Николай Калиниченко
Когда он шагнёт…
(стихи, избранные статьи)
* * *Составитель Д. Чернухина
Автор обложки: Татьяна Яссиевич, «Зеленый поезд. Витебский вокзал». 1999, холст, масло. 170 x 120 см. Частная коллекция.
© Николай Калиниченко, 2017
© Интернациональный Союз писателей, 2017
Николай Валерьевич Калиниченко
Поэт, прозаик, литературный критик. Лауреат литературных премий.
В разные годы являлся постоянным автором в ряде отечественных журналов и газет, в том числе «Если», «Exlibris» к «Независимой газете», «Мир фантастики», «Лампа и дымоход». Вёл колонку «Сетература» в «Литературной газете». Несколько лет являлся ведущим рубрики «Аниме» в журнале «Fanтастика». Имеет более пятисот публикаций в разных жанрах.
С 2007 года участник творческого объединения «Поэтов инфоромантиков». Первая подборка стихотворений была напечатана в альманахе «Литературный Башкортостан» в 2003 году. Изданы два сборника стихов «Точка зрения», 2012 г., «Кашалот», 2013 г.
Лауреат Всероссийского литературного фестиваля фестивалей «Лиффт», победитель фестиваля «Русский Гофман» в номинации поэзия, лауреат Всероссийского форума гражданской поэзии «Часовые памяти».
Организатор и ведущий проекта «Литературные четверги в Добролюбовке».
В 2010 году Николай Валерьевич получил медаль правительства Москвы «За доблестный труд» в области литературы.
Родился 5 февраля 1980 года в городе Москве. Окончил школу № 59 им. Н. В. Гоголя и Московский автомобильно-дорожный институт, по специальности «Мосты и транспортные тоннели». Строил дома, проектировал мосты, работал продюсером, художником, экологом, участвовал в археологических раскопках. С 1998 года регулярно посещает конвенты любителей фантастики в России и ближнем зарубежье.
Повести, рассказы и сказки автора издавались в составе сборников фантастики, а также в центральной периодике. В том числе, в серии «Лучшее за год» издательства «Азбука» и «Русская фантастика» издательства «Эксмо».
Предисловие
Московский пиратНиколай Калиниченко принадлежит к тому рассыпанному по миру воинству, которое считает главной своей доблестью улавливать волны поэтического ритма и балансировать на них подобно заправскому серфингисту. Одно из его стихотворений называется «Московский пират». Это своеобразный ключ к пониманию авторской поэтики. Для него стихосложение – это уход во что-то неведомое и диковинное, где возможно сочетание несочетаемого. Какие, казалось бы, в Москве пираты? Откуда в ней море и корабли? Узнайте у Николая Калиниченко:
Улочка узкая, девочка дерзкая.Хочешь пиастров? Так жарь до конца!Здравствуй, Смоленка, земля флибустьерская!Спой мне еще про сундук мертвеца!Галсами меряю гавань Арбатскую,К свету таверны лечу мотыльком.Лью в ненасытную глотку пиратскуюЧерный и злой неразбавленный ром.Калиниченко не гонится за новизной, которая часто разрушает русский стих, ничего не предлагая взамен. Напротив, он не чужд литературоцентричности и рад осмыслить былой великий поэтический опыт даже на грани интонационных репетиций:
Ничего святого (посв. Н. Гумилеву)Сегодня, я вижу, особенно дерзок твой рот,Ты куришь сигары и пьешь обжигающий брют,Послушай, далеко-далеко в пустыне идетСлепой одинокий верблюд.Есть строки, выдающие в Николае Калиниченко виртуоза:
Мне снилось, что я поднимаюсь, как тесто,Расту неуклонно, как гриб дрожжевой.Из утлой коробочки спаленки теснойПолзу через край, извергаясь отвесноНа гравий бульваров, на пыль мостовой.Но он вовсе не адепт виртуозности ради виртуозности. В стихах его интересует поиск своего пути, пути к истине, где слова обретают подлинное своё значение.
Уверен, эта книга принесёт читателю массу удовольствия.
