Воспоминания участника В.О.В. Часть 1

Воспоминания участника Второй Мировой Войны

Берясь за написание своих воспоминаний, я хотел бы в своем написанном вновь увидеть некоторые ушедшие дни моей жизни. Осмыслить, через много лет, события тех дней и, честно, без оглядки на все обстоятельства увидеть себя в событиях того времени. Увидеть как человека живого, способного размышлять и действовать сообразно обстановке. Хочу разглядеть самого себя, задать себе вопросы.

Попробую, может быть, найти природу поступков людей и моих собственных.

И если я честно, пусть не очень художественно, без заигрывания с модой времени и без позирования перед самим собой, сумею правильно подойти к делу, получится то, ради чего я взялся за него.

Пишу я это для самого себя и надеюсь, для самого себя-то я смогу написать все именно так, как мне казалось тогда.

Дело конечно трудное. Истина, как известно, вещь относительная. Одна и та же вещь - истина, для разных людей будет выглядеть по-разному. Так для кошки, возня с мышкой это радостная забава. Для мышки - смертельная опасность.

А пока, я сам являюсь сугубо советским человеком. Я впитал в себя все то, что в течение многих лет вкладывали в меня сначала в октябрятах, позже в пионерах и комсомоле. И, уже едучи на фронт, записали в кандидаты в партию. В воспитании моем и образовании также не малую роль играла десятилетка.

Моего прадеда по отцу, барин крепостник променял другому барину на собаку из села Тювяево в село Пургасово в Рязанской обл. Дед был бедным рыбаком без земли и без лошади. По матери я происхожу из богатой, но к революции обедневшей семьи. Мой дед по матери был учитель. Мой отец товаровед. Мать математик в школе. Я сам врач. Ну вот пока все.

(запись от 04.01.1967)

В теплый июльский вечер 21 числа 1941 года вокруг Ферганской средней школы N2 царило праздничное оживление. Это выпускники 10х классов собирались отпраздновать свое окончание школы. Бывшие еще вчера школьниками, они, здорово принаряженные своими мамашами, преисполненные гордостью, собирались последний раз, чтобы поставить точку на своих посещениях школы, собирались на свой выпускной вечер. Лица у приходящих были умные и торжественные. Как раз такие, как подобает быть выпускникам 10х классов. Ведь все они теперь не какие-то школьники или дети, а уже взрослые, выпускники все-таки. Всем им исполнилось по 17-18 лет, а некоторым даже 19 и 20 (наверное второгодникам и лодырям).

В общем-то все выглядели соответственно своего школьного престижа.

Те, кто были поделовитей и учились получше, пришли скромно одетыми и в то же время выглядели приятно и солидно. Другие же, кто были трудными школьниками, пришли и на вечер в затруднительном состоянии. Чтобы до конца сходить за ребят отчаянных и бесшабашных, ребятки слегка подвыпили. Некоторые даже с собой незаметно принесли горячительного зелья в бутылках. Это парни. Зато девочки обязательно были трезвыми и благоразумными, а их наряды, которые мы мальчишки, на них никогда еще не видели, и их премудрости в косметике, делали девочек совсем другими, чем мы их знали до этого. Они походили на цветные фотографии красавиц из журналов (вот что делает искусство наряжаться и нравиться).

Девочки как-то сразу повзрослели. И, мы, мальчики, их сверстники глядели на них и чувствовали, что они оказались сразу как бы взрослее нас. Мамаши девушек в честь такого торжества, понадевали на своих дочек все имеющиеся у них драгоценности и украшения. Девочки, разумеется, этим гордились очень. Лица девушек и их манера держаться стали царственными. Раньше, когда мы с ними встречались в классе, никак нельзя было представить, что наши девочки смогут в один вечер так здорово преобразиться. И все это было наверное потому, что мы, мальчики, раньше обращали на них внимание чаще с другой стороны, а именно с той, с которой было легче сдувать у них домашние задания и контрольные. Все-таки, как ни рассуждай, а уроки можно было учить не каждый день. Теперь же, как нам казалось, девочки в своих взрослых нарядах смотрят на нас свысока. Как взрослый на маленького. Это было некоторым из нас немного обидно.

Организаторами вечера стали наши учителя и мамаши. Все они, хоть и не молоды, но организаторскую прыть выказывали необыкновенную. Особенно старались те, у кого репутация была мамаш из солидных семей, да еще если у них дочки были хорошенькие.

Во всяком случае к нашему приходу на вечер, уже было все готово.

Составлены столы человек на семьдесят-восемьдесят, которые заняли всю нашу длинную залу. На столах стояли всякие вкусные кушанья. Самое же главное и производящее впечатление на столах - вино. Официальное разрешение на вино вселяло в нас гордость, а мы сами старались казаться солиднее. Вино, как нам казалось, отделяло наше школьное детство от еще неизвестного нам наступающего мира взрослых, нашего взрослого будущего.

Вечер был назначен на девять часов вечера. Те из ребят, кто на этот раз перестарались и пришли несколько раньше времени, скучающе прохаживались по залу и будто нечаянно мельком поглядывали на столы. Некоторые придумывали способы где и с кем сесть. У них для этого были свои тайные причины. Ровно в девять часов директор школы пригласил садиться за столы.

Было нас два класса - десятый 'А' и 'Б'. Я учился в 'А' классе. Присутствовало всего около пятидесяти школьников. Много пришло и родителей.

После того, как мы все уселись, стих шум и стало возможно говорить, директор школы в удивительной тишине произнес речь.

Вначале нас поздравили с окончанием школы. Директор школы сказал нам, что мы теперь уже не школьники и это нас сильно обрадовало. Он сказал, что мы сегодня вечером последний раз собрались в школе все вместе и больше уже никогда в жизни, вместе, как сегодня, не соберемся. Он сказал, что мы разлетимся как птички из родного гнезда. У всех нас будут свои дороги со своими разными судьбами. Всем нам впереди предстоит много жить и много трудиться. У каждого впереди будет много радостей и в достатке огорчений. Директор пожелал нам успехов на будущее и просил помнить нашу школу, своих учителей. Помнить все то хорошее, чему нас здесь учили и это хорошее должно быть нашим путеводителем на всю жизнь. Директору долго аплодировали. Некоторые же из чувствительных, даже прослезились. Но это были мамаши, а не мы.

