Воспоминания участника В.О.В. Часть 1

Климат в Алма-Аты прохладнее, чем в Фергане. Воздух чист. По обочинам дороги и у домов растет крапива. Для нас это было удивительным. В Фергане мы не знали, что это такое крапива. Там она не растет.

В авиашколе мы встретили много наших школьных товарищей. Тех, кого призвали несколько раньше нас. Они уже самостоятельно летали на самолетах У-2.

Когда мы хотели зайти в казармы, где жили наши товарищи, нас не пустили. Строгий дневальный страшным голосом заорал на нас.

- А ну назад, лапотники! Не хватало еще от вас грязи! - и весьма решительно выпроводил нас обратно на улицу. Это было наше первое впечатляющее знакомство с воинской дисциплиной.

В авиашколе мы пробыли около двух месяцев. После чего нас всех, то есть тех, кто прибыл позже, перевели в связь. Наша казарма находилась в помещении какого-то бывшего техникума у головного адыка.

Порядки здесь были истинно военные. Если в авиашколе с нами обращались хоть отдаленно похоже как с людьми, то здесь разговор к нами был короток. Муштра была первым и главным нашим занятием. Команды резкие, выполнения четкие. Малейшее замешательство или нечестное выполнение команды сулило наряд вне очереди. Дни потянулись однообразные, скучные и трудные. Подъем в 6 часов и отбой в 11 часов. Солдатский труд по 14 часов без привычки был труден. Было так трудно, что некоторые желали бы родиться лошадью или ишаком. Все-таки скотину жалеют. Дают ей пищу, отдых, кров. А что солдат? Никто его не жалеет. Хуже скотины у плохого хозяина. Бесконечная перегрузка физических сил, окрики, наказания в виде добавочных работ за счет сокращения сна. Было трудно. Чтобы избавиться от всего этого, солдаты говорили: скорее бы на фронт. На фронте нет муштры, по крайней мере. Начальники становятся добрее. И кормят тоже получше. Жизнь свою мы ценили не слишком высоко, а потому не боялись фронта. Бывалые солдаты говорили, что самое трудное время в армии - это первый год службы. Солдаты от усилий и непривычки худеют, зато на второй год службы бывает даже приятно. Солдаты набирают в весе, сильно мужают и привычка к армейскому режиму становится необходимостью.

Из нашей казармы можно было любоваться отличнейшими видами окрестностей Алма-Аты. Город расположен в окружении высоких снежных гор, которые зимой и летом светятся своими белыми, нетающими снегами. Поближе к городу находятся более низкие горы без вечных снежных вершин. Зато эти ближние горы покрыты лесами и многим множеством ярких альпийских цветов. В летнее время в горах совсем не жарко. А причудливо изгибающиеся горные деревья придают окружающему миру то впечатление, которое получаешь при рассматривании открыток с видами Японских пейзажей. Отличные там места. При каждом удобном случае я всегда любовался этими красотами. От окружающих окрестностей веяло чем-то родным и уютным, вселяющим в тебя тишину и душевный покой. Можно было бесконечно любоваться богато одаренными красотами окрестностей. И я любовался. Я мечтал о том дне, когда смогу по собственному усмотрению сколько угодно и как угодно проводить свое время на этих красотах природы. Сейчас же забор казармы невысокий и смотреть поверх его никому не возбраняется.

Однажды меня назначили в наряд на кухню. С первого взгляда работа на кухне вроде бы и не трудная. Там можно покушать досыта, а главное, будешь избавлен от муштры и окриков. Так я думал. Думал так потому, что никогда раньше с кухней не сталкивался. На нашей кухне всеми делами распоряжался молодой солдат лет двадцати на вид. Вид у него был неказистый. Рост маленький, сам худенький. Голос резкий и визгливый. Он производил впечатление какого-то недоделанного и что он по непонятной случайности как-то попал в армию. Видно этот парень и сам понимал, что до грозного воителя он не дорос и потому, чтобы все-таки быть этим всамделишним воином, он компенсировал все недостатки твердым характером и голосовыми связками. По всякому случаю повар говорил:

- Что? К теще в гости на блины приехал? Вот я скажу про тебя старшине, он тебе даст! Пусть только обед не сварится во время! Ты у меня потом будешь знать, где раки зимуют!

Труд на кухне оказался адский. Только непонятно, почему начальство думает, что всякий солдат, непригодный к строю, бывает хорош на кухне? Так и этот паренек. С постели вставал раньше всех. Ложился спать позже всех. А чаще всего и спал-то здесь на кухне. Весь день на ногах и бесконечно в работе. Единственно, чего он выгадывал, так это то, что ел досыта. В те трудные времена этот момент был важным мотивом и не смешным, как кажется теперь. Были и у него отрадные моменты. В жизни как-то так устроено, что самому старшему начальнику не приходится много трудиться. Он есть руководитель. И действительно. Некоторые умеют очень здорово рукой водить, да чаще все в свою сторону, к себе в пользу. Так и здесь на кухне. Был шеф повар которого мы не видели. Он давал указания поваренку и уходил. Поваренок же, его заместитель, разрывался на части, чтобы угодить шеф-повару и не оказаться вне кухни. Он думал, что на кухне ему вся война пройдет. И он старался. Нам тогда казалось, что повар не замечал безделья шеф-повара специально чтобы быть хорошим. А шеф-повар по этой причине не вмешивался в дела помощника. Это так нам только казалось тогда. Внешне. Если мы, солдаты, дежурившие на кухне, почти не видели шеф-повара, то уж его помощника чувствовали здорово. Это нравилось ему.

Почти всю ночь до утра мы чистили картошку, а ее было мешков двенадцать. Резали лук, мясо. Без привычки на руках сразу же к середине ночи появились кровяные мозоли. Каждому дали норму. Чуть отстанешь от других, так сразу появится повар. Крик шум, брань. Чтобы ты не ленился, тебе за это добавят еще картошечки. Повар при этом говорил:

- Вот тебе еще, не стесняйся! Труд воспитывает человека. Мы здесь в армии делаем из вас понятливых ребят. Потом благодарить будете!

К утру сильно хотелось спать. Спасало то, что была бесконечная работа. Все время были в движении и потому не валились где попало. Утром завтрак. Мытье посуды и снова работа по приготовлению обеда. 3 часа дня. Обед. Обед разливал в миски повар самолично. Время было трудное. Посуды не хватало и недостаток ее компенсировали чем попало. У нас тарелки заменяли банными тазами. В цинковый таз наливали первое или второе на 6-8 человек. Солдаты становились с ложками вокруг таза и кушали. Ложки носили всегда при себе в голенище сапога. Суп в тазу был горячий, а мы всегда голодны. Ожидать пока остынет суп было невозможно. Были люди которые могли кушать еду любой температуры. Потому, чтобы не остаться голодными мы жглись, но кушали. В общем-то до некоторой степени старались соблюдать корректность друг к другу. Кушали так, чтобы и голодным не остаться и замечания от товарищей не получить по причине твоей спешки. Бывало и так, что некоторые заметно увлекались едой. Они сразу же осаживались сотоварищами по тазу. Ему кто-нибудь говорил:

- Смотри как старается! Был бы ты на работе такой! Вот жрет!

И увлекшийся, затаив обиду, урежал священнодействия ложкой. Со временем тазы заменили тарелками и это было облегчением. Облегчением как физическим так и моральным для нас.

Сегодня первые порции обеда повар начал разливать сам. Потом, внимательно осмотрев нас, подозвал меня.

- Смотри, - сказал он, - вот столько будешь наливать в тарелку на одного человека, а вот столько в таз на шесть человек. Будешь раздавать обед.

