

Я улыбаюсь:

– Немножко не то. Но вы почти угадали. Хотите покажу?

Молодой человек ошарашен:

– Где? Прямо здесь?!

– А что? Мне ведь скоро выходить, моя остановка скоро. Если хотите, покажу, конечно… – скромно отвечаю ему я, типа как будто это для меня в порядке вещей.

– Да! Покажите!

Я радужно улыбаюсь ему в лицо, раскрываю ранец и вытаскиваю оттуда стеклянную банку с сетчатой крышкой. Краем глаза вижу, как дяденька и тётенька напротив вытягивают головы в мою сторону.

А в банке прыгают в воде и перебирают перепончатыми лапками милые розовые лягушки с выпученными глазами. Замёрзли они всё-таки, маленькие, но ничего, чуть-чуть ехать осталось.

Мой спутник вылупает глаза.

– Что… Что это?

– Это? Кормовые лягушки, – спокойно и деловито отвечаю я и, не дав никому опомниться, вытаскиваю одну из них за нежную лапку. Лягушка трепыхается, норовит выскочить, но я перехватываю её поудобнее и поднимаю над своей головой. – Вот видите: их у меня четыре штуки. Сейчас я до клуба доеду, и в ноль часов тридцать минут я выступаю в программе.

– И… И… что?

– Что? На глазах изумлённой публики я буду глотать их – одну за другой, одну за другой. Все четыре штуки, – всё так же спокойно отвечаю я, подношу лягушку, которая не перестаёт биться, прямо себе к лицу и открываю рот, будто и в самом деле собираюсь её проглотить. Лягушка розовенькая, и кишочки в её брюшке можно хорошо рассмотреть, так они просвечиваются через кожу. А коготки чёрные, лягушка скребёт ими воздух как маленький дракончик.

Молодой человек остолбенел. Про реакцию зрителей напротив я даже говорить не буду.

– Ну что? Я показываю, – уверенно говорю я, но на миг останавливаю руку с лягушкой в воздухе. – Только один момент: сейчас в болгарском посольстве я проглотила тоже четыре штуки, за это мне заплатили двести долларов. Так что я сейчас живую лягушку глотаю, а вы мне пятьдесят долларов даёте. Понимаете? А то тогда в клубе мне только сто пятьдесят долларов заплатят, что ж я буду лягушек за просто так переводить. Это ж моя единственная работа, понимаете?

Бедняга-попутчик завозился на сиденье. Ему даже сказать было нечего. И куда только делся его игривый настрой?

– Ну? Смотрите, – говорю я и подношу лягушку почти к самым губам.

– Нет! – дёргается вконец обалдевший молодой человек. – Раз лягушка такая дорогая, не надо, может быть…

– Ну что вы! – настала пора мне быть великодушной. – Если у вас нет денег… Так и быть. Вы мне понравились, давайте я вам лягушку бесплатно проглочу!

Этого, конечно, он вынести уже не смог бы, даже бесплатно.

Прослушав сообщение о том, какая сейчас будет станция, мой незадачливый попутчик вскочил с места:

– Да, конечно… Только вот сейчас моя остановка, выходить мне надо… Так что до свидания, до свидания, девушка… Успехов вам, да, да…

Каким ясным соколом он вылетел на платформу станции, которая, скорее всего, была не его, я описывать не стану. Вот и всё, а вы говорите, как пристающего мужчину отшить.

Засовываю бедную лягушечку обратно в банку, она в изнеможении опускается на дно, лежит там, а затем вместе со своими подружками принимается грести по стеклу лапками с чёрными коготками. Ишь ты, кормовые, а на волю хотят. Плохо, что я про них в гостях у Светкиного сослуживца не вспомнила, но там и без этого удачно обошлось.

Зрители на сиденье напротив сидят в оцепенении и не двигаются. Ну что ж, я старалась.

Вот гадкая я, конечно, и их испугала, и молодого человека, который теперь, наверно, на неделю расхочет с девушками целоваться. Как представит, что кто-то из них тоже может лягушек… У-ух! Ругайте меня, осуждайте, но правда ведь, зачем приставать к девушке, которая едет, едет…

Вот, наконец, и та станция, которая мне нужна. Беру рюкзак под мышку и выхожу на платформу. Сидите, лягушки, тихо, скоро уже придём.