После директора ораторство взяла наша классная руководительница. Звали ее Лидия Васильевна Ягушинская, а по-нашему, по-простому, величали 'Лидушка'. Она назвала лучших учеников среди которых, к своему удивлению, я услышал свое фамилию. 'Лидушка' безнадежно, как и прежде, пыталась напоследок начинить нас всякими умными напутствиями на будущее. Поскольку мы всю жизнь привыкли не слушать ее умные наставления, то и сейчас, сработавший рефлекс позволил застрять в наших ушах только часть ее речи. А поскольку это было так, то и речь ее не оказалась столь торжественной. Однако мы все-таки поняли, что и она чего-то желает нам хорошего.

Народ облегченно вздохнул лишь тогда, когда снова взял слово директор. Он пригласил нас налить в стаканы вина и выпить за успешное окончание школы. На душе сразу стало легче.

Лица у всех повеселели. Сначала всем налили шампанского. В то время оно было редкостью. Выпили, робко закусили. Потом нам, мальчикам, налили русской водки. Выпили, снова закусили. На этот раз уже смело и по-настоящему. За столами зашумели бодрее, народ воспрянул духом, послышались шутки и пошел пир на весь мир. На сцене заиграл наш школьный духовой оркестр. Девушки, как наиболее активные и смелые среди нас, вышли из-за стола и закрутились по залу. Парни пока еще робели. Они молча сидели за столом, исподлобья бросали робкие взгляды на окружающее и чего-то выжидали. Несколько позже, когда девушки уже натанцевались сами с собой, а мальчики все еще молча раздумывали о чем-то, девушки начали вытаскивать своих робких кавалеров из-за столов и чуть ли не силой кружить их в танце по залу. Некоторые мальчики отчаянно сопротивлялись. Что делать, таковы были тогда юноши в школах. Некоторые парни сами приглашали девушек на танец, однако их было меньшинство. Вскоре и мальчики вошли во вкус. Конечно, как и настоящие рыцари, мальчики предпочтение имели к дамам своего сердца. Если у кого не было таковой, то такие успешно танцевали с дамами чужого сердца. У меня также была девушка сердца. Темная черноглазая с темными и вьющимися волосами. Ресницы у нее были длинные-длинные. И она мне казалась самой красивой девушкой на земле. Я часто, вроде нечаянно, поглядывал на нее. Она же не особенно. Это доставляло мне тяжелые огорчения однако танцевал с ней я почти весь вечер, хотя я отчего-то побаивался ее. Вино сделало нас смелыми, непринужденными, особенно девушек.

Все много танцевали, хором пели песни. Сольных номеров не было. Может быть потому, что мы стеснялись, а может быть в стране коллективизма и массовости во всем мы просто не знали ничего другого. Пели только хором, а некоторые еще и плясали. Плясали что-то похожее на народный танец. Однако к музыке еще с раннего детства мы знали нужные слова. Эти слова звучали примерно так: 'Николай давай станцуем, Николай давай'. По-видимому и все. Еще танцевали 'Лезгинку'. В общем-то, нам всем было очень хорошо. Только мне иногда казалось, что я сам не знаю себя. Было ли мне весело или грустно. Было весело потому, что мы пили вино и веселились. Было грустно потому, что этот вечер был последним нашим вечером в нашей школе. И было не совсем понятно, как себя вести. То ли ты уже стал взрослый и тебе позволено все. Если это так, то почему же я ничего не чувствую другого, чего должен ощущать взрослый человек. Мне все время казалось, что я еще маленький. И еще казалось, что и другие парни чувствовали какую-то раздвоенность чувств. А некоторые, как я отмечал про себя, чтобы сгладить это чувство между землей и небом, демонстративно при всех, уже не прячась, курили папиросы. Смело разговаривали с учителями как с равными и были развязны. Трудно было сориентироваться в один взгляд. Тем более что взрослые, т.е. наши родители тогда нам во всем непротиводействовали и смотрели на нас глазами, в которых видна была гордость за нас.

Вдруг, вместо смеха, в уголке за столиком, послышался девичий плач. К столику начали подходить люди. Подошел и я. За столом сидели две женщины. Одна, та, что плакала, была Рая Решегерова. Она обнимала Изькину мать, плакала и чего-то иногда говорила. Мать же Изькина тоже обнимала Райку, гладила ее по голове и тоже чего-то ей говорила. Было не интересно узнавать подробностей и я отошел. Позже, к концу вечера стало известно, что Райка перепила спиртного. Был у ней неудачный роман с Изькой Шавинским и вот, окосев от выпитого, в избытке чувств, решила всю свою сердечную боль высказать Изькиной матери.

Рая была красивой девушкой и пользовалась у мальчишек большим успехом. В нее до предела был влюблен мой лучший друг Шурик Захаров. Если бы Рая попросила его прыгнуть с крыши, то он непременно бы сделал это. Только Рая от него ничего не просила, а Шурик все ждал.

Узнав о случившемся, Шурик упал духом, стал курить папиросы, чего он раньше никогда не делал и с горечью обо всем рассказал мне. У Изьки тоже был испорчен вечер. На вечер с ним пришла хорошенькая Клара Коваленко, она училась на год младше нас и была сестрой его друга Дмитрия. Трудно было понять его отношение к Рае. Раньше нам казалось, что он тоже был влюблен в Раю, но безуспешно. Теперь же, после Раиной выходки, Изька напился пьяным, упал во дворе на парту, страшно мучался и тоже плакал. Клара стояла рядом с ним, поливала ему голову холодной водой и говорила Изьке нежные и ласковые слова. Клара была нежной и любящей девушкой.

Потом долго еще шумели кандидаты во взрослые. Вечер был единственным выпускным вечером в нашей жизни. Он запомнился каждому по-своему, и также на всю жизнь. Только под утро, уставшие и довольные мы разошлись по домам.

Спал я крепко и, может быть, проспал бы еще до обеда. Утром, когда уже взошло солнце, моя соседка Зоя Карпова меня разбудила. Она сказала: 'Вставай, началась война с Германией'.

Вначале казалось, что война еще не настоящая. Что такие войны уже были, все они были победоносные и непродолжительные. Мы быстро победили в Монголии, на Озере Хасан, Финляндии, Польше, Бессарабии. Казалось, что и эта война будет похожа на предыдущие. Зоя сказала, что немцы бомбили Киев, Одессу, Минск, Севостополь, Кронштадт. Было непонятно и очень интересно. Я вначале подумал, что Зойка - девчонка, и в войнах ничего не понимает и все перепутала. (Эта тогдашняя девочка Зойка, которая училась на 2 года младше меня, сегодня в Москве строит космические ракеты и работает инженером-конструктором на номерном заводе. Имеет за это правительственные награды).