Я вначале не поверил. Чтобы мне, ничем не заметному солдату, да еще такому молодому, на кухне доверили разливать обед? Ведь еще сегодня ночью у кухонной печи старшие по возрасту солдаты смеялись надо мной. Один сказал: 'Расскажи-ка, сынок, как ты плакал по мамке своей когда тебя брали на службу?' И вот вдруг такое доверие. Мне пришлось разливать обед также и тем солдатам, которые сегодня ночью вместе со мной работали здесь на кухне. Им это доверие повара ко мне сначала не понравилось. Посыпались злые шутки. Но стоило мне, только опустить большой половник в котел, как лица моих сотоварищей сразу озарились лаской. Вместо злых шуток в мой адрес, кухню огласили приятные изречения подхалимажа. Что делает с людьми голод! И какова его непобедимая сила! Я, конечно, старался казаться парнем своим и понимающе зачерпывал из котла для друзей самое вкусное. Так с помощью половника супа установилась между нами молчаливая, глубокомысленная дружба. Сегодня уже никто не смеялся надо мной. Над моей молодостью. Солдаты, что пришли с полевых учений прямо на дворе, под открытым небом, повзводно усаживались за грубые, наспех сколоченные длинные столы. Если на дворе был дождь или снег, то все это падало прямо на столы, на солдат, в миски с едой.

Наше начальство говорило нам, что такая плохая погода очень полезна для солдата. Солдат при плохой погоде хорошо закаляется. На войне бывает много хуже. И чтобы можно было все это вынести в будущем, надо закаляться в настоящем. 'Тяжело в учении, легко в бою' - говорил Суворов. И действительно, солдаты здорово привыкали к подобным трудностям и позже на них уже реагировали мало. Вот и сейчас они пришли уставшие. На спинах гимнастерок выделялись беловатые налеты соли от пота. Солдаты, действительно уставали сильно. Однако здоровый организм и молодость делали нас только более энергичными. От нас исходила сила, здоровье, молодость, задор кипучей жизни. Попробуй, сравни с солдатом штатского человека. Различие будет. В день солдату приходилось вышагивать километров по двадцать. Спали по шесть часов в сутки. Ели умеренно, чтобы не ожиреть. И никогда ни с кем ничего не случалось. Даже прежние больные чувствовали себя здоровыми.

Обед длился тридцать минут после чего подавали команду встать и солдаты, снова выстроившись, шли с песнями домаршировывать оставшуюся часть дня и недохоженные километры. Мы же, дежурные по кухне, собрали после обеда посуду. Мыли ее и готовились к ужину.

Я был доволен собой. Внимание повара благоприятно подействовало на меня. Я ходил по кухне красный от удовольствия и жары. Лицо мое сияло. Мне казалось, что я сделал что-то хорошее, похожее на подвиг и меня обязательно заметят, как хорошего солдата. Ведь на кухне было переработано несколько бараньих туш много мешков картофеля, риса и лука. Ведь это что-нибудь да значит. Живя дома, я видел, как моя мать готовила обед в небольшой кастрюле. На обед уходило несколько картофелин, горсточку крупы и немного мяса. Но чтобы можно было одновременно варить несколько баранов или сразу целиком корову, а картофель и крупа измерялись мешками - этого я раньше никогда не видал. Когда ужин был готов я уже так устал, что едва держался на ногах. Сильно хотелось спать. Думал, что после ужина нас сразу отпустят в казарму отдыхать. Однако ничего подобного не последовало. Откуда-то появился сам шеф-повар. Он начальственным голосом прорычал:

- Это вы чего здесь прохлаждаетесь? А кто за вас будет посуду убирать? Может быть я? Скажите! А ну живо, лодыри!

Солдаты встали со своих мест и виновато понурив головы, пошли собирать оставшуюся на столах после ужина посуду. Нехотя пошел и я. Лицо мое больше не выражало оптимизма. Собирать со столов грязную посуду, а потом мыть ее в теплой воде совсем было не героическим. Посуды же было несколько сот тарелок и много оцинкованных тазов. Благо не было ложек. Ложку солдат носит с собой и никогда с ней не расстается. Наконец наше дежурство на кухне закончилось. Когда мы выходили с кухни, то у каждого в кармане или где-то вдали от кухни в укромном местечке были спрятаны про запас на черный день сахар, мясо или, что-нибудь другое из съестного. Я же, будучи человеком неопытным и непредусмотрительным ничего с собой с кухни не взял. Я был рад концу работы и предвкушал сон. Здорово хотелось спать.

До отбоя оставалось еще часа два и в это время солдаты занимались так называемыми личными делами. Однако часов в восемь заиграл 'горн'.

Мы повзводно выстроились. Комвзвода сделал перекличку, а потом сказал, что ночью будет поход. Это называлось - 'сквозная ночь'. Для меня же это будет вторая бессонная ночь. Предполагалось, что поход будет на двадцать пять километров. Я еще не знал, что это за такая 'сквозная ночь'. Однако предчувствуя, что вместо сна придется маршировать, начал доказывать свою правоту, свое право на заслуженный сон. Из этого ничего не вышло. Начальство приказало стоять в строю молча и разговаривать тогда, когда тебя спросят. Поскольку никто со мной не собирался разговаривать, то мне пришлось оставаться в строю и выполнять дальнейшие предписания сквозной ночи. Вскоре последовала команда шагом марш. Вся казарма с песнями отправилась в поход, пыля дорогу и звонко отстукивая сапогами в такт песни. Повзводно выходили за черту города. Стемнело. Хотелось спать. Колонна вскоре длинно растянулась. Появились отстающие. Я все время шел в строю, стараясь держаться своего места. Однако спать хотелось очень сильно. Я ничего не мог поделать с собой. Глаза сами закрывались. Я пытался вспомнить все прочитанные книги, где описывались способы, с помощью которых можно было бы без последствий спать на ходу и ничего не мог вспомнить. Я начинал то отставать и на меня наталкивались идущие сзади, то шел быстрее других и сам сбивал идущих впереди себя. В каждом случае получал либо по спине от идущего сзади или что-либо похожее спереди. Мне помогали проснуться как словом так и делом. Однако все старания соседей были малоэффективны. Сон одолевал, глаза закрывались сами.

Конечно, кавалеристам проще в этом случае. Сиди себе в седле и похрапывай. Лошадь-то не уснет в строю! Все-таки должен быть способ и для пехоты. Только я его не мог вспомнить. Я спросил об этом соседа слева, тот, немного подумав, сказал: есть такой способ. Ему еще его дед рассказывал, как он спал в старину, в турецкую войну. Только сам сосед тогда был маленьким и сейчас не вспомнит как его дед спал в строю. Значит способ такой есть, - подумал я. Только как это? Чтобы идти в строю и спать? Неожиданно перед глазами появились сладкие видения. Исчез строй, исчезла 'сквозная ночь'. Я заснул. Спал я или нет, было непонятно. То, что я лежал на земле и меня кто-то ругал и кто-то смеялся, было ясно. Подвела обмотка. Она размоталась. Кто-то наступил на нее и я шлепнулся. Делать было нечего. Обмотку надо подмотать.