Максим Замшев
Поэзия
Полёт в метро
Рожденный ползать летать не может, —Сказал и сам себе не верю,И как поверить, когда под кожейЗреют курганы жемчужных перьев.Когда ты ходишь, беремен небом,А всем плевать, потому что сыты.Ты бьёшь по ним обнажённым нервом.Они опускают забрала быта.А небо жжёт и горит в гортани,Квадратное, острое небо смыслов.Рождённый ползать и вот ЛЕТАЮ!Орбитой мечты, облаками выстланной.Очнулся на миг, под крылом – планета.Понедельник, утро, в метро – тесно.Граждане, уступите место поэту!Будьте людьми, уступите место!Когда он шагнёт…
Лицо за стеклом, человек неизвестныйСтоит, ожидая минуты уместной,Когда остановится поезд, и онС досужей толпою шагнёт на перрон.Потом все по плану, обычно и гладко,Направо ступеньки, Кольцо, пересадка.В извечном кружении – спины и лица,И это лицо среди лиц растворится.Но что-то такое в его ожиданье.Жуком в янтаре замерло мирозданье,Как хищник в засаде, застыло и ждёт,Когда он шагнёт, когда он шагнёт.А поезд к перрону всё ближе и ближе,Но время нависло скалою недвижной,И сколько столетий на счёт упадётПока он шагнёт, пока он шагнёт?В экстазе с плебеем сольётся патриций,И нищенка станет избранницей принца.Состарится феникс и вновь оживёт,Когда он шагнёт, когда он шагнёт.Рассыплются горы, поднимутся реки,И пятна Луны изгладятся навеки.Отправится в путь антарктический лёд.Когда он шагнёт, когда он шагнёт.Зрачок сингулярности в сердце квазара,Вращенье галактик и рев динозавров,И самая первая книги строка —Не ляжет, не будет, не станет, пока…Такой же как все, ни плохой, ни хороший,Один из толпы, человечек творожный,Не медля особенно и не спеша,Привычный в грядущее сделает шаг!Московский пират
Время фасады штурмует накатами,На маскаронах ощерились львы.Старые здания, словно фрегатыВ суетном море бурлящей Москвы.Гордо высоток возносятся ярусы,Но несравненно прекраснее ихОблако белое ветреным парусомРеет над палубой крыш городских.Улочка узкая, девочка дерзкая.Хочешь пиастров? Так жарь до конца!Здравствуй, Смоленка, земля флибустьерская!Спой мне еще про сундук мертвеца!Галсами меряю гавань Арбатскую,К свету таверны лечу мотыльком,Лью в ненасытную глотку пиратскуюЧерный и злой неразбавленный ром.Где ваши души? А ну-ка, не прячьте!Пусть бесконтрольно плывут за буи!В самое сердце стальные, горячиеБьют абордажные рифмы мои!Пусть далеко океаны гремящие,И никогда нам до них не доплыть.Самое главное – быть настоящим,Пусть ненадолго, но все-таки быть,Словно цунами, прекрасным и яростным,И не жалеть никогда, ничего!В сердце поэта швартуется парусник.Не опоздай на него!Хурма
Горит огонь в оранжевой хурме,Как в сердце непокорном и мятежном,Которое всегда не в такт живёт.Все время врозь, наружу, на отлёт.Ни в небе, ни в земле, а как-то междуЧеканных строк Великого письма,Где скалы слов и звезды многоточий,Желанный, но непрошеный подстрочник,Растет хурма. И значит – сгинет тьма!И кладезей откроются затворы,Сладчайший сок Заветного точа.Мне все подвластно! Радость и печаль.Создать дворец или разрушить город,Являть себя в воде или огне…Но я молчу, утрачивая ясность.Незрелой истины нечаянная вязкостьОскоминой сковала горло мне,А та другая, что всегда одна,Как встарь, осталась неизречена.«Скажи мне, что творится, Азазель?..»
