ДОПРОС. Пьеса для чтения

Поэт послушно садится.　

— Всё остальное сами знаете, как. В общем, вопросов нет, инцидент исчерпан, протокол сразу строго засекретить.　

Голос прокурора теплеет, и благодарная Анна Ивановна окончательно смелеет:　

— Я могу идти?　

— Да нет, пишите здесь.　

Подходит к своему столу, снимает трубку:　

— Пусть никто не входит и, желательно, не звонит. Ну, кроме ВэЧэ. Идёт оформление серьёзнейшего допроса.　

Анне Ивановне:

— А записку в ЦэКа я продиктую вам сам. Позже.　

Та понимающе кивает головой, успевая заговорщицки переглянуться с поэтом.　

Поэт с шумом втягивает чай.　

— Да бросьте вы! — уже с раздражением швыряет ему прокурор. — Он же давно остыл! Бурда!　

Трогает поэта за плечо и ведёт к дубовой стене, в которой ловко замаскирована дубовая же дверь.　

И они вступают в другой мир, который называется «комната отдыха».　

Поэт с любопытством озирается в мягком полумраке рая местного значения.　

В принципе эта часть апартаментов столь же тяжеловесна, что и парадная, общественная. Но здесь всё же диван карельской берёзы, круглый, а не прямоугольный стол, покойные кожаные кресла, торшер над ними, плотно зашторенные, стрельчатые окна.　

Прокурор доволен впечатлением, которое произвела его индивидуальная рекреационная зона на поэта.　

— Руки помыть не хотите?　

— Хочу, — простодушно признается поэт: простатит не тётка.　

— Туда! — Почти по-петровски, по-ленински указывает прокурор в глубину апартаментов: даже в раю имеются отхожие места. А может, уровень рая как раз и определяется качеством этих самых мест.　

Поэт послушно следует в указанном направлении и нащупывает ещё одну потайную, как в шкатулке с драгоценностями, дверь. Буквально через минуту из-за неё, неплотно прикрытой, на весь зрительный зал слышится мерный, значительный рокот мраморного унитаза.　

Прокурор добродушно усмехается: похоже, у него такие же проблемы. Но он сейчас занят делом.　

На круглом столике уже расставлены приборы. Прокурор вынимает из громоздкого, как первый советский комбайн, холодильника «Зил» хрустальный вазончик с чёрной икрой, лимон. И сам, не выкликая буфетчицу, с удовольствием, посвистывая что-то из «Цветочницы Марицы», режет его тонюсенькими ломтиками.　

Из потайной двери выходит поэт. Он, похоже, успел за это время не только руки вымыть, но и умыться: лицо посвежевшее, помолодевшее. На бровях и упрямых ещё волосах висят капельки воды.　

— Хорошо тут у вас, — говорит, потирая руки. — И там — тоже.

Прокурор насмешливо вздымает бровь.　

— Тут, говорю, хорошо. — Спохватывается поэт, и прокурор по-свойски пеняет:　

— То-то же!　

Прокурор предлагает кресло, и поэт славно устраивается в нём.　

Прокурор приоткрывает глухой шкап с напитками: бар.　

— Вы, говорят, любите грузинский?　

Поэт неопределенно хмыкает.　

— Я так и подумал, — улыбается прокурор. — Будем французский!　

Ставит на стол непочатую бутылку «Корвуазье» с портретом Наполеона на стекле.　

Поэт смотрит и на бутылку, и на императора почти с умилением: давно не виделись.　

Прокурор открывает тёмную, пузатую чёрную бутыль. Поднимает свой бокал и, прежде чем выпить, говорит совершенно, неожиданно серьезно:　

— Давайте договоримся, пока мы оба трезвые.　

— О чём? — встревожено вскидывается поэт: ему-то казалось, что всё серьёзное позади.　

— О разговоре со Сталиным вы в своё время много кому рассказывали и рассказываете. Может, Сталин на это и рассчитывал. Но я не Сталин, мне паблисити в ваших кругах ни к чему. Поэтому давайте договоримся: о нашем разговоре, о его существе — никому ни слова. А? — вопросительно и твёрдо смотрит на собеседника.　

Поднятый было бокал в руке у поэта замирает.　

— Никому. — Голос прокурора тоже весьма твёрд. — В том числе и дома, в семье. В обеих ваших семьях, — чуть улыбается уголками губ. — Так будет лучше не только для вас, но и для меня. Ну, был вызван... Кое-как отвертелся... Лады?　

— Лады, — хмуро кивает поэт.　

— И чудненько, — прокурор с чувством чокается с поэтом. Оба выпивают залпом, как коньяк, особенно французский, грамотные люди, вообще-то, не пьют.　

— Я в самом деле рад познакомиться с вами лично. Пусть даже и в столь сомнительных обстоятельствах. Анна Ивановна иногда читает мне ваши стихи... — говорит прокурор, закусывая лимоном.　

Теперь уже поэт удивленно задирает брови.

— ...Она была моей стенографисткой в Нюрнберге.　

— За умных стенографисток? — смелеет поэт, подвигая свой пустой бокал к бутылке.　

— Как скажете... И за них тоже, — плещет коньяку в бокалы прокурор. — Ваши-то, небось, переживают?　

Они выпивают теперь уже как положено, врастяжечку.　

— Я вот и хотел попросить, — мнётся поэт.　

— О ком? — настораживается прокурор: они ещё не настолько выпимши, чтоб море по колено, чтоб обещать всё, что заблагорассудится этому чудаку.　

— Не беспокойтесь. Не о ком, а всего лишь — о чём.　