Пока я сидел на обочине дороги и расправлялся со злополучной обмоткой, строй успел отойти на некоторое расстояние. Его в темноте было уже не видно. Было слышно как колонна повернула куда-то влево. Я тогда подумал: зачем это я буду догонять их. Будет ближе если срежу угол напрямик, по полю. Ночь была темная. В десяти шагах уже было нельзя различить предметы. Я пошел не по дороге, срезал угол и двинул по полю. Прошел неровности небольшого перепаханного поля, обошел какие-то кусты и внезапно очутился перед невысокой деревянной оградой. Ограда была деревянная, обходить ее было лень. Было непонятно, что это такое. Где ее начало и где конец. Недолго думая, я ухватился руками за верхнюю доску и быстро очутился на самом верху. Ограда была невысокая и я без риска ушибиться спрыгнул на землю. И в этот самый момент раздался душераздирающий сверлящий уши визг. Что-то мягкое вскочило с земли и начало носиться вокруг меня.

Я сразу сообразил, что спрыгнул-то я не на землю, а на живое существо. Попробовал встать на ноги и прыгнуть обратно через ограду. Однако мгновенно был сбит с ног, во множестве ушиблен и оцарапан. Конечно сразу всего этого я не почувствовал и по-прежнему продолжал попытки выскочить из загородки. Сон исчез мгновенно. Лежа на земле, определил свое положение. По не слишком большой загородке с визгом и хлюпаньем носилась еще в большем страхе, чем я, перепуганная, свинья. Переждав когда свинья отбежала в дальний угол, я в одно мгновенье перескочил через загородку и очутился во дворе какого-то дома. Откуда-то с лаем выскочила собаченка. Близко она не подходила. Зато издали лаяла с таким остервенением, что разбудила хозяев. В доме зажгли свет. Дело мое осложнялось. Меня могли принять за вора и последствия встречи с хозяином были бы не в мою пользу. Очутившись вне свинарника, я с определенным достоинством бросился со двора. Дверь в доме открылась и в раскрытую дверь, насмерть перепуганный ворами, кричал хозяин:

- Возьми его, возьми! Сейчас я его!

По-видимому, дальше раскрытой двери хозяин выходить тоже боялся. Его голос слышался достаточно громко, хотя и звучал он со страхом как будто из бочки. Я успел отдалиться от злополучного дома настолько, что собака дальнейшее преследование сочла нецелесообразным. Она лаяла уже где-то издали. Хозяйский же голос звучал более уверенно. Он звал к себе собаку, которая никак не хотела расставаться с нарушителем спокойствия. Мне слышно было как передними лапами, а может быть и задними собака храбро гребла землю. Прошло еще некоторое время и все стихло. Наверное, в эту ночь в доме свет больше не гасили. Я же отбежав от злополучного дома оказался совсем в незнакомой местности. Вокруг была плотная тьма и совсем не было никаких признаков дороги.

Километрах в пятнадцати ярко мерцали огни незатемненного, большого, тылового города. Но как к нему добраться, где дорога? Куда идти? Я стоял, как сказочный богатырь, на распутье дорог. Пойдешь направо - заблудишься, пойдешь назад - попадешь в дом с перепуганной свиньей, злой собакой и бодрствующем хозяином. Пойдешь на огни - попадешь в город, в свою казарму. Я пошел на огни.

Немного полазив по пашне кустам и каким-то неровностям поля я вышел на обычную уезженную и пыльную дорогу. Дорога была той самой, по который мы шли в поход. Ее можно было узнать по дорожной пыли, не дававшей нам дышать. Правда? пыль уже успела улечься и если я ее сейчас не чувствовал своим носом, то мои ноги сигналили мне о ней, когда утопали в пыли выше солдатских ботинок. Домой было идти веселее. И еще до рассвета, совсем незаметно для себя, я вошел в город. Конечно, я боялся, но не воров и не разбойников, а свое начальство. Город был хорошо освещен. Изредка встречались одинокие пешеходы. Кое-где у магазинов, стояли сторожа. В центре города, в самом освещенном его месте, ко мне подошли ldf парня. Я было хотел вежливо уступить им но они загородили мне дорогу.

- Стой? Куда идешь? - спросили парни.

- Домой, - ответил я.

- Откуда идешь?

- Из похода.

Парни быстро и ловко обыскали меня. Я не мог понять, кто они такие. Вор - не воры. Милиция, не милиция. Убежать мне от них или ждать дальнейших событий? Я решил ожидать. Спросили документы. Я сказал, что их у меня нет.

- Где живешь?

- В казарме, - сказал я.

- А! Значит ты военный?

- Да, военный.

- Почему одет не по форме? Почему бродишь один среди ночи?

Посыпались вопросы. Потом неожиданно для меня, парни одним махом выкрутили мои руки за спину и я даже сообразить ничего не успел, как меня куда-то потащили. Я не шел, а почти летел по воздуху на их руках. Так они здорово в меня вцепились. Я считал себя ловким и спортивным парнем. Я всегда удачно отбивался в играх от своих товарищей. Мне казалось, что и на войне и от разбойников я сумею отбиться. Однако, в данном случае, моя воля была парализована. Я даже не пытался сопротивляться. По-видимому все это было потому, что я не знал, кто это были такие, а потому инстинкт самосохранения работал в сторону инстинктивного подсознания, что смирных, да сговорчивых не обижают, т.е. лежачих не бьют. По-видимому это было древнее биологическое чувство самосохранения всех живых существ. Я это часто наблюдал среди животных, в частности собак. Когда одна из собак сочтет себя слабой и ляжет на спину вверх ногами, то другая, победительница, ее не кусает. Наверное и со мной это же произошло. К моему счастью, навстречу нам шел наш батальон, который уже возвращался из похода.

Переговорив с нашим комбатом и посоветовав дать мне пару нарядов вне очереди, парни отпустили меня. Я благополучно вернулся домой в казарму. Наше начальство видимо само хотело спать. Никто ни о чем меня не стал спрашивать. Я же, спрятавшись под двухэтажные нары, сумел до рассвета никем не замеченный около часа поспать. Утром начался новый трудный солдатский день.

Все в жизни бывает относительным и все познается в сравнении. Солдатская тяжелая служба тоже явление непостоянное. Трудно вначале, пока не привыкнешь. Потом же, со временем, когда втянешься в ритм жизни, станет легче и все то, что раньше казалось непосильным, становится обыденным, заурядным. Так и мы, молодые юноши, солдаты. Первое время уставали, осунулись и погрустнели. Наши мамы наверное не узнали бы нас и пролили бы много слез глядя на своих вымученных сынов. Однако ничего ни с кем не случилось. Мы вошли в ритм жизни. Бывшие трудности сами перестали замечать, а наше начальство нас перестало судить так строго, как вначале. Жизнь пошла веселее. Появились свои радости. Служба постепенно стала становиться даже интересной. Солдат редко кончает службу там, где ее начал. Чаще пока окончит ее побывает во многих городах страны. Новые места, новые люди, новые впечатления.

И к концу службы все взгляды и понятия на вещи меняются. Начав службу со слезами и муками, кончишь ее бодрым и жизнерадостным. Служба в армии заключается не только в муштре налево и направо. Мы также ходили в кино, в театр и даже в оперу. Оказалось, большинство из нас никогда не бывало в опере. Однажды мы слушали 'Евгений Онегин'. Солдаты были молоды, по образованию разношерстны, а потому ничего не поняв, потом ругались. Зачем повели смотреть такую плохую оперу. Половина солдат были восточного происхождения и им естественно опера казалась явлением чужеродным. В большей мере мы справились с оперой 'Кармен'. На этот раз уже никто не ругался.