Быстро одевшись, я побежал в город. На улицах повсюду стояли группы людей. Разговоры были только о войне. Лица у людей были встревоженные. Радио на углах беспрерывно играло военные марши. Знакомые, встречаясь, вместо обычных приветствий, говорили - 'Слыхали? Да, дела! И что же это будет?!'. Разводили руками.

Пожилые люди были угрюмы и молчаливы. Они как-то все смотрели вниз и о чем-то думали. Молодежь, наоборот, ходила с высоко поднятыми головами и чувствовала себя героями. Весь их вид будто говорил, что они попали в свою стихию и этот страшный для всех день, был для них давно желанным. На улице никто ничего толком не знал. Я решил зайти в школу. Уж в школе-то я надеялся узнать все подробности. Мне казалось, что там нас выпускников уже кто-то ждет. Будет важное собрание и нас взрослых ребят, наверное попросят стать на защиту Родины. Мне тогда казалось, что наше правительство самое (очень) мудрое и поэтому для такого случая уже все давным давно готово. Ведь недаром мы все с детства пели песни 'что, если завтра война, если завтра в поход, будь сегодня к походу готов'. А наш любимый Маршал Ворошилов, говорил нам 'Воевать будем малой кровью и на территории врага'. Я твердо знал, что ни пяди своей земли никому не отдадим. А сколько танков и самолетов нам показывали в кино!

По моим подсчетам, пока я шел в школу, наши войска должны были находиться уже где-то под Варшавой.

Я был дисциплинированным комсомольцем, не пропускал ни единого собрания. Меня приучили к тому, что каждое, даже пустяковое событие в стране или в школе обязательно обсуждалось на комсомольском или школьном собрании. И я спешил, я был небрит, я боялся, что опоздаю и не увижу главного. Я боялся, что явлюсь в школу не один из первых и это будет выглядеть непатриотичным, а может быть кто-то из наших школьников уже отличился и к примеру поймал шпиона. Сколько их было в те предвоенные годы! Даже в нашем правительстве и в армии их ловили сотнями! А шпионы были все хитроумные. Они пробирались в народные комиссары, то в генералы и даже в депутаты, за которых мы голосовали. Правда, наши зоркие гении потом их всех разоблачали и, как положено поступать с врагами народа, всех расстреляли. Но теперь война. А вообще-то наше правительство все-таки очень хитрое и мудрое. До самого последнего момента притворялось, будто ничего не знает. Будто и не видело, как немцы сосредотачивали свои войска на нашей границы. Пусть себе немцы думают, что мы ничего не знаем, а мы их как трахнем! Даже в газетах было опровержение ТАСС. Ну и правильно сделали! Это чтобы наш народ не волновался. Ведь вчера на выпускном вечере кто знал о войне? Никто! Вечер отпраздновали преотлично, а сегодня - война. Пожалуйста. Будем воевать. А может быть в школе уже и винтовки раздают. И я прибавил шаг. Я был твердо убежден, что в школе мое присутствие будет необходимо. А чтобы никто не видел, что я засоня и опаздывальщик злостный, пришлось прийти в школу не через парадный вход с Ленинской улицы, а через задние ворота. В школе, как мне показалось, стояла торжественная тишина. Через длинный коридор я пробрался в залу и от неожиданности замер. В зале, как и вчера вечером, стояли неубранные столы после выпускного пиршества, только посуды на них не было. Оставшиеся после нас недоеденные кушанья унесли к себе домой сторожа и уборщики. Кругом мусор и беспорядок. Разбросаны стулья. Некоторые столы перевернуты. Среди всего этого преспокойно ходили какие-то малыши и один из них собирал на полу этикетки от конфет. Потом появилось еще несколько выпускников и учителя. Они тоже имели ввиду узнать новостей. Однако все только задавали вопросы, разводили руками и потихоньку, ни с чем уходили. Походив некоторое время по школе, так ничего не узнав, я направился к своему школьному другу к Шурику Захарову.

Шурика дома не оказалось. Семья их жила трудно. Отца у них не было, он трагически погиб в 37 г. Мать шила шубы, и они кое-как сводили концы с концами. Детей у них было трое и самый старший - Шурик. Две младшие сестры еще учились в школе. Когда я вошел в комнату мать Шурика чего-то делала на кухне. Увидев меня, она бросила свои дела, всплеснула руками и с возгласом 'ну что же это такое' на миг как бы замерла у стола. Потом мы уселись за стол и я беседовал со взрослым человеком как равный. Мать Шурика спрашивала меня, что же теперь будет.

- Ну чего это людям не хватает? Зачем эта война? Ведь погибнут-то не они, кто начал эту войну. Погибнет молодежь. Вам придется воевать. А вы же совсем еще дети! Вы еще и не жили на свете, ничего вы не видели! Сколько погибнет молодых и ни в чем не повинных людей!? Когда все это кончится? Когда люди перестанут воевать?

Я сидел за столом напротив и делал умное лицо соответствующее обстановке. И тоже что-то говорил умное про войну. Вскоре пришел Шурик. Он купался на озере. В ухо ему налилась вода и он чтобы ее вытряхнуть, к уху прижимал руку и прыгал на одной ноге.

Матери он чем-то не понравился и она на него закричала:

- Когда ты наконец повзрослеешь? Одно баловство на уме!

- А что мне делать прикажешь? - огрызнулся Шурик.

Вскоре мать подобрела, усадила нас за стол и мы все вместе пообедали. Во время обеда мать рассказывала нам как было плохо в прошлую войну. Не было соли, хлеба, одежды. Сколько пережили разных страхов.

За войну и революцию столько пришло и ушло разных властей. Были белые, немцы, разные банды. С каждым приходом новой власти приходили новые жертвы. Смерть, пожары, голод, холод, страх.

- Не дай бог никому такое, - закончила мать.

- Ничего, - сказал Шурик. - Это было тогда так. Сейчас война будет короткая. Война моторов долго не продлится, говорят, что наши уже заняли Варшаву.

- Дай бог, дай бог, - сказала мать.

Потом мы с Шуриком пошли в город. Народу на улицах стало еще больше. Было как в большой праздник. Многие были пьяные, пели песни. Все были как в бреду, в угаре. Возле пивных киосков и у забегаловок стояли очереди мужчин и женщин. Люди пили много, угощали других. Встречались и те, которые не желали пить. Таким говорили 'Пей, все равно война. Война все спишет'. И так весь город. Городской парк к вечеру был переполнен жителями города. Все ждали чего-то. То ли митинга, то ли новостей. Встречаясь, люди спрашивали:

- Ну что, чего-нибудь слышно?