А на улице снег и дождь, дождь и снег. Да ещё и ветер, ветер, ветер. Вперёд! Потому что я иду… А иду я к дому, в котором живёт мой герой. Он, конечно, ждёт меня. Он звонил мне наверняка раз сто, но что поделать, разрядился телефон так уж разрядился. И он – моя тайна, и про него не будет знать ни одна подруженция, честное слово! Так хорошо, что он есть, но вдруг он передумает – и тогда подружкам придётся жалеть меня ещё сильнее, чем одинокую.

Так что пусть снег залепляет глаза, дождь течёт по лицу, а ветер пробирает до нитки. Я иду, я дойду, с каждым шагом я ближе к дому, в котором ждут меня. Я хотела там сегодня быть, я обещала – а значит, буду. А что ветер и слякоть – так это даже хорошо, он смоет с меня и руки, и взгляды, и дурацкие чужие слова, и поцелуй Светкиного коллеги.

Да, всё-таки слабоват ветер, мне бы сейчас буран как раз подошёл или тайфун. Но ничего, вот я уже вижу дом, и, кажется, в окне, третьем сверху, свет горит!

Ну что ты будешь делать… Всё против нас, только ветер навстречу. Я всегда знала, что дорога от метро проходит рядом со стройкой, но кто это тут свежего цемента успел налить? Или бетона, не знаю, только вляпалась я, кажется, конкретно. По самую щиколотку влипли в незастывший раствор оба мои ботинка.

Козни, всё это козни. Мужики-строители мне подкузьмили, хоть я с ними даже незнакома. Мстят, конечно, за обижаемый мною мужской род.

Но я выбралась. Только куда же я пойду теперь, такая грязная? Втыкаю ноги во все сугробы, какие попадаются на пути, пытаюсь отчистить ботинки, а тут ещё и слёзы наворачиваются. Нет, это не слёзы, это дождь и снег, конечно! Только что же это я такая маленькая и несчастная? Где мои хитроумные уловки? Это же я, всё та же я, которая глумится над мужчинами, та, что заводит свою динамо-машину и вертит её ручку, вертит, вертит…Что делать-то? Не могу я такая показаться…

Но ботинки несут меня вперёд, и вот я уже, вроде и не желая этого, у знакомого подъезда, вот я в лифте, вот…

Рука сама тянется к звонку, открывается дверь – и вот она на пороге я: мокрый и грязный монстр.

И что? Меня обнимают любимые руки, всю, вместе с курточкой и рюкзачком, отрывают от пола, кружат. Летят лепёшки грязи во все стороны, а слёзы текут и тоже разлетаются.

– Я вля-япалась… – вою я.

– Ерунда… – Меня ставят на место, целуют, и я вовсю улыбаюсь сквозь слёзы.

И вот уже чисто вымыты мои ботинки, ни следочка грязи на них не осталось. Набирается в ванну вода, греется чайник, выставляются угощения, выключается компьютер – всё это ради меня. И герой мой вот он. Почему герой? Потому что мне хочется так думать.

– Телефон опять разрядился?

– Да… Было много заряда, но там какие-то неведомые приложения – сами в телефон скачались… Они его сажают, я всё никак их не удалю, телефон – раз, а Светки нет… – говорю я, враз вспоминаю всё, что произошло за сегодняшний вечер, и снова собираюсь заплакать.

– Давай я всё-таки снесу эти приложения, ну невозможно без связи, – предлагает он, и мне становится крайне стыдно. Такой великодушный. А я…

– Надо сначала телефон-то зарядить… – бормочу я. Потому что знаю – наши зарядные устройства совпадают.

– Как твоя Светка? Повидались? – спрашивает он, наклоняясь с моим телефоном к розетке, и тут я вспоминаю, что Светку надо бы хорошенько разогнать.

Я тоже наклоняюсь к этому же телефону, вытаскиваю шнур зарядного устройства из розетки и с этим добром собираюсь идти в ванную. Но спохватываюсь, подбегаю к своему рюкзаку, вынимаю банку и кричу:

– Ой, чуть не забыла! Вот они! Ну-ка, где твой уж? Я ему вкусных лягушек привезла! Сегодня шла мимо зоомагазина и купила! Пируй, аспид!

