ДОПРОС. Пьеса для чтения

— Но-но!　

— Неужели вы думаете, что моя работа менее благородна, чем ваша? Ведь люди звереют именно тогда, когда перестают понимать стихи. А перестают их понимать в первую очередь тогда, когда талантливые стихи перестают рождаться как таковые. Не тогда даже, когда их не печатают, а когда не рождаются, — кричит, приподнимаясь со стула. — Вы этого добиваетесь? Так тогда шлёпните меня сразу. Это у вас хорошо получается, — опять, зараза, о Берии напомнил, — и грузно, по-стариковски опускается на стул.　

— Так я же и говорю: талантливые, а не на злобу дня, — довольный своею уловкою, усмехается прокурор. — Договорились?　

Поэт опять зажимает уши ладонями.　

— Договорились, — отвечает за него прокурор.　

Идёт к дверям и вместо того, чтобы воспользоваться кнопкою на торце стола, распахивает двери и кричит в приёмную — там даже охранник вскакивает.　

— Анна Ивановна!　

Возвращается, садится теперь уже в своё кресло.　

— Для вас же стараюсь. Вдруг ещё напишете что-нибудь путное.　

Поэт нехотя убирает ладони — век бы не слыхать:　

— Могли бы и понять: моя работа тоже не менее благородна, но при этом ещё более опасна, чем ваша...　

— Как вы думаете, долго наверху продержится этот «человек без свойств»?　

Прокурор закашливается.　

— Кто-кто?　

— Ну, этот ваш — звонарь, — поэт тоже смотрит в сторону простенка.　

Прокурор попёрхивается, собираясь что-то рявкнуть.　

Но в то же время входит Анна Ивановна — та самая, пожилая, что сидела с «Новым миром» в приёмной. Теперь уже у неё в руках большая, разлинованная стенографическая тетрадь с десяток остро отточенных карандашей в цветном стакане.　

— А я думаю: недолго, — усмехается поэт.　

Прокурор грозит ему пальцем.　

— Вы читали Музиля? — улыбается поэт: как-никак размен уже состоялся.　

— А что, его перевели?　

— Да нет. В подлиннике.　

— В подлинниках я немцев не читаю.　

— Вообще-то, австрияков...　

— Я знаю переводчика, Апта, который сейчас переводит его, — робко встревает, заминая неловкость, Анна Ивановна.　

Прокурор смотрит на неё так, что пожилая сжимается в шерстяной комочек.　

Прокурор опять грозит пальцем — теперь уже всем на свете.

VIII

Всё та же комната Ольги. В Подмосковье темнеет рано. Две женщины так и сидят друг против дружки. Несмотря на коньяк — ни мира, ни войны.　

В дверь стучат.　

— Это кто ещё? — встрепенулась Зинаида.　

Ольга тоже вздрагивает и поправляет на плечах платок.　

Обе подумали, что это Борис, и обе приготовились к бурной сцене: была не была — когда-то же это должно случиться!　

Но поэт недаром не любит в жизни бурных сцен, оставляя, их только для стихов и прозы: это оказался не он.　

В комнату, смущённо покряхтывая, вваливается Кузьмич, поношенный мужичонка в круглых стальных очках, делающих его похожим сразу и на поэта Заболоцкого, и на члена политбюро Суслова, в ватной безрукавке, в каких обычно управляются по хозяйству, и в толстых шерстяных носках с высокозаправленными в них штанинами — голландские калоши, видать, оставил в сенях.　

— Вечер добрый! — здоровается, сдёргивая с лысины капелюху.　

— Это ещё кто? — повторяет вопрос Зинаида.　

— Кузьмич. Наш хозяин. Здравствуйте, Кузьмич, — поднимается ему навстречу Ольга. — С чем пожаловали?　

Зинаида с интересом оглядывает «хозяина»: вид у него явно не хозяйский. Она давно догадывается, кто платит за этот домишко вместо Ольги.　

Дед сразу схватывает ситуацию.　

— Да вот, понял, что гостья у вас. Думал, может надо чего: яичек там, молока?..　

Явно импровизирует на ходу.　

— Не подоили ещё быка, — отзывается из своего угла Зинаида.　

Мужик топчется на пороге: наверняка думал, что тут не гостья, а гость и заглянул по привычке на огонёк, то есть — на сто граммов. На дежурную чекушку.　

— Если не надо, я пойду, Ольга Ивановна?　

Ольга готова уже выпроводить завсегдатая, но Зинаида неожиданно ломает её планы.　

— Да чего уж там! Заходи, третьим будешь.　

Кузьмич вынимает из карманов своей душегрейки два роскошных, с осени сохранившихся в соломе, антоновских яблока и несёт их к столу, как несут пасхальные куличи:　

— Угощайтесь, милые дамочки.

Зинаида криво усмехается, а Ольга подвигает ему откуда-то из-за угла кровати солдатский табурет, помогает снять телогрейку и ставит на стол ещё одну рюмку.　

— Благодарствую. Вот не ожидал, — лукавит Кузьмич, крепко потирая холодные ладони.　

Усаживается. С удовольствием разглядывает бутылку — можно подумать, что впервые видит её. А Зинаида, порозовевшая после первой, с любопытством рассматривает эту парочку: она давно догадалась, кто тут регулярно является третьим.　

— Зинаида, — протягивает ему руку Зинаида.　

— Кузьмич, — осторожно берёт в обе ладони её руку Кузьмич и, уже мал-мал освоившись, замечает, оглядывая обеих:　

— Как-то вы очень уж сурьёзно сидите...　