Скажи мне, что творится, Азазель?Как там Москва? Какие нынче нравы?Мессир, в Москве – весна, звенит капель.Народ скорбит и плачет по Варавве.А что же, друг мой, Иудейский царь?Я слышал, он явился, наконец-то.Владыка, у царя плохой пиар.Погиб безвестно где-то под Донецком.Отрадно слышать. Что же нам тогда,Остаться здесь или явиться лично?Мой господин, какая в том нужда?Они без Вас справляются отлично.И дьявол, развалясь у очага,Поправит душ горящие поленья,А над Москвой весна и облака,И еле слышный шепот искупленья.Я расту
Мне снилось, что я поднимаюсь, как тесто,Расту неуклонно, как гриб дрожжевой.Из утлой коробочки спаленки теснойПолзу через край, извергаясь отвесноНа гравий бульваров, на пыль мостовой.Прольюсь, заполняя пустоты и щели,В замочные скважины влезу червём.Во мне кубатура любых помещений.Я – неф и притворы, я – храм и священник,И масса, и плотность, и смысл, и объём.Вздымаюсь курганом все шире и выше,Журчу в водотоках, бегу в проводах,Во мне все мосты и карнизы, и крыши,И листья каштанов, что ветер колышет,И облаком в небе моя борода.Зачем я? К чему этот рост несуразный?Затем ли чтоб вечером долгого дняЯ сверху на город взглянул звездоглазно,А тот фонарями и кольцами газа,И тысячей окон глядел бы в меня…Кашалот
В глазах кашалота протяжная гаснет мысль,Пока он недвижный лежит в полосе прибоя.Взлетают гагары, и волны целуют мыс,И небо над пляжем пронзительно-голубое.На шкуре гиганта отметки былых победС тех пор как спускался подобьем Господней карыВ кромешную бездну, куда не доходит свет,И рвал, поглощая бесцветную плоть кальмаров.Вот снасть гарпунера, что так и не взял кита.Вот ярость касаток, кривые акульи зубы,И старый укус, что оставила самка та,Которую взял подростком в районе Кубы.Он видел вулканы и синий полярный лёд,И танец созвездий над морем в ночи безлунной,Беспечный бродяга холодных и теплых вод,Как знамя над хлябью свои возносил буруны.Но странная доля, проклятье больших китов,И в этом похожи с людскими китовьи души.Владыкам пучины как нам, до конца веков,Из вод материнских идти умирать на сушу.Взлетают гагары, и волны целуют мыс,Заря безмятежна, а даль, как слеза, чиста.В небе над пляжем упрямо штурмует высьБелое облако, похожее на кита.Ничего святого
(посв. Н. Гумилеву)
Сегодня я вижу, особенно дерзок твой рот,Ты куришь сигары и пьешь обжигающий брют,Послушай, далеко-далеко в пустыне идетСлепой одинокий верблюд.Ему от природы даны два высоких горбаИ крепкие ноги, чтоб мерить пустые пески,А здесь воскресенье, за окнами – дождь и Арбат,И хмурое небо оттенка сердечной тоски.И ты не поймешь, отчего же случайная связьПриносит порою такую ужасную боль,А там над пустыней созвездий – арабская вязь,И глазом Шайтана восходит кровавый Альголь.Но старый верблюд не увидит величья небес.Он чует лишь воду и змей, и сухие кусты,Как ты, обольщая бандитов и пьяных повес,Торгуешь собою, не зная своей красоты.Пусть память поэта простит небольшой плагиат,Но вдруг ты очнешься от тягостных сладких забав.Ты плачешь? Послушай, далеко-далеко на озере ЧадИзысканный бродит жираф.Ракета
Его еще не забыли.Соседи расскажут вкратце,Как рылся в автомобиле,Ходил на канал купаться.Нескладный, худой, лохматый,Одежда, как на чужого.Едва ли он был солдатомИ вовсе не пил спиртного.Работал по будням в книжном,В субботу играл на флейте,Чудак с бородою рыжей.Его обожали дети.Он часто вставал до света,И что-то на крыше строил,Антенну, маяк, ракету?Из жести неладно скроенную.За это его ругали,А он лишь молчал угрюмо.Милицию вызывали,Писали доносы в Думу.И вот, дождались, накликалиБеду, что давно витала.Флейтиста – на время в клинику,Ракету – в приём металла.Наутро в подъезд загаженныйЯвились медбратья дюжие,Здорового быта стражники,Вязать и спасать недужного.Вломились, а он – на крышу,В ракету, и люк захлопнул.Потом приключилась вспышка,И стекла в подъезде лопнули.Что было? Одни догадки.Пресс-центр объяснить не может.В газете писали кратко,Мол, был смутьян уничтожен.Но правды никто не знает,Лишь только расскажут дети,Что рыжий флейтист играетТеперь на другой планете.Конечно, детям не верили,Но факт оставался фактом,Случайно или намеренноЧудак запропал куда-то.Ушел, а внизу осталисьНа кухнях пустые споры,И жизнь с эпилогом «старость»Из длинной цепи повторов.Работа, зарплата, отдых,Орбиты колец кружение,И небо над крышей в звёздах,Как вызов…, как приглашение.Пицца-поэзия
В коконе прогорклом никотиновом,В стареньком потертом пиджакеШел поэт дворами и квартирами.Шел один, без музы, налегке,Во дворах сугробы тлели рифами,Оттепель облизывала льды.Он плевался скомканными рифмамиВ черные отверстия воды.И от рифм, как бесы от причастия,Разбегались живо кто кудаГрязные столичные несчастия,И тогда светлела темнота.А поэт гулял себе, отмеченныйСветом кухонь, запахом пивных,И ему навстречу были женщины,Но поэту было не до них.Он искал пристрастно, жадно, искренно,Верил, что живет в Москве однаВечная немеркнущая истина,Слаще меда и пьяней вина.Он прошел Арбатом и Остоженкой,Пил в Сокольниках и в Тушино бывал.На Таганке ел коньяк с мороженым,На Тверской просил и подавал.Тасовал метро пустые станции,Выпил все и всех перетусил,А потом устал, сошел с дистанцииИ обратно женщин попросил.Он как книги женщин перелистывалИ уснул у лучшей под крылом,А его ненайденная истинаЕла суши рядом, за углом.Паладины истины ретивыеПотружусь отметить вам, мораль —Алкоголь и кокон никотиновыйПомешали поискам, а жаль.«Ось миног! Омфалос мира!..»