- Нет, ничего.

Казалось, что весь город вечером вылез в парк. Молодые, старые, мужчины и женщины. Все были встревожены и все ждали хоть каких-нибудь известий. Все переживали и все по-разному. Молодежь держалась героически. Пели песни, шутили, танцевали. Та часть населения, которых коснулась действительность нашего времени, выглядели построже, были дисциплинированней. Меньше было пьяных. Эта часть людей концентрировалась вокруг штолен, репродукторов и возле танцплощадки. Обсуждали события дня. Если пели песни, то это были наши, советские песни. Было слышно как юноши пели 'Шагай вперед комсомольское племя', 'Широка страна моя Родная' и 'Три танкиста'. Люди были подтянутые. Другая часто людей, хотя и была одета в одежды нашего времени, внутри рядилась в очень древние традиции. Может быть более старые, чем времена Ивана Грозного. Они ходили пьяными толпами с гармошкой. Отплясывали на ходу барыню и пели 'последний потешный денечек гуляю я с вами, друзья'. Пели еще много душеволнующих песен из репертуара рекрутов времен прошлой Рассеи.

Они часто ссорились и превосходно сквернословили. Чтобы показать свою доброту и великодушие, тут же демонстративно мирились и затем громко целовались. Встречаться с такой великодушной толпой было страшно. Наши ферганские девушки такие веселья обходили стороной. Другие же наоборот радовались и говорили 'Глянь-ка, с гармошкой гуляют'.

Когда же возникал конфликт, то представитель этой части населения начинал шататься еще больше, рвал на груди рубашку и кричал 'Ну, что же ты, бей если можешь! Что, не можешь!? А я могу! Я рабочий человек, а ты сопля! Ты интеллигенция гнилая! Надумал мешать мне веселиться? Да где это есть такой закон, чтобы запретить веселиться, где?' Такие конфликты и веселья иногда заканчивались в милиции. (Тогда, почему-то, некоторые думали, что так проходят веселья у простого народа или вообще у народа).

Юноши, кто вслух себя величали словом 'рабочий народ', развязно прижимали девушек, а те на этот раз молчали и делали вид, что сейчас это так положено. Город не затихал до поздней ночи. Вдоволь находившись и наговорившись, в то же время не узнав ничего нового и определенного, люди с тяжелыми думами расходились по домам.

Радио, как и утром, играло марши, повторяло утренние сообщения и ничего нового и определенного. На душе у каждого было тяжело. Разговоры велись вокруг тягот войны, которые могут возникнуть в будущем. Люди пытались ставить прогнозы на будущее и наконец, не придя ни к чему, чтобы скрыть свою растерянность и плохое настроение, начинали неестественно громко, с шутками и прибаутками показывать свою смелость и бесшабашность. Показывали как мы дадим по заду Гитлеру. Придя домой, каждый, прежде всего, спрашивал: 'Ну что? Что слышно?'. И снова начиналось пересказывание всяких слухов, выдумок и сообщений радио, спать ложились поздно, предварительно выслушав по радио последние известия. Так закончился в нашем городе первый день войны.

Спали все тревожно. На следующее утро все встали раньше обычного, с тревожными мыслями. Каждый, прежде всего, включал радио и ждал хороших сообщений. Ждали побед для армии и успокоения для себя. На другой день войны люди уже не метались по городу, как в первый день. В каждом доме с утра происходили стихийные деловые семейные совещания.

Прежде всего определяли, кого могут взять на войну и кто останется дома. Обсуждали вопрос, как придется жить и на какие средства. Люди подсчитывали свои возможности, решали, что купить и сколько купить.

Моя бабушка говорила, что надо закупить побольше соли, муки и спичек. Отец же сказал, что все равно на всю войну не закупишь, поэтому и выдумывать нечего. В магазинах по-прежнему, как и вчера было еще много разных товаров. Народ с покупками пока еще не торопился. Вместо растерянности вчерашнего дня к людям возвращалась самоуверенность и надежда. Мнения на войну были у всех примерно одинаковы. Многолетняя государственная пропаганда воспитала в населении веру в свое мудрое правительство, в силу советской армии, а кино, газеты и радио сделали наше население самоуверенным.

Мы еще ничего не знали о бывшей действительности, но, как мне кажется, не было ни одного человека в стране, кто бы сомневался в близкой победе. Потому, на второй день войны, были только уверенные и оптимистические настроения. Это настроение можно передать словами моего отца, который был типичным советским гражданином. Вечером, придя с работы и, по-видимому, уже наговорившись на тему войны он выражал как свое, так и общее мнение:

- Чего это вы все приуныли? Думаете, что мы не готовились к войне? Как бы ни так! Пусть война будет хоть сто лет, у нас всего хватит. По-вашему, мы жили трудно потому, что у нас в самом деле ничего не было? Нет, голубчики! Все откладывалось на черный день, на случай войны. Ведь недаром Ворошилов сказал: 'что, если завтра война, если завтра в поход, будь сегодня к походу готов'!

На самом деле отец и не знал, откуда эти слова. Он не знал, что это слова только из песни. Ему казалось, что все сказанное про армию и про войну исходило из уст Ворошилова. Про себя он думал, что Ворошилов самый главный и опытный наш советский генерал и полководец. Он считал, что главнее его в армии не бывает людей.

- Вы отстали в своих мыслях! - Поучал отец. - Вы думаете старыми мерками. Думаете, как было при царе, что ли? Есть у нас все: есть у нас чем воевать, есть кому воевать, а уж кушать что будем, так об этом и разговор не стоит вести. Ничего не надо запасать! В огромных складах, которые никому неизвестны, хранятся запасы лет на десять. Вот увидите!

Верил ли он сам в это и поверили ли мы отцу, трудно сказать. Только наша бабушка сказала 'дай бог!'. Ей вроде бы стало стыдно за свои предложения о закупке соли, спичек и муки. Она сказала:

- Я-то что? Я ничего. Я хочу чтобы было, как лучше. Только вот, соли бы надо, - опять попросила бабушка.

- Брось ты! Пустое свое заладила. Соли, да соли, - недовольно возразил отец. Ему казалось, что он умнее всех нас.

Да и мы тоже ему верили.

- Вон, сколько ее, этой соли, на складе лежит, - сердился отец. Отец работал в торговле и мы под конец согласились на том, что пока волноваться не следует, а потом будет видно. Все мы еще склонны были думать, что это будет короткая война и не настоящая.