Наша воинская часть называлась 146 ОБС. Это означало: Отдельный батальон связи. Были в нем радисты, телеграфисты и телефонисты. Кто из нас был важнее на войне, трудно понять. По идее, да и нам самим казалось, что радио должно было быть главным, как наиболее современное, и автономное средство связи. Однако, на деле было все иначе. Почти во всех случаях телефон был незаменим. Наши радиостанции находились в специальных автомашинах, это более мощные радиостанции. Другие же, поменьше и послабее носились солдатами за плечами. На занятиях и на учениях мы ими пользовались умело и пожалуй даже безотказно. Телеграф служил для связи с Москвой и крупными штабами. Работать на нем было спокойно, а иногда и скучновато. Зато телефон был универсален и почти незаменим. Работа на коммутаторе в штабе дивизии была адом. Рассказать трудно, чтобы хорошо понять. Надо поработать самому. Особенно это сказывалось на фронте. Там телеграф и радио существовали почти только для проформы. Ими почти никогда не пользовались. Поэтому вся связь ложилась на телефон. Связисты в батальоне были в основном советской молодежью. Образованные, патриотически настроенные, энергичные. В большинстве нам было по 17-18 лет. У многих ребят родственники остались на западе, где были немцы. Они трудно переживали свою разлуку. Боялись за судьбу своих близких и рвались на фронт. Эти солдаты были мобилизованы на рытье окопов, но по мере приближения фронта их эвакуировали в тыл и они очутились в армии. Наш климат, местный народ, наши порядки и все с чем они сталкивались им не нравилось. Другая часть солдат были людьми взрослыми, т.е. уже пожилыми. Были они злобны, ленивы и малообразованны. Нам молодежи, от них часто незаслуженно попадало. Эти старые солдаты разговаривали каким-то старым несовременным языком. Многие говорили: Телехвон, порхвель, чаво, куды. Однако, несмотря на всю нашу разношерстность, работа шла дружно.

В части не было скандалов, не было видимой неприязни между солдатами, или недоразумений на национальной почве. Говорят, что когда в одном доме, в школе или в казарме объединяются люди одной нации то они живут дружнее. Мне подобное не встречалось. Приходилось наблюдать как раз обратное. Люди одной нации, находясь в тесных житейских отношениях, имеют много общих интересов и потому столкновения этих интересов приводят к недоразумениям. Эти же расхождения во взглядах на вещи среди разных национальностей редко приводят к столкновениям. Люди как-то сами по себе проявляют определенное понимание вещей и терпимость. Мы как-то не замечали недостатков у солдат других национальностей и солдат пожилого возраста. Нам казалось, что все это так должно и быть. Зато когда сходились солдаты одногодки по возрасту и равные по образованию, когда между ними намечались разногласия во мнениях, спор проходил весьма остро. Подчас, чтобы его прекратить требовалось более авторитетное вмешательство. Спор внешне прекращался, но внутри каждого еще долго тлели горячие угли, готовые в любой момент разгореться в еще больший пожар.

Пожалуй в нас в каждом горел огонь молодости и силы. Огонь, который ждал момента чтобы столкнуться с горючим материалом и попробовать свои силы. Этот огонь приглушался негорючим материалом, т.е. людьми пожилыми и другими национальностями. Это не значит, что между собой старики не находили интересов, чтобы не разгореться и не поспорить. Бывало, да еще как! Чаще всего они (т.е. старики) сходились в том, что молодежь теперь пошла не та. Вот бывало, раньше, когда они были сами молодые, вот это да, тогда молодежь была стоящая! А что теперь? Куда они годны? Некоторые даже плевались, чтобы было убедительнее, какая теперь пошла молодежь. Однако, мы на них самих и на их разговоры почти никак не реагировали. Это звучало еще больше чем подтверждением сказанных ими заключений. Мы их, стариков, наверное боялись и потому с ними не спорили. Иногда, когда бывало хорошее настроение, кто-нибудь из 'плохой' молодежи им отвечал:

- Эх ты телехвон!

У ребят других национальностей, у юношей востока, видимо, не было острых моментов для споров и рассуждений. Они как-то беседовали всегда спокойно. Речь у них лилась монотонно без повышения голоса и возражений. Их беседы напоминали старые добрые времена мирного времени. Сидит бабка на печи с внучатами и тихо, весь вечер, при ночнике, монотонно рассказывает что-то своим внучатам. В споры с русскими они не вступали. Они как-то мирно обходили все острые моменты, и было нельзя обижаться на них. Восточные ребята были людьми воспитанными и услужливыми. Особенно предупредительны со старшими по возрасту. Однако, если восточных ребят было больше европейских, то они бывали тверды в своих действиях и непреклонны. Они были очень дружны между собой и всегда поддерживали один другого. Среди нас же европейцев всегда бывала какая-то недружелюбность. Иногда бывало трудно сразу понять мотивы тех или других поступков. Также было трудно без рассуждений понять, что хорошо и что плохо. Было ли хорошо, что мы горячо спорили на разные темы и иногда по этой причине ссорились? И было ли хорошо то, что восточные ребята не находили причин для споров и жили мирно? По-видимому на наше поведение влияло различие интеллектуальных качеств, а может быть, на нас влияли наши национальные особенности. Об этом можно много говорить. Но в общем-то, европейские юноши были более развиты, обладали большим общеобразовательными познаниями и держались более непринужденно и независимо. Однако, все это сказанное не означает того, что азиатские ребята были менее сообразительны. Говорят, что ученых много, да умных мало. В решении индивидуальных задач они были изобретательны, инициативны и к решению вопросов иногда подходили весьма оригинально. В отношении храбрости вся молодежь была достаточно решительна. Старички же подчас плошали. Их многое связывало с жизнью. У каждого, дома осталась семья, дети, нажитое трудом имущество. Трудно было расставаться со всем этим и с жизнью. У молодежи ничего этого не было им нечего было терять, кроме своей жизни. Цены своей жизни мы не знали, ибо и жизнь-то свою мы только начинали.

Армейская жизнь и все ее порядки заметно отличаются от гражданских. Молодому человеку, привыкшему к свободе своих действий и мнений в гражданке, в армии сразу как бы подрезали крылья. Больше того, создается впечатление, что тебя посадили в клетку. Тебя одевают, кормят, дают возможность выспаться. Но за всем этим каждый твой шаг предупреждает железная дисциплина. Без разрешения начальства ты не можешь сходить в город, лечь отдохнуть, почитать книгу и даже сходить в уборную. Может быть это даже очень хорошо для армии. Ведь вся сила армии кроется в ее дисциплине и единоначалии. Чтобы было с армией и государством если бы каждый военнослужащий позволял себе действия какие он сам пожелает? Единоначалие и твердая дисциплина для всех, вот эта сила, которая способна побеждать. Плох или хорош начальник, но он - хозяин. Это голова многотысячных людских объединений. Голова, цементирующая туловище, состоящее из множества живых людей. А эти живые люди, видя на своих плечах голову, уже существуют как армия. Если существует армия, то уже можно воевать.

У нас в то время было сразу по две головы. Какая из них старше, мы толком не знали. Был один командир части и еще один политрук. Кто был из них старше, я и до сих пор не знаю. Для нас, солдат, самым грозным начальником был какой-нибудь сержант или старшина. Они всегда были рядом с нами и всегда все видели. Все взыскания мы получали от них. Твердость решений начальника есть половина победы. Если начальство начинает колебаться и это замечает солдат - победы не будет. Нам тогда казалось, что наши командиры не особенно решительны. В их действиях проглядывали двусмысленная нерешительность и подчас непонятная жестокость. По-видимому, это было потому, что две головы редко могли прийти к одному мнению, не соперничая. Если же и приходили к согласию, то всегда кто-то брал верх, кто-то уступал. Оставалось нездоровое чувство реванша. Всегда было удобно любую неудачу свалить на кого-то, на своего соперника.