Ось миног! Омфалос мира!Генри Госсе пела лира!И присоски, как пупки.Опускались на колки.Скрипач
Старый еврей водой наполняет таз,Длинными пальцами давит тугой рычаг.Брови густые, сеть морщинок у глаз.Лето. В городе нет работы для скрипача.Улица пыльная, небо плывет над ней.Ветви акации держат скорлупки гнезд.Птицы ушли к морю искать людей.Ворота открыты, стража бросила пост.Старый еврей наполнит таз до краев,Поднимет с трудом, неспешно пойдет назад.Ветер прошепчет: «Здравствуй, почтенный Лёв.»Он не ответит, даже не бросит взгляд.Бражником с губ не шелохнёт «шалом».Незачем людям духов благословлять.Жидкость в тазу – чаянья о былом.Только б дойти, только б не расплескать.Улицей узкою мимо пустых окон,К башне на площади, там, где растет орех.Жидкость в тазу – мыслей живой огонь.Он пронесет, он принесет за всех.Мертвое русло, пыли сухой ручейБудет поить, капли грязи презрев.Жизнь – это солнце, ярче любых свечей!Жизнь – это слово «Аэ… Аэ маэф!»Дрогнет земля, встанут ростки голов,Плечи и руки – закрепощенный прах.«Здравствуй, отец! Здравствуй, почтенный Лёв!»Небо над ним, скрипка в его руках.Выйдет мелодия – дикий, шальной гопак.Тучи закружатся, грянет внезапный гром.Ветхие крылья – старый его пиджак,Пряди седые тронутые дождем.Длится и длится звуков и капель вихрь,Бурно вздымается грива живой реки.Видишь ли, мастер? Слышишь ли голос их?Мягких ладоней глиняные хлопки.Чатланский гудбай
Позабыты прежние союзы,В черном небе астры отцвели.Дети Полдня, я целую в дюзыВаши световые корабли.Бластер, гравицаппа, ключ на «восемь»И скафандр, который не предаст.В долгую космическую осеньУвожу свой старый пепелац.Растворюсь в туманном Магеллане,Гончих псов оставив за спиной.Нынче и пацаки, и чатланеМогут превратиться в перегной.Перегной дождями увлажнится.Что же ты не весел, гордый Тарс?Будет кукуруза колоситься,Разбавляя жёлтым красный Марс.И фастфуд откроют в лунном цирке,Станут там Биг-Маки продавать.Мне, ребята, хуже чем эцихи,Ваша сетевая благодать!Я плевал на ваш комфорт облезлый, Напостылый офисный покой,Лучше так, навстречу звездной бездне,Но своей, неторною тропой.Ни к чему пустые разговоры.Посмотри, как много звезд вокруг!Где-то ждет меня моя ПандораИ Аракис, и планета Блук.На прощанье гляну исподлобьяИ над полем плавно поднимусь.Радуешься, морда эцилоппья?Не надейся, я еще вернусь.С армией таких же непослушных, Чтобез страха цаками звенят.Так что вам, наверно, будет лучшеСрочно трансглюкировать меня.А иначе наберусь силёнок,Подниму упрямую башку,И взойдет над миром обновлённымГрозное, торжественное «КУ!!!»Тюремщик
Зачем мне этот пламенный напор,Оправа Моисеева куста.Я знаю, чем неистовей костёр,Тем гуще и чернее темнота.Страшусь его, держу его внутри,Заветных слов креплю тугую вязь,Но всякий раз шепчу ему: «Гори»,К стене темницы тихо прислонясь.А он ревёт и бьётся в тенетах,И цепи рвёт, оковами звеня,Струится в кровотоках-желобахБурлящая субстанция огня.Опять я заключу ее в фиал,Прозрачный, как полярная вода,И повлеку дорогой между скал,Который раз спускаясь в города.Потребен людям жар моей души.Он хворых от болезней исцелит,Заплоты льда на реках сокрушит,Над хлябями проводит корабли.И буду я увенчан, и любим,Как бог, дарящий таинство огня,И станет праздник и курений дым,И в храмах песнопенья в честь меня.Но отвергая жертвенный елей,Скажу жрецам, явившимся ко мне:«Я лишь тюремщик ярости своей,Вы полюбили отблеск на стене».Белый стих