На второй день войны, в понедельник, в школе собралось много школьников. Из нашего класса - больше половины. У мальчиков было повышенное воинственное настроение, все себя чувствовали уже героями. Мы понимали, что нас заберут в армию, а поскольку сейчас идет война, следовательно и на войну. Мы бодро шутили и очень старались не выглядеть вчерашними школьниками. Нам хотелось выглядеть взаправдашними воинами и героями. Казалось по причине войны, не только мы сами себя уважаем и гордимся собой, но и наши девушки смотрят на нас как на будущих героев и ждут от нас воинских подвигов. Мы не пытались разуверять девушек в этом. Нам было приятно сознавать себя героями.

Шурик не сводил глаз с Раи, ждал от нее ласкового взгляда или теплых слов. Однако она не особенно спешила его порадовать и он ходил мрачный с опущенной головой. Кто-то предложил всем классом идти добровольцами на фронт. В то время патриотические начинания были очень в моде.

Более трезвые из нас возразили на это:

- Куда добровольцами всем классом? Еще не берут даже тех, кого должны были забрать.

Кто-то из старших сказал:

- Не спешите, навоюетесь. Всем хватит. Глупыши вы все.

А может быть и в самом деле мы рассуждаем как дети? И мне даже показалось, что мы все говорим фальшивые слова. Было немного стыдно. Однако, несмотря ни на что, мы все же понимали, что нам, мальчикам, воевать придется.

В школе и на второй день в нас никто не нуждался. Никто не заметил нашего юношеского патриотизма и мы потолкавшись по пустым классам разошлись незамеченными.

Рабочий день в понедельник начался как обычно. На работу вышли все. И если раньше некоторые могли слегка запоздать на работу или, заболев, пойти к доктору, в этот день все было строго по-деловому, точно и с энтузиазмом. Каждый сознавал серьезность происходящего момента и все старались показать свою дисциплинированность, свою ответственность за судьбу своей страны и личную причастность к происходящему. Если в первый день войны люди были как бы оглушены и шокированы происшедшим. Кроме того, бездеятельность в выходной день еще больше усиливала растерянность и неопределенность, то уже понедельник народ встретил, как тогда говорили, во всеоружии и со стальной волей к победе. Преданность своей стране и своему правительству граничила с фанатизмом и самопожертвованием. Возможно, начало войны в каждой стране проходит одинаково. На второй день войны уже никто не шутил и не балагурил, как вчера. Уже никто не подшучивал насчет дружбы с немцами.

Внешний вид каждого гражданина нашего города, а может быть и всей страны, был суров, деловит и выражал собой ту решительную волю, с которой он готов хоть сейчас идти в любое место, куда прикажут. Было даже приятно видеть такие лица и сознавать, что не смотря ни на что, вокруг все в порядке и ничего плохого не случится. Это успокаивало и еще больше поднимало дух и уверенность в себе. Мы тогда гордились своим народом, своей страной. Мы верили, что победим мы и, только мы! Радио толком ничего не сообщало о событиях на фронте, но мы верили, что эти сообщения будут только о победе. Ведь столько было побед до этого! Как можно было думать о другом? Хасан, Халкин Гол, Финляндия, Польша, Бессарабия. Подряд много лет - только победы. Наши летчики летали через полюс в Америку, разве этого было мало для новых побед? Пропаганда в кино, радио, книги сделали нас духовно непобедимыми. Даже думать о другом считалось за предательство. Были иногда сомнения, но они были смутными и глушились официальными сообщениями. Мы, советская молодежь, безусловно были 100% патриотами. Время поработало для этого. Вначале октябрята, потом пионеры, комсомольцы и уже некоторые готовились в партию. Это была молодежь наша, советская. Дай ей умного руководителя, вождя полководца и она сметет все трудности на своем пути! Сметет не как темная сила, а во имя лучшего на земле! Таково было наше сознание. Так мы думали, а время шло. На фронте шли бои.

Мы, выпускники десятилетки, в те страшные дни ходили по городу без всяких дел. Прислушивались и приглядывались к происходящему. Про себя и по-своему реагировали на все события и с нетерпением рвались на фронт. Ждали, что скоро нас вызовут в военкомат. Однако военкомат нами не интересовался. Если некоторые ходили в туда сами и спрашивали о себе, то им отвечали - ждите. Придет время - вызовем. Отлучаться от города далеко не разрешали. Неопределенность и бездеятельность расхолаживали воинственное настроение. Некоторые соответственно обстановке совершенно ничем не занимались. Спали, если, ходили в парк и ждали повестки в военкомат. Другие же, не надеясь что их возьмут в армию, готовились к поступлению в институт. Шурик собирался поступить в Кронштадское артиллерийское училище. Я подал заявление в Новосибирский институт военных инженеров транспорта - НИВИТ. В Новосибирске жила моя тетка, которую я никогда не видел и даже не подозревал об ее существовании. Тогда казалось, что у родных в войну, будет легче жить и учиться. Из института мне прислали вызов на учебу. Однако обстановка на фронте менялась так быстро, что я не знал как мне быть. Ехать или не стоит. Если война будет продолжаться долго, то есть ли смысл ехать на учебу? Все равно бы взяли на войну из института. Уж лучше пойти в армию из дома. Так рассуждали мои родители, так решил и я сам. Решил остаться дома и идти на войну. Время, в ожидании, тянется медленно и тяжело. С фронта шли неутешительные сводки. Наше радио сообщало, что на границе наши пограничники сражаются с регулярными отмобилизованными немецкими воинскими частями. И что сейчас к фронту движется вся наша регулярная армия, оснащенная тысячами танков и самолетов. После этих сообщений настроение снова у всех приподнялось.

Мы ждали, что скоро все изменится к лучшему и наша армия возьмет инициативу в свои руки. Мы ждали побед. Ждали, а побед все не было. Немцы по-прежнему продвигались вперед по нашей территории. А наши отходили все дальше вглубь России. Народ стал волноваться, появились сомнения. Когда же остановят немца? И почему это наши хваленые победоносные войска не могут остановить и немцы продвигаются очень быстро? Еще ни одна иноземная армия никогда не продвигалась по нашей земле так быстро, как немцы. А, может быть, у нас и армии-то не было? И все это было ложью? А может быть нас предали? А может быть наша страна и наша армия не так уж сильны, как нам писали в газетах и передавало радио? Тяжело и страшно смотреть на свою гибель издали. А мы, ее, эту гибель свою, видели и ощущали каждый день, регулярно. Слушая радио и сообщения, как наши войска все отходят и сдают все новые города. Вскоре стали появляться первые эвакуированные. Вид у них был потрепанный, лица усталые. Одежда от нарядной по тому времени (надо думать, что в спешке схватили самое лучшее в дорогу. Не оставлять же) до разных лохмотьев. Некоторые ухитрялись привозить с собой много хороших вещей.