Солдату в армии рассуждать не положено. Солдат должен выполнять приказы. Но мы иногда все-таки размышляли про себя. То, что ежедневно с нами проводили беседы политруки, казалось нам каким-то недоверием к нам, нас пытались уговорить стать патриотами, в то время как мы сами горели желанием проявить на деле свой патриотизм. Нам от всего этого становилось скучно, жизнь становилась серой и постылой. Появлялось непонятное чувство неудовлетворенного оскорбления и поруганного (чувства) патриотизма. Все это происходило, по-видимому, от того, что наши политруки были людьми малограмотными, и все их усилия вызывали в нас чувства подвоха. Мы себя чувствовали учениками десятых классов, которым пытается преподавать учитель с семиклассным образованием или, еще лучше - колхозник. Политбеседы проходили скучно и многие на них, особенно старики-солдаты, дремали. Наши старшие командиры так же при себе имели политруков. Мы размышляли по этому поводу, что наверное и им, нашим командирам, не доверяют. Потому к ним приставили политических руководителей.

Я же сам лично к ним относился равнодушно. Мне они даже нравились. Все-таки командир всегда был строг. Он не любил разговаривать с солдатами. Комиссар же, наоборот. Был мягок, всегда старался пояснить, что к чему и это смягчало суровость армейского быта. Я думал так: в старой армии были попы, для душевного успокоения. У нас есть комиссары и политруки. Какая разница? Лишь бы убеждали. Разве это плохо? Я тогда был молод и все воспринимал по-своему. Может быть даже по-детски. Я не берусь обобщать некоторые факты. Они - лишь отдельное мнение одного единственного человека. Мое собственное. Человека, песчинки в океане человеческих настроений, мнений, судеб. Но раз такой человек был, если он что-то подмечал и как-то реагировал на бывшие факты, значит это действительно было.

Был у меня друг. Мишка Ивановский. Высокий, красивый блондин на полметра выше меня ростом родом из Немирова. Был он бесхитростным, веселым и откровенным другом. Часто мы с ним делились своими наблюдениями. И удивительно, наши мнения почти всегда сходились. Где он теперь и жив ли этот хороший человек и хороший товарищ?

Настроен он был весьма патриотически, честен как ребенок, а это уже почти верный ориентир для суждений. Думаю, что ориентируясь на него, смогу правильно понять моменты прошлого и отношение самого себя к этим событиям.

Экипированы мы были весьма бедно. Наверное по причине трудности момента. Рваные, засаленные и залатанные бушлаты были выданы не по размеру. Потому сидели они на нас самым живописным образом. На ногах рваные ботинки и обмотки. Обмотки доставляли много хлопот. Особенно по утрам и во время учебных тревог.

Однажды меня взяли в штаб нашей части писать какие-то бумаги. Я считался солдатом грамотным и для писарской работы подходил. Бумаги пришлось писать далеко заполночь. Когда работа кончилась и нам разрешили идти в казарму спать, то предупредили, что сегодня ночью будет учебная тревога. Но сразу же успокоили: они обещали доложить моему начальству, чтобы меня не тревожили. Я поверил. Придя в казарму, спокойно улегся спать. На этот раз наша казарма находилась в Самарканде. В помещении какого-то бывшего склада. Спали мы на соломе, на земляном полу. Уставали мы здорово, а потому никаких неудобств не замечали. Только я заснул, как раздался горн. Играли тревогу. Солдаты быстро повскакивали. Оделись, стали строиться. Я же будучи уверенным, что мне разрешено спать, продолжал спокойно лежать. Вдруг, как гром с ясного неба, посыпалась брань нашего комвзвода.

- Ты что это? Вздумал издеваться? А ну встать! Три наряда вне очереди! Бегом марш! Вот я тебе покажу, маменькин ты сыночек! - кричал он.

Я быстро схватил свой вещмешок, на ходу надел бушлат и встал в строй позади всех. Через некоторое время, собралось все наше большое и малое начальство. Начали проверять кто одет по форме, а кто собрался наспех. У некоторых ботинки были одеты без портянок. У других гимнастерка была в вещмешке, а бушлат одет на нижнее белье. Разыскали в задних рядах и меня. Без расспросов и предварительного осмотра вывели из задней шеренги, и поставили перед строем. Приказали снять бушлат. Я снял. Гимнастерка была на мне одета.

- А ну расшнуруй ботинки!

Я расшнуровал. Ботинки были одеты по форме, на портянки. Ком взвода удивился:

- Когда же это ты успел так быстро собраться, - недоумевал он? Он не знал, что я здорово устал и лег спать не раздеваясь. Неудачный случай мне сошел с рук. Потом солдаты-кадровики рассказывали: с приходом к власти маршала Тимошенко ученья проводили приближенно к боевой обстановке. Был лозунг: на ученьи, как в бою. Они приводили случай, когда во время тревоги командир застрелил своего больного солдата. Потом им объяснили поступок командира. Что если было это была настоящая тревога, если бы была война, то этот солдат попал бы в плен и он мог бы выдать военную тайну. Офицера оправдали. Другой кадровик, тоже рассказывал подобный случай. Малосильного солдата заставили нести станковый пулемет. Солдат упал, ушибся и уже не смог поднять пулемет. Подошел командир и застрелил солдата из пистолета. Объяснения были те же. Пулемет и солдат могли бы достаться врагу.

Я слушал, верил и не верил таким рассказам. Однако обилие подобных случаев, которые потом рассказывали кадровики, наводили на размышления. Почему это так? Чем определяется цена солдатской, красноармейской жизни? И стоит ли вообще чего-нибудь жизнь отдельного солдата? Казалось, что ценится красноармеец в массе, в целом. Масса может совершить видимые подвиги. Солдат же, как составная часть массы, в отдельности не представлял ценности. Это только песчинка в людском океане. Пропадет один, взамен появится десяток. Поэтому излишние материальные затраты на солдата или внимание к нему, как к человеку были необязательны. Почти ежедневно приходилось наблюдать весьма трогательную заботу о тягловом скоте. Если бы нам солдатам в то трудное время уделяли хоть часть той скотской заботы, наверное на душе было бы теплее. А может быть тогда мы потребовали бы большего. Мы бы требовали кровать, постель, нормальное питание и отношение к себе еще большее, чем к скоту. А как это сделать, если ничего не было? Ведь скот, он всего-навсего безгласное животное. Если он устанет, то ляжет и ничего с ним не сделаешь. Для скота не были придуманы трибуналы, НКВД, патриотические чувства, понятия чести и слово Родина. Все эти понятия нас сильно подхлестывали, мы напрягали свои усилия сверх возможности и проявляли активность на износ.

В этот трудный период неудачного начала войны, очень заметно определялись характеры людей, солдат. Наряду с кипучей деятельностью наших лучших товарищей на благо нашей Родины на верх выплывала всякая муть и отбросы человечества. Если деятельность обычных нормальных людей воспринималась как что-то должное, поступки прохвостов всяких сильно ранили душу. Я иногда тяжело переживал сознательные проступки моих товарищей. Я возмущался, придумывал им наказания. В виде поучения на будущее вписывал в свой дневник наиболее яркие их проступки. Однако, со временем трудных моментов было так много, что я сам перестал на них реагировать. Выработался иммунитет, невосприимчивости. Я их перестал замечать. Воры, пьяницы, насильники, лгуны, воспринимались как что-то меня не касающееся. Перед самой отправкой на фронт, нам объявили, что 146 ОБС будет обслуживать штаб дивизии. Каждого распределили по местам и номерам.