Я белый, как мел на беленой стене,Как белая трещина в белой Луне.Я белый, как крем над кофейною пенкой,Такой же, как вы, но другого оттенка.А люди хохочут, они для меня —Как белые ночи для белого дня.Похожи. И все же встречают по коже,За кожи несхожесть кляня и браня.Скажите мне, белые стены дворцовИ белые бороды всех мудрецов,Зачем в убеленном белилами миреЯ словно закуска на пире отцов?Быть может мне стоит окраску сменить?И белую сказку на быль заменить?Не белой вороной, но белой совоюВ белесом безмолвии бело парить.Пятый маршрут
(из цикла «Московский троллейбус»)
Пятый троллейбус пятого февраля.Снегом припудрены серые скулы льда.Каждый младенец-это отсчет с нуля,Каждое «долго» значит – не навсегда.Вдоль по Еланского ходит крылатый лев,Над «Буревестником» царствует тень тельца,Евангелисты, головы подперев,Смотрят на землю пристально без конца.Пятый троллейбус тихо шагает в центр,Окна роддома ловят внезапный блик.Каждые роды – это обвал цен.Все, что неискренно, скроется в тот же миг.В старой ротонде новую жизнь ждут.Нянька вздыхает, ей надоел снег.Пятый троллейбус – это и твой маршрут,Пятиконечный новенький человек.Как твое имя? Кажется – Николай?Круглоголовый, плотненький, как отлет.К этому имени лучшая рифма – «май».Что же ты делаешь в сумрачном феврале?Вьюга и холод? Полно, какой прок?В русской метели трудно искать судьбу.Ангел приник к младенцу и знак дорогНеотвратимо запечатлел на лбу.Ранняя оттепель гложет в Москве лёд,Ночи холодные, к завтраку – до нуля.Кто его знает, может еще ждетПятый троллейбус пятого февраля.«Пятнашка»
(из цикла «Московский троллейбус»)
Я раньше ездил на «пятнашке»До стадиона Лужники.Смешная синяя букашкаСкребла рогами проводки.И вдоль пречистенских ампировНеторопливо, но легко,Она влекла меня по миру.В салоне пахло коньяком,А может пивом…, даже водкой,Не так уж важно чем спастись,Когда над МИДовской высоткойТакая солнечная высь,Что хочется небесной рыбойДоплыть до звездной глубины.Лишь граф Толстой гранитноглыбыйНе внял влиянию весны.Завидев хлеб, взлетают птицыС его изваянной скалы.Над пробужденною столицейЛетит победное «Курлы!»Ах, этот хор многоголосый!И по сей день звенит в ушах,Когда забвенья пар белесыйРовняет всё на пыль и прах.Забыта прежняя степенность,И, словно грёза наяву,В зенит стремится современность,Оставив старую Москву,Как люди оставляют детство,А мы не в силах повзрослетьИ делим ветхое наследствоЗа домом дом, за клетью клеть.Устало меряем шагами,А если нужно и ползком.В салоне пахнет старикамиИ лишь немного – коньяком.Круговороты
На границе света тень ажурна,Словно берег, морем иссеченный.Листья липы сбрасывают в урну…Возле остановки «Дом учёных».В этот вечер теплый непристойно,В этом свете персиково-нежномОт перронов всей ПервопрестольнойПоезда уходят к побережью.Памятник суровый, бородатый,Вечно остающийся на месте,Строго смотрит, как спешат куда-тоБелые курортные семейства.В суете досужего народаИстукан недвижен и священен.Он-то знает, в каждом из уходовВызревает семя возвращенья.Я в теньке сижу себе ленивоНа краю Пречистенской агоры,Вместе с влагой разливного пиваВ горло опрокидывая город.А потом вразвалочку по паркуМимо сонной тяжести собора.И метро «Кропоткинского» арка,Словно древний змей Уороборос.Вход и выход равно совместила,Распахнув стеклянные ворота,Чтобы мы, подобные светилу,Делали свои круговороты.Оттепель