Лягушки оказались такие, какие надо, и домашний уж давно не ел. Да-да, в этом доме кормят живое живым. Ужа сдуру подарила я – мне казалось, это оригинально. Мужчина со змеем. Это практически первый мой подарок лицу мужского пола, если не считать подарки и отдарки времён младшей школы, когда я была доверчивой и восторженной, а мальчики примерно такими же. С собаками нельзя, с енотами нельзя – а с ужом везде можно. О, как эффектно он вылезает у моего прекрасного друга из рукава, шокируя публику, как пёстрой лентой проползает по шее и загадочно пропадает под одеждой… Без сомнения, мой мужчина должен выглядеть так. Но теперь кто-то платит за это своей лягушачьей жизнью. Да и гуппи-жизнью, их приходится покупать и держать в аквариуме. Рыбка на два дня, лягушка чуть ли не на пять, так что я сегодня больше десятка гуппи сэкономила. Но не думать, не думать больше об этом!

…Погружаюсь в ванну, замираю на дне, как моя лягушка в банке, затем выныриваю, вытаскиваю руки из облака пены, вытираю их о свою голову и аккуратно беру мобильный телефон. Набираю номер Светки. Через некоторое время слышу её голос, полный любопытства:

– Привет, откуда звонишь?

Так я тебе и сказала откуда! Ну уж точно не оттуда, откуда ты думаешь.

– Ой, ты знаешь… – начинаю я загадочным голосом, и на том конце провода уже предвкушают услышать интересную историю. Про отношения мужчины и женщины.

И я начинаю рассказывать Светке всё. Что я думаю о ней и её сотруднике. Но лаконично. Потому что меня ждут. А я не из тех, кто любит помучить и заставляет себя долго ждать.

Светлана Кочерина

Пахлава медовая

Вдоль моря шли торговцы. Первым тащил объёмную клетчатую сумку бородатый мужик, похожий на бедуина.

– Кукуруза! Сладкая сочная кукуруза, – кричал он и степенно сыпал покупателям крупную соль в бумажный кулёчек – как будто одаривал бесценными сокровищами.

Весело галдели две голенастые тётки, мужья которых перед рассветом уходили на лодке в море собирать свой урожай:

– Шашлычки из мидий и рапанов. Креветка! Самая лучшая черноморская креветка!

Брёл унылый сутулый мальчик, тащивший коробку с ракушечными корабликами и зайцами:

– Покупайте крымские сувенииииры, покупайте крымские сувениииры…

Со степи дул сильный горячий ветер, уносил слова и царапал песчинками тела загорающих. Покупали сегодня неохотно – есть было жарко, и пыль хрустела на зубах. Люди уходили с пляжа раньше обычного, прячась под зонтиками и широкополыми панамами от тяжёлого солнца, тускло отражавшегося во взъерошенных мутных волнах. Оксана уже несколько раз тормошила Мишу, говорила, что пора. Пообедаем – и в номер. Не давала ему засыпать, мазала кремом, едко пахнущим химическим персиком, укрывала полотенцем и снова будила, а Миша лежал, не двигаясь, и бормотанье Оксаны, и выкрики торговцев казались ему далёкими и приглушёнными.

– Пахлава медовая с орешками. Пахлава медовая.

Голос легкий, без всякого выражения и призыва. Хочешь – покупай, не хочешь – и не надо.

Пахлаву несла старая женщина в старомодном светло-сером платье с агатовой брошью. В одной руке была плоская белая тарелка с позолоченной каймой, покрытая салфеткой. Другой рукой придерживала шляпку.

– Пахлава медовая, – раздалось ещё ближе.

Спокойные голубые глаза, гладкие розовые щёчки, высохшие губы, подкрашенные помадой, седые кудельки – Миша вспомнил, как бабушка на ночь накручивала волосы на обрывки газеты и однажды, не разглядев, порвала под это дело его тетрадь.

– Давайте сюда! – неожиданно сказал Миша.

– Ты с ума сошёл? – зачирикала Оксана. – Жирное, сладкое, одни углеводы.

Старушка уже приподняла салфетку, показывая что-то золотисто-коричневое с блёстками сиропа, на который сразу ринулись пляжные осы.

Оксана пожала плечами:

– Это вообще не пахлава! Помнишь, мама Аслана пекла? Ромбики из слоёного теста.

– В Азербайджане – ромбики, а у нас лодочки, невесомые, воздушные, – равнодушно прошелестела старушка и посмотрела куда-то за морской горизонт.

Миша полез за деньгами, а Оксана продолжила ему шептать, что это ж обычный хворост, сплошная изжога…

– Миша, ты нормальный вообще? На руки её посмотри – думаешь, она их моет?..

– Мишенька! Бери, для тебя пекла. Ну как? Давно такого не ел? А я вчера специально мёду свежего купила, как чувствовала, что тебя встречу.