(запись от 16.12.1967)

Я попал непосредственно в штаб дивизии на коммутатор, в узел связи дивизии. Если раньше много времени уделяли муштре и различным другим армейским занятиям, приучающим к дисциплине, то теперь, больше внимания уделяли специальным занятиям по связи и сработанности связистов. Мне казалось, что подготовлены мы были вполне достаточно. Позже, на фронте, я смог вполне оценить нашу подготовленность. Если немецкие связисты работали на заводском оборудовании, отличном и вполне современном, то мы справлялись не хуже их на самодельном. Наши телефоны, коммутаторы и провод были старых образцов. Были они большей частью немецкого производства и морально устаревшие. Позже, вся эта рухлядь была заменена хорошей, отечественной аппаратурой. Но несмотря на все трудности, мы ни на что не жаловались и работали четко. Правда, на фронте немцам мы завидовали. Их цветной кабель был превосходен и еще кое-что. А пока находясь в тылу и, не видя ничего другого, мы сами себе казались героями. Наше оборудование также нас удовлетворяло. Когда мало знаешь, а сравнивать бывает не с чем, то душа бывает спокойна, а ты сам удовлетворен. И только стоит увидеть лучшее, а особенно у своего противника, как сразу появляется зависть и в душу заползают сомнения. Что-то нарушается внутри. Позже, на фронте, такое случилось и с нами. А пока мы были в тылу. Жили газетными сводками, радовались первым нашим победам и рвались на фронт, чтобы скрестить с врагом наши знания, нашу технику и умение. Мы были безусловно уверены в нашей правоте, в нашей силе и в нашей конечной победе. Как немцы могли нас победить, если на всех заборах и стенах домов были сделаны рисунки изображающие голодных, холодных и вшивых немцев? Рисунки изображали немецких солдат в рваных шинелях, без сапог. В руках они держали крысу, были голодны и не знали как ее поделить между собой. А здоровые вши ползали по немцам и ели их. Газеты писали, что у немцев нет бензина и они свои танки закапывают в землю. Всему мы верили, все принимали за правду. Мы рады были, что скоро едем воевать. И радовались тому, что мы были сильнее нашего противника. Это тоже своего рода гордость и патриотизм. То, что мы терпели неудачи в первое время войны, нами понималось как предательство. Нам зачитывали приказы, где назывались фамилии предателей генералов. Среди них запомнилась фамилия Павлова. Фамилий было много. В те времена предательства были явлением обычным и мы им не удивлялись. Некоторые рассуждали так: что все предатели уже предали, а теперь остались только честные генералы. Теперь дело пойдет веселее и мы уже начали побеждать немцев.

Что мы знали тогда? Да и вообще, кто чего мог знать? Если у кого и возникали какие-либо сомнения по поводу настоящего положения вещей, то это были личные мнения. Эти мнения держались только для себя и может быть, для некоторых самых близких родственников. Наше личное мнение должно было соответствовать официальному общественному мнению. Всякое другое мнение, которое не укладывалось в прокрустово ложе газетных писаний, решительно урезалось вместе с языком или головой вольнодумца. Потому мы все старались казаться радостными, всему и всегда довольными, невзирая на то, нравится нам или нет. Иногда я рассуждал сам с собой на подобные темы и неожиданно приходил к выводу, что ты сам никто иной, как двуличный человек. Что ты сам думаешь одно, а делаешь другое. Причем, делаешь это с таким радостным воодушевлением, что и другим кажется будто тебе только этого и не хватало. Когда же ты своим поведением введешь в заблуждение окружающих, тебе становится даже радостно от этого. Однако позже, когда проанализируешь действительность, становится стыдно и страшно. А вдруг все другие тоже такие же мошенники и артисты как ты сам? Кому же тогда верить? Где правда и кому рассказать об этом, когда все равнодушны, лица их радостно-перепуганы, и каждый в свою очередь видит в тебе врага или предателя? Попробуй, поделись своим сомнением с такими. Можешь сразу оказаться в числе врагов народа и Родины.

По-видимому, подобные фальшивые и неопределенные настроения огромного числа людей в государстве представляли определенную и большую опасность для страны, ибо однажды, попав в другую обстановку, люди перестанут бояться своих начальников. Они увидят, что их во многом обманывали и они из друзей превратятся в недругов. Страх, всегда порождал ложь и ненависть. Мы же жили в страхе. В те страшные времена 37-38 годов я был еще ребенком. Мне самому не пришлось пережить этих страшных недоразумений. Однако слушая разговоры старших и видя, как исчезали родители моих школьных товарищей и соседей, приходилось призадумываться. Будучи горячим патриотом своей родины, я приветствовал действия НКВД. Было радостно сознавать, что наши органы госбезопасности так сильны и умелы. С другой же стороны было обидно за себя. Почему это в нашем государстве столько врагов и за что это они так нас не любят? Кроме всего, врагами-то оказывались самые советские люди. Начиная от рабочего, который и читать-то научился в советское время, до генералов и депутатов в верховный совет. Я стал бояться. Стал искать тот ориентир, чтобы не попасть в число врагов своего народа. А как это сделать? Никто ничего не знал. Я ведь сам был патриот, а другие, попавшие в тюрьму, тоже до этого были патриотами! Но почему же их арестовали? В таком случае и меня могут так же арестовать? Но за что?

Я стал потихоньку хитрить, в разговорах быть осторожным. Перестал высказывать свои мнения. Делать безразличное лицо и вилять хвостом как та бездомная собака, которая не имеет хозяина и ждет пинка от любого встречного. Мы стали бояться друг друга. Появился всеобщий страх и подозрение. Жить стало страшно. Никто не знал уходя на работу, вернется ли снова домой. Мой сосед, в подкладку пиджака, на всякий случай, зашил деньги. Что-то делали и другие, на всякий случай. Логика же подсказывает, если человек так делает, значит он чувствует за собой вину. Зачем же ему зашивать деньги на всякий случай, если он ни в чем не виноват? Хорошо, что в то время об этом никто не знал. Не миновать бы моему соседу тюрьмы. Все факты были не за него. Не зашивай деньги в подкладку пиджака! Ты же советский человек!

Мои настоящие рассуждения отличались от официальной печати - это своего рода психологические рассуждения. Подобные суждения должны бы существовать в органах госпропаганды или бюро по изучению общественного мнения, если оно только существует. Однако, я думаю, что это получился мой собственный анализ общественного настроения в предвоенные годы. В определенной мере соответствующий действительности. Он может оказаться и другим. Это только мое собственное мнение. Я соприкасался с небольшим числом людей. Ведь на любую вещь существует много точек зрения. Есть мнение генерала, который выиграл войну. У него будет свое генеральское мнение. Мнение победителя. Я же был только солдат, руководимый другими генералами. И всю войну, все события, видел с точки зрения солдата. Каждый в своих претензиях защищает свои точки зрения, свои интересы. Все мы были патриотами и ими остались. Цель у нас была одна - победа над фашизмом. Но наши действия к этому и наши впечатления могли оказаться разными. Все объективное воспринимается субъективно, а субъекты, как правило, бывают не одинаковыми.

Итак, зимой 1942 г. в феврале, мы отправились на фронт воевать. Нам выдали новые шинели, теплое белье, крепкие ботинки. Всему этому мы несказанно радовались. Только наше хозяйство по связи было стареньким и многажды реставрированным. Мы глядели на него, печалились, но что делать? Нет другого и не надо. Повоюем и с этим! Начальник связи дивизии, майор Коратин, тоже видимо размышлял над нашим оборудованием. Он предупредил нас:

- Товарищи красноармейцы! - Сказал он, как бы по-отечески. - Имущество наше старое, нового не будет. То, что было в запасе погибло. Все, что есть, берегите! Теперь от нас с вами будет зависеть одолеем мы немца или он нас. Все вы молоды, здоровы, своими средствами связи вы пользуетесь хорошо. Не подкачайте! Положение трудное. Родина не забудет вас!