— А ты наливай! — приказывает Зинаида.　

— С удовольствием.　

Наливает действительно не только с удовольствием, но и с большой, неожиданной сноровкой. Насобачился, — думает про него Зинаида.　

— Здоровеньки булы! — голосом Тарапуньки оповещает Кузьмич.　

— Будь здоров и не кашляй!　

— Где он может быть? — говорит Зинаида, твёрдо ставя бокал на шаткий столик и требовательно, в упор глядя на Кузьмича.　

— Где вы ещё выпиваете с ним?.. Ну, за исключением того дома, — добавляет. — В фадеевском шалмане?..　

Кузьмич, конечно, смущён, но уже первая рюмка добавляет ему смелости.　

— Мы не выпиваем, — он же у вас непьющий... Малопьющий, — поправляется. — Мы с ним беседуем...　

— О чём же это вы с ним беседуете? О бабах, что ли?　

— О всяком-разном. Бывает, что и об вас. Но чаще — о жизни.　

— Ну да, если о бабах, то это и есть — о жизни. Жизнь происходит от трения. И всё-таки, Кузьмич, — меняет тон на просительный, человечный, а не дамский. — Ты наверняка знаешь больше, чем говоришь. Где искать его?　

Кузьмич молча наливает ещё по одной, а затем вдруг совершенно трезво, хотя и негромко, произносит:　

— В КЭГЭБЭ...　

Доселе молча сидевшая Ольга вообще каменеет. Зинаида грузно откидывается на спинку стула. Зрачки её расширены от ужаса.　

— Где? — шёпотом переспрашивает.

— Да всё в порядке с ним, спохватывается, что сболтнул лишнего.　

— С чего это вы взяли? — шёпотом спрашивает очнувшаяся Ольга.　

— Примета есть такая, — прищуривается Кузьмич, приноравливаясь к рюмахе, — топтуна нету, значит, всё в порядке.　

— Какого топтуна? — ещё больше напрягается Зинаида.　

Ольга молчит.　

— А вы что, дамочка, не знаете? Первый раз замужем? Он уже лет пять, как за вашим хозяином топчется. Вся округа его уже знает. Мы даже пару раз выпивали вместе. На троих, — усмехается Кузьмич. — А нынче он вдруг исчез. Примета есть, — идёт по второму кругу.　

При словах «первый раз замужем» Зинаида круто разворачивается к Ольге — на себя поглядела бы, соломенная вдова, двоих мужей отправила под откос. А потом переводит взгляд на Кузьмича: а не он ли и есть тот самый вездесущий топтун?　

— Пропади ваш муж всерьёз, — Кузьмич ухитряется так произнести это, чтоб не обидеть ни одну из них — ни законную, ни желанную, — они бы тут такой хай подняли!　

Женщины переглядываются. До них что-то доходит.　

— За Г Э Б Э! — торжественно, как на вынос, произносит Кузьмич и, не дожидаясь дамочек, ловко опрокидывает рюмаху — он явно не собирается оставлять в бутылке ни капли.　

— Которое нас бережёт и стережёт, — добавляет, занюхивая грузинский коньяк русским обсмоктанным козою рукавом.　

В дверь снова барабанят. Барабанят, а не скребутся, как только что скрёбся Кузьмич.　

IX

У Анны Иванны в этом начальственном, величественном кабинете есть свой столик в углу. Удивительное дело: вроде и кабинет общий, державный, и столик этот тоже из общего, почти чугунного гарнитура, даже столешница на нём карельской берёзы, но сразу видно, что он тут — сбоку припёка. Не начальник. В весе пера. Так, на побегушках. Не дерзая больше встревать в мужской разговор, Анна Ивановна робко, как уже наказанная, семенит в угол и умащивается за своим дорогим, не по чину, но тоже обреченным на спасительное молчание, столиком со всеми своими прибамбасами. Аккуратно, школьницей, раскладывает их перед собой, не смея поднять глаза.

Поэт прихлебывает давно остывший чай, о котором оба собеседника забыли.　

Прокурор круто, почти по-военному, разворачивается к углу, и, по-прежнему сохраняя суровую мину на крупном, тяжёлом лице, которое от этой суровости кажется ещё массивнее, бросает туда, в угол:　

— Да, Анна Иванна, сделайте протокол допроса.　

Анна Ивановна, наконец, поднимает глаза. Вопросительно, даже с некоторым укором, смотрит сперва на прокурора, потом на поэта.　

— Признание?.. Раскаяние?.. — дрогнувшим голосом спрашивает она. Похоже, ей не впервой самой оформлять за прокурора протоколы высоких допросов.　

Поэт молча прихлебывает чай. Он уловил старушкин интеллигентный взгляд, в котором и мольба, и восхищение, и — сожаление.　

Прокурор тоже тяжело смотрит в его сторону.　

— Автор признает публикацию в «Дейли мэйл» необдуманной...　

Чаепитие становится все громче.　

— ...То есть — ошибочным. Ссылается на общую обстановку, сложившуюся вокруг него, в том числе и в семье...　

Поэт настороженно поднимает голову.　

— ...В общем, нервный срыв. Ну, и ловкость пройдошистых западных щелкоперов, досаждающих ему в последнее время... Просит компетентные органы оградить его...　

Поэт приподнимается, что-то хочет возразить.　

Но прокурор не даёт ему это сделать. Властным жестом усаживает на место.　

— ...Ну, ладно... Не просит.