'Первые беженцы' - так их называли старые люди или же 'эвакуированные', так звали их официально, смогли сразу же хорошо устроиться. Они без особых трудностей все получили работу и квартиры. Местное население отнеслось к ним с пониманием случившегося и принимало в них весьма активное и сердечное участие.

Первые эвакуированные не слишком заметили все тяготы эвакуации. Все они рассказывали страшные истории о зверствах гитлеровцев (хотя вряд ли кто из них взаправду видел живого немца). Люди, слушая их, от души возмущались поведением немцев, а некоторые слушатели даже сомневались в добросовестности рассказчиков. Они потом говорили, что такие страшные рассказы эвакуированные рассказывают, чтобы попозировать в роли героев и чтобы удивить слушателей. Все эвакуированные преимущественно были из евреев. Гитлер к ним питал какую-то особую, необъяснимую ненависть, и поступал крайне жестоко и несправедливо. Газетные сводки, так же сообщали о страшных жестокостях немцев к нашему населению. Не хотелось верить во все это, так были страшны эти рассказы. С каждым днем, этих беженцев прибывало все больше и больше. Стала ощущаться нехватка квартир, хотя работу находили для всех. Страх, голод и переживания сделали беженцев непохожими на всех других, то есть на нас, не эвакуированных. Кроме того, попав в чужие края в незнакомую для них обстановку, где живет другой народ с иными национальными и бытовыми особенностями, эвакуированные совершали поступки, которые не нравились местному населению. Начали появляться первые конфликты. Про эвакуированных стали распространяться некрасивые слухи, истории. У местного населения появилось предубеждение против них. Стали считать, что все мужчины воры или аферисты, а женщины-эвакуированные все легкого поведения. Среди них часто встречались очень красивые юноши и девушки. Лично я ничего дурного в эвакуированных не заметил. Они мне даже нравились. Многие из них нашли своих родственников. Так, недалеко от нашего дома жил мой друг Матвей Бродский. К ним из Украины также приехали родственники. У них стали жить мать и двое ребят. Одному лет 12 другому 17. Ребята были скромные, красивые и мы с ними сразу очень подружились. Старшего, моего ровесника, звали Борисом. Мы часто всей компанией ходили на прогулки. Ребята, глядя на наш гладкий климат, всему сильно удивлялись. Особенно ранним фруктам и овощам. Помидоры, дыни, арбузы, урюк, персики росли в изобилии и никем не охранялись. Ребята этому тоже были удивлены. У них все фруктовые деревья и огороды были огорожены и охранялись. У нас же урюк рос вдоль дорог. Однажды мы ходили на прогулку. Они бегали по посадке помидор, рвали их и ели без хлеба и без соли, хотя и не были голодными. Мы этому тоже молча удивлялись. Помидоры у нас не считались за лакомство или овощ достойный внимания. На привалах и в дороге Борис умел здорово рассказывать про войну и про немцев. Было интересно узнать о своих врагах из уст живого человека, который был чуть ли не на фронте. Хотя я не всему и верил и даже сомневался в том, что он видел живых немцев, рассказы были удивительнейшие. Особенно подробно и страшно Борис рассказывал о зверствах над нашими пленными. Мы возмущались. Борис сказал, что он ни за что не дастся им в плен. В подтверждение сказанного он вынул из кармана винтовочный патрон и сказал:

- Лучше застрелюсь. Вот, видали?

Мы все трогали этот патрон руками, а Васька даже понюхал. Потом с интересом и восторгом глядели то на Бориса, то на патрон. Этот патрон я выпросил у Бориса. Я ему сказал, что тебе он все равно не пригодится. Ведь винтовки-то у тебя нет. Да и фронт отсюда далеко. А мне, он может пригодиться. Ведь меня должны скоро забрать в армию. Мне тогда уже исполнилось 18 лет. Борис отдал мне патрон и я его спрятал как что-то очень ценное. В свободное время я стал усиленно изучать немецкий язык. Многие ребята из нашего класса также занялись зубрежкой немецкого. Авось пригодится.

На фронте шла грозная и неудачная для нас война. Здесь же, в Узбекистане, в тылу огромной страны слышались лишь ее косвенные отзвуки. Мужчины в большинстве ушли в армию на фронт и их, наших мужчин - ферганцев в городе как-то не стало видно. Зато появилось огромное количество мужчин эвакуированных. Всех возрастов, молодых и старых. Дети, старики, женщины. Город стал как чужой. Создавалось такое впечатление, что из города выехали все его старые жители и приехали новые, эвакуированные.

Стала остро ощущаться нехватка квартир. Люди стали вселяться в кладовки, курятники разные, коридоры, лишь бы была крыша над головой. Зато в магазинах как и до войны было все. Было в изобилии и, пока еще без очереди: хлеб, сахар, масло. Кроме того, южные базары, т.е. наши ферганские, осенью всегда завалены горами дынь, арбузов, яблок, персиков и винограда. Все это было тогда не дорого. Казалось, прогнозы стариков о нехватке продуктов в войну были напрасными. Особенно гордился мой отец. Он говорил:

- Ну что, видали? Я же говорил вам, что хватит у нас хлеба на сто лет! А то бабаня боялась, что соли не хватит! Эх вы! Пророки-предсказатели!

Однако в армии, по-видимому, была нехватка в одежде. Люди сдавали в фонд армии все, что могло быть полезным для солдат на войне. На приемные пункты приносили валенки, телогрейки, шапки, носки, белье, деньги. Население было настроено патриотически. Для победы готовы были отдать все, хотя и сами-то были не богаты и во многом нуждались. Это был настоящий, не фальшивый, патриотизм. А может быть это закон природы. Что все небогатые люди добры сердцем и готовы к самопожертвованию больше, чем обеспеченные. Ведь бедному человеку нечего терять, все равно у него ничего нет. Богатому же жалко расставаться с добром, счастьем, уютом.

Свои вещи люди несли на сборные пункты с гордостью. Так, чтобы всем было видно. Смотрите мол, какой я сознательный. В общем-то сдавали без особой жалости. Зато потом, когда возвращались домой, удивлялись. Куда же все это деваеться? Вся амуниция и солдатское снаряжение? Все то, что готовилось много лет подряд, и ради чего наш народ сознательно отрывал от себя многое. После такого патриотизма, в душе возникала горечь, досада, стыд, неверие. Некоторые жители брали к себе на воспитание отбившихся от своих родителей детей.