С нами еще никто так раньше не разговаривал. Мы были сильно тронуты таким обращением старшего товарища. В душе мы еще раз поклялись умереть, но не подвести. Наши лица по-видимому выражали убедительную решимость и майор, как мне казалось, остался нами доволен.

На вокзал пришли поздно вечером. Где-то в конце вокзала стояли красные товарные вагоны или попросту теплушки. В них мы нагрузили наше имущество, а себе в вагонах оборудовали двухъярусные палаты. Работа заняла часа три, не больше. Машин у нас не было. Были повозки, кони да сено для них. Быстро по команде погрузились и сами. В первых пассажирских вагонах удобно ехали наши командиры. На заднем вагоне был установлен пулемет. Наверное, на всякий случай, от вражеских самолетов. А в центре эшелона на двухэтажных нарах по десять или двенадцать человек - мы, солдаты. В каждом вагоне человек по сорок солдат. В центре вагона, негаснущим вечным огнем, горела буржуйка.

Поезд тронулся. Когда под полом застучали колеса вагона, наши души переполнил тот возвышенный подъем, который бывает в редкие, отдельные, запоминающиеся на всю жизнь моменты. И я старался запомнить этот момент. Почти все мы столпились у раскрытых дверей теплушек и смотрели как медленно, потом все быстрее, проплывали мимо нас дома, поля и бесконечные телеграфные столбы. Потом как бы простившись с городом и мирной жизнью, каждый со своими думами, медленно не торопясь, стал укладываться на ночь. В этот вечер никто не хотел разговаривать. Все делали молча, неторопливо. Под вагоном монотонно стучали колеса и, под этот мирный и давно всем знакомый перестук солдаты как бы встряхивались, отбрасывали от себя мирные настроения и настраивались на военный лад.

Почти у всех людей пред посадкой в вагон бывают специфические вокзальные 'переживания' и суетливость. Все стараются поскорее попасть в вагон и занять свое место. Дети, переживают, чтобы не отстать от своих родителей. Взрослые боятся потерять детей, багаж.

Напряжение нарастает к моменту подхода поезда. Почти всегда в этот момент все как по команде встают со своих мест. Одни берут в руки свои вещи, другие достают билеты, кладут их поближе, чтобы можно было достать сразу. Кричат на детей, чтобы те не отставали. И в силу своих физических возможностей стараются поскорее попасть в вагон. Перрон оглашается радостными выкриками встречающе-приезжающих и слезливо-напуганными возгласами уезжающе-провожающих. Все это длится минут десять не более и почти сразу вся эта сумятица исчезает, как только поезд начинает двигаться с места и застучат колеса. У всех будто тяжелый груз сваливается с плеч. Наступает то блаженное успокоение, в котором исчезают волнения посадки, печаль расставания и все то, с чем были знакомы все пассажиры тех далеких предвоенных и послевоенных времен. Теперь поездка поездом много упростилась. У поезда появился сильный конкурент - авиация.

Вот так и мы тогда, лишь только двинулся поезд, все сразу как бы успокоились. Движение поезда на нас действовало успокаивающе. Хотя наши души были полны печали расставания. Мы были рады и спокойны, мы даже чему-то радовались и гордились. Но чему? Не тому ли, что многие из нас едут поездом в последний раз и больше никогда не вернутся? Нет. Может быть мы ждали легких побед над врагом и эти победные предвкушения нас радовали? Тоже нет.

Пожалуй, мы тогда и хотели бы грустить, даже сознательно, но в общем движении мы позабыли печаль. Всякое движение тонизирует, придает бодрость, хорошее настроение. Стояние на одном месте действует в обратном направлении. Мы тогда сразу одновременно грустили и радовались.

Поезд шел быстро. На станциях стояли по много часов, а иногда неожиданно, без остановок проезжали сразу по несколько станций. Куда едем, на какой фронт, никому не было известно. Только после того, как проехали Саратов, появились предположения. Мы едем на южный фронт. Зима стояла холодная. Мы боялись холодов, так как большинство наших солдат были жителями теплой Азии. Зато в наших теплушках было даже слишком тепло. Угля было вдоволь, мы его набирали на любой станции из эшелонов с углем. В вагоне стояла жара. Однако, ночью, когда забывали подкладывать в буржуйку уголь, становилось сразу холодно. В углах вагона выступал белый иней и теснота на нарах становилась даже желанной. Теснота действительно была такова, что называется 'сельди в бочке'. Спали только на одном боку.

На правом или на левом. Если кто желал повернуться на другой бок, то это было совершенно невозможно. Когда же появлялась необходимость встать с нар, то вставший рисковал. Вернувшись на свое старое место, мог не найти его. Ряды спящих плотно смыкались и надо было с силой втискиваться на свое место, расталкивая людей. Первое время ссорились. Позже привыкли. К чему только человек не привыкает! А ведь спали-то на голых досках. И ничего, спали с удовольствием, не страдая бессонницей. Правда, по утрам жаловались: у многих болели бока. Вместо подушки вещмешок, за одеяло - солдатская шинель.

В это время фронт уже стабилизировался. Наши войска стали наступать. Теснили немцев под Москвой. Взяли Ростов и высадили десант в Крыму. На других фронтах также мы имели успех. Ехать на фронт стало веселее. В нас всех появилась самоуверенность. Даже шутки у солдат стали другого характера. Они стали победоносные. Однако, несмотря на то, что фронт двигался уже на запад, а не на восток, в тыл везли огромное количество заводского оборудования. Это оборудование стояло прямо под открытым небом на вагонах. В огромных эшелонах на восток везли: котлы, трансформаторы, станции и др. На многих станциях, насколько можно было видеть вокруг, также стояло заводское оборудование. Оно стояло видимо потому, что его вывезли наспех, лишь бы оно не досталось немцам. Сгрузили в тылу и, по видимому, по мере необходимости, оно рассасывалось в нужные места. Попадались дети, эвакуированные из Ленинграда. Вид их был жалкий и производил на душе тяжелый осадок. Встречались целые эшелоны с маленькими детьми. С ними не было их родителей. У одних родители еще были живы и находились в осажденном Ленинграде у других они умерли. Дети были опухшие от голода. Некоторые из них ходили самостоятельно вокруг эшелона, другие ходить не могли. Они были сильно ослаблены. Дети были ко всему безучастны и на вопросы отвечали неохотно. Чаще всего на вопрос они пожимали плечами, и молчали. Что это за дети и откуда они здесь, узнавали от сопровождающих эшелон женщин. Они рассказали, что детей эвакуировали из Ленинграда по льду Ладожского озера. Многие из них были так слабы, что умерли еще в первые дни по дороге. Сейчас эти дети уже стали самостоятельно ходить на своих ногах. Кормили их хорошо. Все кто видел их потом сильно возмущались злодеянием фашистов. Эти дети озлобили нас против фашистов много больше, чем любые словесные ухищрения наших духовных наставников. Потом еще много ночей подряд солдатские разговоры велись вокруг этих эшелонов с детьми.

Ехали мы долго, около полутора-двух месяцев. Особыми событиями поездка не отмечалась. Где-то ближе к Саратову произошел несчастный случай с сержантом Данченко. Сержант сидел возле буржуйки и смотрел как в котелке кипит вода. В этот момент к эшелону подавали новый паровоз. Толчок паровоза был так силен, что котелок подпрыгнул и перевернулся. Вся кипящая вода попала на лицо сержанту. Когда пришел врач и осмотрел пострадавшего, стало видно, что глаза у сержанта пропали. Там, где были глаза, появились матового цвета складки. Сержант ничего не видел.