Фонарные ночи и ангелы на иглеСветлы и беспечны, хоть бесам не счесть числа.Я – черная точка, я – оттепель в феврале,Еще не тепло и даже не тень тепла.До труб Иерихона парсеки полярных вьюг,До скрипок Вивальди один оборот Земли.Железные птицы гнездиться летят на юг,Попутчик в маршрутке сказал мне, что он – Шарли…А я – передышка, возможность ослабить шарф,И в пьяном веселье сугроб разметав кругом,Увидеть под снегом все тот же холодный шар,Такой же, как прежде и все же чуть-чуть другой.И все же, и все же, в февральской судьбе моейПорою бывает недолгий павлиний миг,И теплые руки, и лица родных людей,И темное пиво, и строки любимых книг.Такая безделица, малость, что – просто смех!Но этого хватит, чтоб снег отряхнуть с ключиц,И крылья расправив, подняться свечою вверх,Проспектами ветра, дорогами хищных птиц!Все выше и выше, пространство собой пронзив,Как звезды порою пронзают небес покров,И взгляд преклоняя к земле, что лежит в грязи,В болоте столетий увидеть ростки цветов.Как зернышки рая в кромешном и злом аду,Как проседи света в одной бесконечной мгле,И я умолкаю, парю и спокойно жду.Мы – черные точки, мы – оттепель в феврале!Серебро
Все больнее дышать, все труднее подняться с утра,Посмотрите в глаза, а иначе я вас не узнаю.Нет ни чести, ни мудрости в тех, что танцуют по краю.Только смелость безумцев, не знающих зла и добра.Только жажда агоры в расширенных, черных зрачках,Чтоб любили до гроба, и ждали, и кланялись в пояс.По-гусарски рисуясь, вскочить в ускользающий поезд,Чтоб с последним аккордом сорвать восхищенное «Ах!»И писать как-то так, чтобы каждый услышал «Внемли!»,Чтоб хотя бы на время оставил коктейли и суши,И собой увлажнять омертвелые, черствые души,Словно дождь увлажняет иссохшее лоно земли.Но стихи не даются, и не на что вдруг опереться,Там где слово горело, теперь не осталось огня.Вы хотели сердечности? Слушайте, вот оно – сердце!Так держите, владейте и пейте, и ешьте меня!А когда изгладится багряное, сладкое, свежее,Вы отправитесь спать, совершив повседневный стриптиз,И не зная еще, что уже не останетесь прежними,Как не знает безумец, когда завершится карниз.М. А. Булгакову
Валгалла слов! Опора и отрада,Но как писать, когда земля дрожит,И правда расшибается о правду…Под страшный скрежет литосферных плит.Когда страна, выламывая плечи,Как эпилептик бьётся о порог,И всех превыше таинство картечи,И пахнет кровью каждый эпилог.Тогда, устав от пушечного боя,От холода и лязга колесниц.Возьмешь людей и выкуешь героев,Бронзоволицых пленников страниц.Чтоб не старели, чтоб всегда горели,Живые звенья фабульной цепи,Чтоб прорастали серые шинелиВ заснеженной украинской степи.Укором, назиданием, примером,Лекарством от духовной немотыВставали юнкера и офицеры,Бессмертные, поскольку смертен ты.И волчий век вот-вот тебя размажет,Но может статься самый главный, тот,Раскурит трубку и кому-то скажет:«Булгакова нэ троньте. Пусть живёт.»И ты продолжишь городу и мируЗаписки из отложенной петли,И будет нехорошая квартира,И будет МХАТ, и будет Массолит.И жизни соль, и небо над Москвою,И суета, и будничность вещей,И зори, что кровавые подбоиНа белом прокураторском плаще.Далеко тьма, теперь лишь только в прозеИ перед сном порою вспомнишь ты,Как завязавший о последней дозе,Из шомполов сложенные кресты.И вдруг увидишь, словно дым котельной,Великая в грядущем темнота!И этот строй разреженный, но цельный,И есть в строю свободные места!«Катился поезд в сторону Вяземы…»
Катился поезд в сторону Вяземы.Плескалось в брюшке жидкое винцо.Мелькали в ряд болота, глиноземы,И пахло малосольным огурцом.Тут кто-то рассыпал в пакеты торфы…Другой ошую брюки продавал.Подумал я: «А как сейчас на Корфу?»И тут же мысль пустую оборвал.И может быть смиренье привечая,А может просто так, ни почему,Господь послал мне поле иван-чаяВ невероятном розовом дыму!И я глядел и пристально, и нежно,В душе лелея русскую черту.За темнотой и грубостью кромешнойВеликую увидеть красоту.Ученикам
