Ледовый рейс

— Вот бьемся мы, маемся. А будь под руками ледокол — вмиг бы дорожку нам проутюжил. Плыви да радуйся… Говорят, когда вся Кама будет шлюзованной, почти круглый год ходить будем. Понаделают ледоколов, и никакого тогда тебе зимнего отстоя.

— Ну, по таким глубинам далеко не уйдешь, — неожиданно возразил Саня, сам удивившись своей смелости. — Водохранилище за зиму вон как сработалось, обмелело сильно.

— Конечно, не во все места попадать сможем, — согласился Виктор. — Хотя бы на крупные пристани, где поглубже да судовой ход попроще…

— Так, пожалуй, оно и будет, — поддержал Юрий. — Речные перевозки самые дешевые. Зачем же от них отказываться, если условия позволяют. Ведь часть грузов на север и сейчас можно забросить самолетами и вертолетами. А в какую копеечку все это вскочит? Так что неспроста речные ледоколы строить стали и нас сквозь лед гонят.

Еще посвистывал ветер, еще липли к стеклам снежные хлопья и змеились вниз мутными струйками, но подвижка льда стихла. Правда, никто не мог поручиться, даже Виктор с его девяностопроцентной гарантией, что ветер не завоет с новой силой, не начнет озверело сшибать друг с другом льдины и грудить, упрямо гнать их к прибрежным отмелям и ставить там «на мертвые якоря». А ведь вместе с этими льдинами будет дрейфовать маленькое суденышко с командой из восьми не спавших ночь упрямых парней.

Может быть, каждому из них приходила мысль о самом худшем, но вслух никто не сказал ни слова. Все они думали о «Каме» и часто поглядывали в ту сторону, откуда вчера пришли сами.

До рассвета оставалось еще три долгих тревожных часа.

Романтик Захарыч

Ох уж эти утки! Летят и летят низко над судном, как будто нарочно хотят раззадорить, и скрываются у дальнего берега, где дыбится затопленный, мертвый лес. Уже высоко поднялось солнце, совсем теплое сегодня, ласковое. На подветренном борту, за надстройкой, можно стаскивать рубаху и подставлять спину лучам.

— Толик! Загорать не желаешь? — смеется Виктор.

— Иди ты…

Анатолию не до загара. Мечется по мостику, бинокль в руках. Смотрит уткам вслед.

— Летят ведь! А? Братцы! Низко-то как…

В каюте у него лежит отличное ружье. От отца охотника перешло по наследству. А какой толк от него?

— Эх ты, жизнь бурлацкая!

Анатолий потерянно махнул рукой и полез в машинное отделение. Но долго не выдержал и снова появился на палубе. Прошел на нос, сел на крышку трюма. Неподалеку практикант красил металлические леерные стойки.

Сильно пахло краской. Но иногда обдавало чем-то неожиданным и очень знакомым. Вот опять! Но никак не уловишь — чем.

Вспомнилось детство, прокаленные июньские дни, скрипучие подводы, сонные лошади и мельница. Мельница! Анатолий наклонился к самой кромке рифленой крышки. В нос ударил сытный, парной запах. «Тьфу ты! Да ведь трюм полон муки!»

А мельница так и не идет из головы. Сколько просидел он возле нее, у омута, с удочками…

Поглядел на Саню. Работает парень. Жарко ему стало, сбросил кепку. Чтобы волосы не мешали, надел на голову сеточку. Окликнул его Анатолий:

— Перекурим? Денек-то какой, а?

Развалились на теплых крышках трюма. Лежали, жмурились, глядели на проплывающий мимо аккуратный поселок с чистенькой церковью.

— Это Орел, — заговорил Анатолий. — А церковь — памятник архитектуры. Старинное место. В той книге, о которой я рассказывал, написано о нем. Орел-городок назывался. А еще раньше — Кергедан. Коми-пермяки тут жили. А в тысячу пятьсот — каком точно не помню — многие земли по Каме царь пожаловал Строгановым. Они и устроили здесь центр своих владений. Он ведь на острове, этот Орел. Как гидростанцию построили, обступила его вода со всех сторон…

Голос у Анатолия глуховатый, словно у него простужено горло.

— Вот ведь: берега знакомые-перезнакомые, а каждый раз видишь их по-новому. Из-за этого и люблю плавать. Осенью на воде нудно. Тогда уж только скорей бы в затон! А чуть запахло весной — на судно тянет.

Из трюма пахло мукой. С камбузной трубы ветер срывал клочья терпкого, горьковатого дыма и разносил по палубе аромат борща. Подлетали к судну и резко сворачивали утки.

И разговор пошел об утренних зорях, о кривулистых рыбацких тропках-береговушках. О том, что сегодня с утра волнует Анатолия.

Детство всегда вспоминается ему охотой или рыбалкой. Особенно запомнилась зима, когда еще был жив отец. Сколько белки они напромышляли вдвоем! Хорошая у них тогда была лайка. Да и год на кедровый орех выдался урожайный. А в Сибири все лето — лесные пожары. Много в те поры белки перевалило за Уральский хребет.