Однажды, моя мать была на базаре и привела оттуда девочку лет 2-2,5. Девочка была пухленькая, хорошенькая. О себе она знала только то, что ее зовут Дорой. Ее маму звали 'мамой', а папу 'папой'. Девочка на вокзале отбилась от своих родителей. Стояла на улице и плакала. Ее взял к себе местный житель из узбеков. Однако, позже она ему что-то разонравилась и он на базаре отдал ее моей матери. Девочка, увидев мою мать, сама потянулась к ней, по-видимому та кого-то ей напоминала. Мать была тронута этим и охотно взяла ее. Для нас всех девочка была вроде какой-то находки, как в сказке. Нам она сразу всем понравилась и мы без конца нянчились с ней, угощали вкусными вещами. Каждый старался как можно больше поиграть с ней. Мы все полюбили ее. Однако, наша радость была непродолжительной. Девочка играла на улице и случайно проходящая эвакуированная молодая женщина узнала в Доре свою сестру. Девочку пришлось отдать. Нам было очень жалко ее и мы некоторое время были все очень расстроены.

Таких, отбившихся от родителей детей тогда было немало. Все они нашли свой дом в детских домах. Государство о них хорошо заботилось. Некоторые, после войны, нашли своих родителей. Это одна из больших заслуг нашей страны, о которой не следует забывать.

С фронта по-прежнему поступали дурные сведения. Немцы со страшной быстротой продвигались к Москве. Они заняли Смоленск. Это было так страшно и ошеломляюще, что люди не хотели верить. Слушали передачи молча, не поднимая глаз, и, не разговаривая, расходились. Было стыдно, было обидно. Дома же только произносили: 'слышали? опять - Смоленск, Днепропетровск, Одесса'. Всем казалось, что бои будут идти на нашей старой границе, которую мы считали укрепленной. Думали бои будут за Смоленск, Бородино. Это же были исторические места, которыми наш народ гордился. Мы все ждали у этих мест поворотных моментов, а на поверку вышло пусто. Ничего. Люди боялись говорить между собой на эту тему. Было стыдно. Каждый хотел что-то сделать хорошее для облегчения наших фронтовых дел. Но что? Никто не знал, что нужно делать. И несмотря на наши переживания, война быстро неслась на восток. В сентябре 42г. бои шли уже под Москвой. Страшно. Необъяснимо.

В армию меня забрали десятого октября сорок первого года. Ждал я повестку в армию с самого начала войны. Долгие ожидания притупили первые горячие чувства военного психоза и на повестку военкомата все домашние и я сам реагировали как на что-то обычное и скучное дело. Было даже лень вытаскивать уже давно приготовленные для этого дела вещи. В военкомат пошел без особого подъема. Казалось, что и в этот раз не возьмут, а только посмотрят на тебя, чтобы ты не скучал и снова отправят домой. Такие случаи в то время были часты. Однако в военкомате сказали, что повестка окончательная и отправят обязательно. Куда не сказали.

Дома сразу все переменилось. Забегали родители и родственники. Приходили соседи и знакомые. Все говорили хорошие слова и давали умные советы. На дорогу бабушка зажарила курицу и приготовила блины со сметаной. Я их очень любил. Однако все были так сильно заняты сборами, что на торжественные проводы совсем не оказалось времени. До 3х часов я ходил по городу, в 4 надо явиться в военкомат и когда пришел домой, то успел только на ходу схватить блин. Скушал его без сметаны, чтобы бабушка не обижалась. Бабушка провожала меня до калитки дома. У нее болели ноги и она дальше идти не могла. Крепко меня обняв, она поцеловала меня трижды в губы и заплакала. Бабушка была не особенно верующей в бога, но напоследок перекрестила меня. Мне было жалко чего-то, и я едва не заплакал. Но чтобы не выдать себя, я что-то сказал шутливое по поводу религии. Было тяжело расставаться с домом. Провожать меня пошли мать с отцом. Когда я несколько отошел от дома, обернулся. Бабушка сидела на лавочке и вытирала фартуком слезы. Увидев меня, она энергично стала посылать рукой прощальные знаки. Чтобы не расплакаться, я отвернулся.

В военкомате царило оживление. Скучно стояли провожающие и весьма активно шумели призывники, отъезжающие. Нам мальчишкам тогда казалось, что поездка на войну должна выглядеть торжественно и солидно. Вроде посвящения мальчиков во взрослые. Почти все мы курили, а некоторые были выпившими. Многих ребят пришли провожать даже девочки. Девушка моего сердца также пришла в военкомат. Но она благоразумно распрощалась со всеми сразу. Помахала ручкой и ушла. Я не знал, что мне и думать. Хотелось, чтобы она меня немножечко выделила ото всех. Но увы, она ушла без сантиментов. Машин в военкомате не было. Сказали, что все на фронте, а нам предложили до вокзала добираться своими средствами. Дали нам запечатанный пакет. Билеты до Алма-Аты. Чтобы мы прибыли в двадцать вторую Алма-Атинскую авиашколу. Как только нам вручили пакет с сургучными печатями, сомнений больше ни у кого не осталось. Мы уже взрослые и воины. Едем на войну. Решили до Горчаново ехать на лошади, фаэтоном. Сели по четыре человека в фаэтон. Извозчика попросили ехать мимо нашей второй школы, где мы учились. Последние напутствия и вразумления родителей мы уже не слышали. Нам было не до них, у нас дух захватывало от того, что едем воевать.

Когда двинулись в путь, громко запели, чтобы всем было слышно. А чтобы нас также и видели, руками весьма энергично посылали прощальные жесты. Они предназначались как для родственников, а также и для всех тех, кто мог нас видеть.

Когда проезжали мимо школы, там шел урок. Школьники сидели за партами и чем-то занимались, некоторые смотрели в окна и разглядывали прохожих. Нам хотелось чтобы вся школа видела нас, чтобы все сразу заговорили о нас. Поэтому подъехав к школе мы завопили столь отчаянно, что многие невольно высунули головы в окна и удивлялись, что бы это могло значить. Наверное, некоторые все же догадались, так как мы не только кричали, но и прощально махали руками. Нас было человек восемь юношей. Все из разных школ. Из нашей были только двое - я и Дмитрий Коваленко. Мы были из одного класса, жили по соседству и были до некоторой степени друзьями. Другие же парни нам были знакомы мало и мы к ним приглядывались, а их шумное поведение заставляло обращать на них внимание. Были они самоуверенны. Держались смело и вызывающе. Те парни, которых пришли провожать девушки, открыто и пожалуй даже демонстративно с особым шиком у всех на виду обнимали девушек и вульгарно шутили. Потом, когда мы уже отъехали от Горчаново, парни пренебрежительно хвалились своими победами и про девушек говорили, что они все швабры, бабье.