Сегодня как-то ветрено и странно,И чудится, и давит на виски.И мнится мне, вздымаются барханноНад миром аравийские пески.В Сокольниках Синай топорщит гриву,А там, где МИДа возвышался шпиль,Встает самум обманчиво ленивый,Даруя небесам земную пыль.На площадях, где было многолюдно,И во дворах, где крики детворы,Теперь лишь только гавани верблюдовДа бедуинов редкие шатры.Любая власть бессмысленна отныне,Любой высокий рейтинг – невысок.В сравнении с безбрежностью пустыниВсе деньги – тлен и звания – песок.Рублёвские дворцы пропахли псиной,Сокрылся Кремль и Сорок сороков.Лишь поцелуи жаркие хамсинаСтирают лица бронзовых богов.Быть может, ветер мудрости научит,К чему припасть и с кем теперь идти,Когда реальность сделалась сыпучейИ более не держится в горсти.И выйдем мы, как прежде, утром рано,И станет благосклонно НазорейВнимать змее, струящей слог КоранаНа мертвом ложе высохших морей.Жужа
На улице Жуже огромная лужаДосталась в наследство еще от села.На улице Жуже ни шире, ни ужеГлубокая лужа всегда здесь была.Копили бумаги, строчили запросы,Засыпали в лужу кирпич и песок.Прислали рабочих, асфальт и насосыИ даже прислали дорожный каток!Собрались всем миром, наладились дружно,Как будто случилось пахать целину,Но булькнула «Шиш!» непокорная лужа.Насос захлебнулся, каток утонул.И все потянулось ни шатко, ни валкоВ единой увязке с родною страной,А ночью вдоль лужи гуляют русалки,И песню горланит шалун-водяной.И в шествии важном, в доспехе оружном,Горя чешуею, еще до зариПо улице Жуже от лужи до лужиДозором проходят всегда 33!Хрупкость
Мир так хрупок, и связи непрочны,Чуть надавишь – расколется вмиг.Балом правит король многоточий,Оборвавшихся судеб и книг.Ты гуляешь один спозаранкуПо привычной тропе через сквер,И встречаешь стальную болванку,На которой написано «смерть».Мальчик-срочник, солдат незнакомый,Выполняя жестокий приказ,По жилому кварталу живомуЗа фугасом пускает фугас.И скрывая дрожащие руки,Неуместную жалость и страх,Жарко шепчет: «Подохните, суки!Поскорее подохните, нах!»И подарки его принимая,Так уж выпал пасьянс бытия,Ты поймешь: эта смерть – не чужая,А на деле и вовсе – своя.Приподнимет, уложит на спину,А потом повернет на бочок,В мягкий дерн, в первородную глину.Баю-баюшки, спи, старичок.И застынут навеки недвижно,Словно вплавлены в клетку двора,Листья кленов и желтая пижма,И сосны золотая кора.И высокие трубы заводов,И текучий, неверный эфир,И нездешней, и страшной свободойНа кусочки расколотый мир.Обещание
Я страж одинокий печальных осенних лесовЗа солнцем бегу незаметными тропами лисьими.Оно ускользает, медово сочась между листьями,И прячется в травах, венчаясь с холодной росой.Я двигаюсь быстро, укрывшись тенями подножнымиИ волглым туманом от пристальных взглядов людей.Они не заметят и только легонько поежатся,И сыщут причину для храпа своих лошадей.Но странное чувство древнее кузнечного молота,Огня и железа, мушкетного злого свинцаНаполнит их души предчувствием смертного холода,Остылыми пальцами сжав обезьяньи сердца.И кони тогда понесут в тишину полусветнуюВнезапного страха людского прогорклую вонь,Лишь мальчик-прислужник с глазами зеленого цветаНе двинется с места, ко лбу прилагая ладонь.Что держит его? Тенета колдовства заповедного?Зачем он недвижен в янтарном закатном огне?Прельщение? Страх? Или клятва родителя бедного,В момент безысходности истово данная мне?Смешной человечек! На что мне твои обещания?Когда вам обещан небесный, заоблачный рай.Я жертвы не трону, лишь только коснусь на прощание,Над ухом склонюсь и тихонько промолвлю: «Ступай…»И двинется конь, оступаясь, кабаньими лужами,Тряхнет головой и быстрее в распадок войдёт,И звонко, и тщетно под ним, словно клятвы ненужные,Раскрошится в пыль ненадежный октябрьский лёд.Дымное пиво