— И о чём же?　

— Действительно переживают. Нельзя ли звоночек сделать?　

Прокурор хмурится. Повисает пауза.　

На тумбочке рядом с диваном поблёскивает ряд телефонов, почти такой же длинный, как и в кабинете.　

— Пожалуйста, — говорит, помедлив, прокурор.　

Поэт поднимается и направляется к дивану.　

— Не звоните по этим, — трогает его за рукав прокурор. — Погодите.　

И вынимает из кармана широченных галифе массивную, на брусок динамита похожую «Моторолу», такую, какой она придёт в начале девяностых.　

Протягивает.　

Поэт взирает на неё со священным ужасом и берёт «Моторолу», как бомбу.　

— Звоните хоть в XXI век. Потомкам, — усмехается прокурор. — А вообще, вы кого собираетесь предупреждать?　

Поэт мнётся.　

— Я вам советую: — говорит прокурор, наливая по третьей, — позвоните домой... Ну, — замечает недовольное движение собутыльника, — в первый дом...　

Поэт вертит штучку в руках, потом осторожно надавливает на кнопки клавиатуры.　

Они попискивают, и это современное попискивание раздаётся по всему зрительному залу.　

— Але-о! — отвечают ему тоже на весь зал. — Вас слухають...　

Поэт морщится, как от зубной боли.　

Прокурор похохатывает, прикрывая рот ладонью: так манерно отвечать могут только домработницы.　

— Дуня! — без предисловия шепчет в трубку, как будто это радиопередатчик, поэт. — Передайте нашим, что со мною всё в порядке. Я скоро, — смотрит сперва на бутылку, потом на прокурора, — буду ... дома.　

«Нашим» произнесено с явным нажимом.　

И бережно, как младенца, укладывает трубку на стол. Клавиатурой вниз.　

Прокурор хохочет теперь уже в полный голос:　

— Ну, вы конспиратор даже больше, чем я думал! Не зря писали на революционные темы.　

Поэт смущенно улыбается.　

— А вообще, прекрасно сказано: «Вас слухають!» Вас слухають! — вы это запомните, дорогой поэт. И вас, и нас.　

Поднимает бокал и с озорством стукает им о бокал поэта. Звон раздаётся тоже на весь зал: как будто хрусталь разлетелся.　

— Угощайтесь! — подвигает видимо заранее приготовленные буфетчицей деликатесы. — Икру берите ложкой. Не люблю размазню...　

— Благодарствую, — как-то по-поповски отвечает хмелеющий поэт.　

— Вы куда отсюда поедете?　

Поэт пожимает плечами. Вопрос застаёт его врасплох.　

— Не обижайтесь ещё на один совет...　

Поэт вопросительно вглядывается в собеседника.　

— У вас появляется замечательная возможность: удрать от них обеих сразу! Машину дам в любую сторону. Ну, — спохватывается, — кроме одной. Западной. В Китай же вы и сами не поедете?　

— Не поеду! — убеждённо отвечает поэт и самостоятельно, крепко наливает в бокалы.　

— Умираем-то мы, мужики, всё равно в полном одиночестве. Как там у вас:

 «О господи, как совершенны Дела твои, — думал больной,　 — Постели, и люди, и стены.　 Ночь смерти и город ночной. Я принял снотворного дозу И плачу, платок теребя.　 О боже, волнения слёзы Мешают мне видеть тебя. Мне сладко при свете неярком,　 Чуть падающем на кровать,　 Себя и свой жребий подарком Бесценным твоим сознавать. Кончаясь в больничной постели,　 Я чувствую рук твоих жар.　 Ты держишь меня, как изделье,　 И прячешь, как перстень, в футляр».

Прокурор неплохо читает — во всяком случае для прокурора. Поэту нравятся его собственные стихи, даже в прокурорском исполнении. И даже слеза на глаза навёртывается. Но его занимает нечто другое.　

— Вы что, религиозны? — почти с ужасом, тихо спрашивает он.　

— Настолько, насколько религиозен может быть прокурор, даже родившийся на Украине, — насмешливо отвечает тот. — Люди, да и народы, так дорого платят за свои убеждения, которые потом сплошь и рядом оказываются ошибочными, что иногда подумаешь: а не лучше ли не иметь их совсем?　

— Жизнь богаче любых убеждений, — углубляясь в себя, замечает поэт. — Единственным непререкаемым убеждением может быть только человеческая доброта и сострадание. Но, боюсь, что это дело не столько наживное, сколько врождённое. Это как душевное благородство. Или есть, или нету. Вообще-то, добро и зло, видимо, в равной степени спят в каждом человеке. Всё дело в том, кого, что из них мы выкликаем в данный момент. Или что культивируем в данный момент — как в отдельном человеке, так и в обществе в целом.　

— Как знать. Может, вы и правы...　

Какое-то время они оба молчат. Потом молча выпивают. Поэт скребёт серебряной чайной ложечкой икры из хрустального вазончика.　

— Нет уж, дудки, — произносит задумчиво, намазывая икру на кроху белого хлеба. — Умирать я буду с Зинаидой, на её руках — это и будет единственным моим искуплением перед нею.　

Произнесено таким тоном, что прокурор на мгновение оторопевает. Смотрит на поэта, потом говорит — тоже изменившимся голосом:　

— Вам виднее. А я вот точно знаю больницу, в которой помру. Мавзолей, чёрт возьми, даже мрамор на облицовке тот же самый, а не больница. А вот вечности всё равно не гарантирует, — усмехается.　

И вновь наливает:　

— Поехали?　

— Поехали.