Другие парни приставали к прохожим и особенно к эвакуированным. Говорили, что все это евреи, якобы они трусы сбежали от фронта и теперь прячутся здесь в тылу. Наши парни не щадили ни старость, ни женщин, ни детей. Всем доставалось. Может быть это даже приятно бывает. Ведь ни один старик или женщина, даже словесно, не пытались защититься. По-видимому, они действительно были перепуганы событиями более страшными, чем приставание к ним каких-то мальчишек. Мы с Дмитрием не разделяли мнения наших воинствующих сотоварищей, а некоторых пытались даже урезонить. Однако и мы получали отпор. Воители нас обзывали словом интеллигенция. Мамашины сынки. А иногда спрашивали нас - может быть мы сами евреи? Что было делать? Разве усовестишь такого словом? Они любят и признают только физическое превосходство. Они гордились своими поступками. Это им придавало еще большую силу. Нас было только двое, да еще мы стыдились, нам было стыдно за товарищей наших. Себя мы тоже проклинали за свое бессилие. Поздно вечером, с шумом и бравыми выкриками мы отъехали от Горчаково. Наблюдая за всем происходившем вокруг, я отметил про себя, что люди культурные и интеллигентные почти плакали при расставании. В дорогу давались разумные советы и пожелания быстрейшего возвращения. Те, которые были из людей попроще и которые демонстративно шумели, пили водку, приставали к людям и дрались. При проводах почти все громко плакали, много и слезно целовались. А некоторые даже как-то по-старинному, со слезами нараспев что-то причитали. Создавалось впечатление, что все эти люди не то чтобы были душевные или сильно чувствительные, а просто отвратительные. Люди показухи. Пусть мол все видят. Что и в нас тоже нуждаются.

( запись от 15.10.67)

Ехали мы в переполненных вагонах. Станции также переполнены. Больше эвакуированными. Все сидят на своих узлах и чего-то ждут. На станциях, как и в мирное время, продают жареных курей, холодец. Цены на продукты еще не поднялись. У кого есть деньги берут все, что можно купить. Большинство пассажиров продукты берут с собой из дома и покупают мало. Наши чемоданы тоже полны всякой едой. Едем буржуями, у нас почти у каждого жареная курица, колбаса, фрукты, пирожки, булочки. Когда мы кушаем, то стараемся, чтобы нас все видели. Все-таки мы были богаче других и у нас появлялось некоторое чувство превосходства. Недоеденное мы заворачивали в газету потом демонстративно бросали в окно или в угол вагона. Против нас, на верхней полке, ехал эвакуированный парень. Вещей у него не было. Денег и продуктов также не было. Когда мы кушали он смотрел на нас не отрывая глаз. Однако спросить покушать стеснялся. Потом, когда мы покушали, а недоеденное хотели выбросить, юноша робко попросил чтобы объедки не выбрасывали, а отдали ему. Один наш товарищ демонстративно пожадничал и все выбросил в окно. Он сказал: много вас здесь шляется. Воевать надо. Эвакуированный юноша промолчал. Мне было жаль юношу, а может быть мне хотелось исправить поступок товарища. Я взобрался на верхнюю полку, раскрыл свой чемодан и постарался насытить эвакуированного. Может быть так устроена молодость, но мне было стыдно своей жалости. И я угощал юношу весьма небрежно. Хотя я очень хотел чем-нибудь помочь пареньку. Видя, что я человек не злой и не жадный, она рассказал мне как бежал из Латвии. Родителей убили немцы, а сам он сумел убежать. Куда он едет, сам не знает. Лишь бы подальше. Нет ни денег, ни вещей, ни знакомых. На вопрос чего он кушает, парень не ответил. Только рукой махнул. Он был голоден. Эвакуированных было очень много. Ехали мужчины, женщины, дети. Ехали семьями и одиночки. В основном это были евреи. Были эвакуированные и русские, но их было меньше. Русские будучи похожими на других европейцев сливались с общей массой, были не заметны. Их принимали их за своих, местных.

Природа человека устроена интересно, а порой и трудно объяснима. Нам казалось, что мы все патриоты своего государства. Ради своей Родины мы готовы были пойти на любые трудности. Однако, столкнувшись с эвакуационными затруднениями, народ стал роптать. Если первые партии эвакуированных вызывали интерес и их принимали хорошо, то уже последующие встречались почти враждебно. Их обвиняли в том, что они не желают защищать Родину. Вместо того, чтобы идти на фронт, все евреи в страхе бегут и прячутся в тылу. Якобы они страшные трусы, жулики и предатели. По-видимому, люди не понимали или делали вид, что не понимают логики вещей. Ведь тот, кто бежал от немцев не мог быть их другом и нашим врагом. Они бежали потому, что были врагами немцам. Немцы убивали всех евреев. Сохранив свою жизнь и здесь в тылу собравшись с силой, позже, они смогут нанести ответный удар возмездия. Так оно и было.

Те же люди, которые остались на оккупированной территории, наверное, не боялись немцев, а может быть были их друзьями. Не могли они наверное принести и нам пользы, а мы их очень жалели. Эти грубые размышления, мои собственные размышления к частному случаю. Они ни в какой мере не отвечают жизни и действительности. Размышления, которыми могли пользоваться недостаточно честные и солидные люди, или обыватели. Однако не смотря на всю неправильность моих рассуждений, наше правительство нашло в них истину. Все те, кто не смогли или не захотел эвакуироваться, после войны долгое время носили клеймо позора. Был в плену, проживал на оккупированной территории и т.д.

В Алма-Аты мы приехали утром. Отличный современный вокзал был полон народа. В основном это были эвакуированные. В привокзальной военной комендатуре нам объяснили как добраться до нашей авиашколы. Город имел резкие контрасты в архитектуре. Низенькие, старые деревянные домишки стояли рядом с шикарными современными, советской постройки зданиями. По улицам на волах ездили усатые возчики. Они сидели на длинной телеге, били волов палкой и покрикивали 'чоб-чобе'. На базаре в арбах было много очень больших красивых яблок. Под арбами сидели старого украинского вида дядьки и курили люльки.