В кружке пиво темно и дымно.Ночь уключин, бортов и палуб,И луна с желтизною дыннойВ перекрестье мачтовых палок.Свет неяркий огней причальных,И цикады – на старых стенах,Где, пятная камней песчаник,Оседала людская пена.И кричали они, кричали,Обратив к небесам укоры.И в ответ небеса молчали,Но всегда отвечало море.Что у каждого путь измерен,И сверх меры нельзя ни пяди,И накаты вплетало в берег,Словно в косу седые пряди.А потом, уходя с отливом,Забывало слова пророчествИ плескалось в бокале пивомС дымным привкусом лунной ночи.Бульвар
У стволов – непроглядная умбра теней,Синий бархат небесного фрака.И, наставив рога ятаганной луне,Лист каштана на грудь опустился ко мне,Пятипалый, как след волколака.Парк так темен, так тягостно влажен и пуст,А бульвар за оградой так ярок,Видит Бог, я сегодня туда проберусьМежду строк. И бульвара испробую вкусС ароматом антоновских яблок!И пускай полицейский терзает свисток,Пусть бежит расторопная стража.Нынче ночью Земля совершает виток,И осенний бульвар – точно цирк шапито,Точно сцена на эллинской чаше.Время дорого. Сладостью спелых плодовЯ скорее спешу насладиться.Ведь стеклянные пальцы ночных холодовУже делят сюжеты на «после» и «до»,Незаметно листая страницы.Апрель
В моих перчатках прячется апрель,Промозглый, неустойчивый, московский,Где робкие весенние наброскиСдувает ветер северных земель.И снег обильно потчует поля,Беременные тонкими ростками.Где в тигле суток бьются лёд и пламень,И днём печёт, а ночью – до нуля.Где вдоль дорог еловая тоскаИ вороньё, и рыбаки на плёсе.Где в сумерках на тракт выходят лоси,Чтоб грудью встретить бег грузовика.В моих перчатках утренняя мглаИ солнца свет, рассеянный и нежный,И тонкий лёд, проникнутый надеждойПока недостижимого тепла.Последнему королю
Под стенами замка по лицам камнейСтруятся одежды гор.Туман таится и ждёт на днеСредь мха и мышиных нор.Но только вспыхнет последний пикВ святом закатном огне,Встает тумана седой старикНавстречу юной луне.Она прекрасна и так свежаУже миллионы лет,А он напрасно стремится сжатьЕё невесомый свет.Но в этом стремлении он так велик,Что может укрыть собойИ лес, и скалы, и замка клык,Поднявшись к небу в единый миг,Как берег, морской прибой.Прекрасные замки король воздвиг,Хоть не было в них нужды.Забытая доблесть из старых книгПитала его мечты.На диком камне в лесном краю,Где только олень бродил,Изящные башни легко встают,Белее лебяжьих крыл.Печальную участь обрящет тот,Кто к миру встаёт спиной.Король повержен, и двери водСомкнулись над головой.Погиб романтик, пророк, поэт,Пришло дельцов торжество.И все же, как остров в потоке лет,Даря потомкам надежды свет,Сияет мечта его!Альбатрос
Над морем туч чернеющий колоссСтяжает молний пламенные всходы,Парит крестообразный альбатрос,Благословляя сумрачные воды.И нет на берегу укромных мест,Лишь на холме угрюмом и покатомКресту живому рукотворный крестДарует свет увядшего заката.Внизу – дыханье тяжкое зыбей,В зените – звезд незримая живица.Ужель погибнет, канув средь камней,Не сладит с бурей, солнечная птица?Но, даже если рок рассудит так,Черед придет, и тело станет пылью.Навстречу шторму, рассекая мрак,Другой защитник расправляет крылья.Вальс листа
Тяжелый, как надгробная плита,Уродливый Морфей анабиоза.Над кораблём сияющие звёзды.Над звёздами зияет пустота.Белковой жизни хрупка тщета,Укрытая в скорлупке техногенной,В торжественном вращении ВселеннойЯ словно лист, сорвавшийся с кустаСирени… И кружу в потоке пенномМежзвёздный вальс упавшего листа.Ледяной дождь