Однажды среди снежного поля паровоз внезапно остановился и стал подавать сигналы тревоги. Мы до этого знали, что многие наши эшелоны подвергаются воздушным налетам. На станциях стояло много вагонов, которые были изрешечены пулями так здорово, что даже нарочно так не сделаешь. Вагоны-решето. Такая тревога для нас была впервые и неожиданна.

Многие из нас побледнели. Послышалась команда:

- Вылезай! Воздушная тревога!

Мы быстро выскочили, кто в чем был и начали разбегаться. Самолетов пока нигде не было видно. Выпрыгнул из вагона и наш старшина. Ему показалось, что это не порядок. Ведь раньше-то в тылу по тревоге мы строились. А здесь вдруг испугались и попрятались. Непорядок. Старшина повелительно подал команду строиться. Вначале мы не поверили, что во время налета надо строиться. Однако видя, что самолетов нет, мы нехотя собрались возле старшины и построились. Стояли ждали и никто не знал, что делать. Не знал старшина, не знали и мы.

Через некоторое время подошел кто-то из старших командиров и разъяснил нам. Он сказал, что тревога была учебной и хорошо, что не было самолетов. В строю нас немцы всех бы перестреляли. Нам всем было весело и страх исчез. Оружия у нас никакого не было. Нам обещали выдать его на фронте. Молодые солдаты очень хотели иметь при себе оружие. Было обидно, что едем на войну без оружия. Мы порой про себя смеялись. Зачем оно нам, немцы бросят фронт еще только завидят нас!

Ближе к фронту стали попадаться эшелоны с разбитым вооружением и военной техникой. На открытых платформах везли как металлолом танки, пушки, снаряды и т.п. Однако к нашему возмущению оружие было только советское. Как ни пытались мы увидеть трофейное оружие своего противника, его нигде не было. Было обидно и это действовало на солдатское настроение.

Однажды с моим другом Мишкой Ивановским мы лазали по таким вагонам и нашли совсем целый ящик неповрежденных снарядов от 35мм-противотанковых пушек. Мы были крайней удивлены и даже приятно обрадованы, что нам вот удалось обнаружить, чуть ли не артиллерийский склад. Снаряды были маленькие, аккуратные. На медной поверхности гильз снарядов матово тускнела жировая смазка. Мы подержали снаряды в руках, определили на вес, покрутили в руках остальные снаряды. Потом Мишка сказал:

- Возьмем?!

Я ответил:

- Возьмем!

Для чего они нам были нужны, трудно понять. Однако в тот момент мы себя чувствовали героями и счастливчиками. Снаряды мы спрятали в карманы солдатских галифе. Сверху прикрыли полами шинелей и принесли в вагон. Чтобы на нас не сказали что мы дети, снаряды никому не показали. Мы не знали, что с ними делать и куда их спрятать. Я сказал, что спрячу в вещмешок, Мишка решил носить его в кармане и даже спать с ним вместе. Долго нам не пришлось прятать снаряды в вагоне. Когда я залез под нару и хотел спрятать снаряд в вещмешок, то мне это сразу как-то не удавалось. Снаряд все время выпирал из мешка и мое длительное времяпровождение под нарами кому-то показалось подозрительным. Меня вытащили из-под нар, отобрали снаряд и тоже не знали, что делать с ним, куда девать его. Позвали политрука. Он долго крутил снаряд в руках, потом почесал затылок и сказал:

- Да, ребята, война уже близко.

В тылу за потерянную гильзу получишь наряд вне очереди, а здесь! Целый снаряд валяется где попало и ничего. Нас не наказали. Видя, что никто не ругается, Мишка отдал свой снаряд добровольно. Наше неудачное похищение снарядов сошло нам без последствий, старшему по вагону, приказали следить за нами, 'чтобы эти дураки как-нибудь, весь вагон не взорвали'.

По мере приближения к фронту менялись наши настроения. Наши взгляды на окружающую обстановку становились уже не теоретическим как в тылу, где часто качество солдата определялось политической трескотней на политзанятиях. Теперь же мы стали чаще сталкиваться с настоящей действительностью войны и эта правда войны воспитывала в нас реальное понимание вещей. Мы по-прежнему были уврены в себе, ждали встречи с врагом, чтобы показать себя, но сильно боялись самолетов. Еще больше порождало неуверенность в себе сознание, что мы едем воевать без оружия. В случае десанта или чего-либо подобного, нас могут перебить всех до одного. В других условиях, в условиях частых побед над врагом, мы этого возможно и не заметили бы. Однако теперь, когда немцы захватили полстраны, когда нам известно как силен наш враг, а мы едем воевать в ним совсем безоружными, этот момент незаметно вселял в душу страх, неуверенность, хотя мы ждали встречи с врагом и на что-то надеялись. В душе про себя, боялись, сомневались. На территории, где были немцы, наши солдаты интересовались, какие они эти немцы. Во что одеты, что едят, о чем говорят, как относились к нашему населению. Однако гражданское население, которое было в оккупации, мало чего рассказывало. Отвечали односложно 'да, нет'. В рассуждения не вступали. Мы сами смотрели на них, на этих освобожденных, как на предателей. Мы с ехидством спрашивали их, а почему вы не эвакуировались? Ответы были самые разные. Однако все их ответы нас не удовлетворяли. А сами они нам казались подозрительными. Себя мы считали верными сынами своей родины.

Иногда, нам казалось, что в тылу нас подготовили недостаточно для войны. Как специалисты-воины мы, пожалуй, себя не чувствовали. Мы себя чувствовали большими патриотами. Нам казалось, что мы солдаты хорошо подкованные политически и только. Что мы знаем? За что воюем? Знаем что защищать? А это в то время считалось главным аргументом. Предопределяющим победу над врагом. Как бы враг хорошо не был подготовлен к войне, но если он не знает, за что воюет и что защищает, он не сможет победить. Это мы знали твердо. С другой стороны, представления о войне были весьма приблизительны. Они были на уровне времен Суворова. Командиры нам внушали мысль, что немцы боятся штыкового боя и ночных боев. Что, пуля дура - штык молодец. А против русского солдата в штыковом бою, никто не устоит. В тылу нас много муштровали. Учили ходить строевым шагом, приветствовать начальство, беспрекословно подчиняться начальству. По-видимому, для рядового солдата большего и не требуется. Ибо залог всех побед есть дисциплина. Без дисциплины нет порядка нет армии. Армия тем и сильна, что она дисциплинирована. Даже более слабо вооруженная армия, но с крепкой дисциплиной, добьется победы над врагом более вооруженным. В смысле выполнения приказов наши солдаты отвечали духу времени. Правда если они не выходили из-под контроля. Если же не было контроля или руководства, мы часто превращались в совершенных дикарей. Водка, сквернословие, мародерство было для многих солдат некоторым шиком. Откуда все это бралось трудно объяснимо. Одни говорят, что это пережитки проклятого прошлого. Другие утверждают, что это наше национальное, сугубо славянское качество. По-видимому, наш офицерский корпус также стоял недостаточно высоко. В-основном, будучи выходцами из рабоче-крестьянской среды, они получили в наследство от родителей все те же пороки прошлого, что они наблюдали в своих семьях со дня своего рождения. Все-таки переделать целую нацию в течение короткого срока задача не легкая. Теперь наши дети выгодно отличаются от нас, их родителей, рождения 15-25 годов. Другие времена, другие запросы. После победоносной войны в сорок пятом году наши офицеры привезли домой из Германии огромные материальные ценности. Чем был больше чин, тем больше было возможностей отправить трофеев домой а это все мораль и лицо армии.