Она звенела и пела мультяшным хрустальным голоском, каким Клара Румянова озвучивала своих зайчиков и чебурашек, а покрасневший Миша суетился, совал ей в руки деньги, отмахиваясь от ос и Оксаны, и видел свою бабушку, с которой восемь лет назад не успел попрощаться да и звонил ей редко, говорил нетерпеливо, показывая свою занятость. Бабушка всё понимала, ждала его, пекла к его приходу пирог с яблоками, а потом, когда уже тяжело стало нагибаться к духовке, приноровилась катать шарики-картошки из какао и раскрошенного печенья, добавляя для аромата каплю коньяка. И ещё бабушка умудрялась звонить – не вовремя. Когда Миша сидел на совещании, опаздывал на встречу, покупал Оксане цветы, стоял под душем, отсыпался в воскресенье или просто был усталым и злым до того, что хотелось то ли ругаться, то ли плакать. А потом бабушки не стало, очень быстро – вечером увезли в больницу и позвонили утром, тоже не вовремя. И теперь Миша зачем-то всё это лопотал какой-то неведомой старушке, захлебываясь, заедая хрустящей рассыпчатой пахлавой, а та сидела рядом, гладила его по голове, и почему-то Оксана трясла его, царапая перламутровыми ноготками, – и он очнулся. Во рту было сухо и сладко. Пляж почти опустел, море придвинулось так близко, что намочило полосатое полотенце, густой зной лежал над городом, и лёгкой походкой уходила в сторону голубых холмов маленькая старушка в шляпке.

– Идём, надо догнать.

Оксана вцепилась в него, не пускала, но он вырвался и побежал, вкручивая пятки в раскалённый песок. Пошёл медленнее по самому краю прибоя и, наконец, остановился перед нагромождением камней, где грелась златокудрая девица с витиеватой татуировкой на бедре.

– А бабушка тут не проходила? Такая…

– Баба Валя? Это в шляпке которая? Наверх побежала! – И, махнув куда-то рукой, девица прыгнула в воду.

Первый раз Валя пришла в этот город, когда ей было года четыре. Помнила она это смутно – больше по рассказам мамы Шуры. Как-то дядя Костя – Валя так и не научилась называть его папой – поехал в Каховку, чтобы забрать свою младшую сестру Ксеню, хотел увезти её к себе, на побережье, где можно было хоть как-то прокормиться – до поздней осени висели на деревьях яблоки и груши, в горах зрел синий терн и красный кизил, море давало рыбу, а Шура зорко стерегла пёстренькую курицу, получая к завтраку коричневое яичко. Но дядя Костя опоздал – и веселую вертлявую Ксеню, и двоих её мальчишек уже закопали вместе с другими, умершими от голодного тифа. На обратном пути у обочины он нашёл мёртвую женщину, смотревшую в сторону холма, забравшись на который уже можно было почувствовать запах моря. Рядом с ней спала кудрявая девчонка. Она проснулась, назвалась Валей, послушно взяла незнакомого дядю за руку и пошла за ним лёгкими детскими шагами, не оглянувшись на оставшуюся мать. Странная девочка.

Они шли долго, иногда сворачивали с дороги, чтобы набрать воды из родника и съесть винограду, от которого становилось сладко и весело. Степь была выцветшая и сухая, а впереди стояли горы, серо-синие, как виноградная пыль. Дядя Костя почти всё время молчал и только на третий день пути ткнул пальцем: «Конец гор. Спустимся – и будем дома». Валя помнила, как смотрела себе под ноги, собирая в подол тёмные сливы, а потом вдруг увидела, что дорога повернула вниз, где как в золотисто-зелёной чаше лежал город, а за ним – синее море. Дом она не запомнила. Только запах керосина – мама Шура, показавшаяся ей очень старой, первым делом принялась выводить вшей. И ещё в памяти отпечаталась фотография ангелоподобного отрока Митеньки, сына её новых родителей, который учился в Москве. И еще запомнился, втёрся в дёсны и нёбо вкус незнакомого лакомства – сладкое, хрусткое и хрупкое, лодочкой плывущее по языку. Пахлава – из каких тайных запасов мамы Шуры?

Так и стали жить. Дядя Костя, очень худой, костистый, на весь день уходил работать на табачку – Валя иногда бегала встречать его у ворот розово-кирпичной фабрики и получала в подарок картинку с папиросной коробки. Добродушная мама Шура учила девочку стирать, скоблить пол и трусить половики, а по вечерам показывала, как из шёлковых лоскутов собирать нежные цветы для могильных веночков – в прибрежном городе мёртвых продолжали хоронить красиво.