Последним школьным, последним домашним был для Анатолия тот год. А потом счет пошел не на годы, а на навигации. Самое лучшее время для рыбалки и охоты Анатолий проводит в плаваниях. Урывками, на стоянках, пока выгрузка-погрузка, посидит с удочками, еще реже удается сбегать с ружьем в лес. А все не то.

— Так хочется забраться куда-нибудь в глухомань, на такую речку, где рыба химией не травлена, дичь никем не пугана. Месячишко бы провести там. Лучше всего сентябрь, когда и рыбалка, и охота. — Анатолий лежит на спине, смотрит на плывущие мимо белыми парусами облака, вздыхает. — До того хочется, так бы и бросил все. Вижу ее, эту реку… Проснешься в шалаше. Холодно на утре, звезды сквозь лапник просвечивают. Чистота! И сам вроде какой-то другой. Забудешь обо всем обычном… А знаешь, можно было мне летом в отпуск ходить. Приглашали механиком на электростанцию, в леспромхоз, в своем же поселке…

— Отказался? — Саня приподнялся на локте.

— Да нет, согласился. А тут как закапало с крыш…

Весна за весной. Плывут мимо Анатолия знакомые я незнакомые берега, люди, события. И где-то течет еще неназванная, неведомая речка, о которой мечтает он. Кто знает — может, доведется ему побывать на ней. А если нет?

Ну что ж, Анатолий не задумывался над этим. Саня сейчас тоже не может ответить на такой вопрос. Но пройдет время, и он поймет, что счастье не только в том, чтобы тут же получить желаемое. Немалое счастье приносит сама мечта, пусть она и не сбывается полностью. Ожидание завтрашней радости помогает жить, заставляет бороться. Мечта Анатолия — это его любовь к природе, жажда постоянного движения, смены впечатлений. Потому-то и притянула его вода, «жизнь бурлацкая».

Вот он стоит перед Саней на самой горбине крышки, половодьем растревоженный, мечтающий человек. Стоит и насвистывает тихо: «Ах, куда же вы торопитесь, куда? Поезда, поезда… Почтовые и скорые, пассажирские поезда…»

Прошли Соликамск. По обе стороны потянулись непривычно близкие после водохранилища берега. Низкие, песчаные, они заросли густым ивняком. Что ни куст-пучок, то со своим цветом прутьев — от седого до рыжего. А сверху все опушены желтыми сзелена сережками.

День заканчивается так же мягко, ни ветерка. Но ребята чем-то встревожены. В рубку поднялся сам капитан. Виктор что-то говорит оживленно, показывает рукой на воду. Юрий смотрит хмуро, сжал в ладони колючий подбородок. Только Анатолий невозмутимо сидит в уголке на скрипучем табурете, обтянутом кожей и похожем на сапожничью седуху.

Всегда он так. Ребята шумят, спорят, о похождениях своих рассказывают взахлеб, а он сядет в сторонке, сдвинет сбитые сапожки один к другому — острые коленки вместе — и сверху руки выложит, небольшие, в ссадинах. Изредка несмело словечко вставит, а больше все улыбается добрыми, доверчивыми глазами.

Саня называет его просто и твердо — Анатолий, хотя так и тянет сказать мягко — Толик. Капитан и механик, те всё — Захарыч. Вроде и в шутку, а прислушаешься — всерьез. И с чего они его так навеличивают?

Саня не может понять: чем ребята обеспокоены? Ну, кое-где льдины плывут, рыхлые, ноздреватые. То ли еще было в водохранилище.

А лед больше, гуще. И вот уже захлестнул все от берега до берега, ползет со зловещим шорохом и треском.

Буксирный колесный пароходик, что шел впереди с брандвахтой, растерянно рыскнул в одну сторону, в другую. Потом круто свернул под ухвостье островка, бросил якорь.

Юрий крутанул маховичок, слегка пристопорил машину.

— Ну, что я говорил, — заметил Виктор. — Вишера пошла, самое время. Пробьемся?

Идти рискованно. Не льдины страшны, хотя есть и такие — с хорошую танцплощадку. Опасны бревна и коряги, вмерзшие в лед.

— А может, тоже за остров спрячемся, переждем?

Юрий прислонился к стенке, руки в карманах. Смотрит на штурмана: его вахта — что скажет он?

— Попробуем, — говорит Анатолий.

Все выжидающе смотрят на него. Что попробуем? А он повернул маховичок в обратную сторону, прибавил ход.

Влево. Вправо. Маленькие кулачки бойко бегают, догоняя друг друга, по отполированному штурвалу. Теперь все зависит от маневренности. Где-то надо сбавить ход, где-то наддать, уловить момент и врезаться с ходу между льдинами. Точно рассчитать, увернуться и обойти стороной.

Шедшая впереди «сотка» вдруг пошла к берегу, закривуляла меж льдинами, сбавила ход и отстала. Глянули минут через десять: идет вслед за ними, не обгоняет.

— Опять Котомкин хвостом крутит, — чертыхнулся Виктор.

Чуть видный за штурвалом, Анатолий стоит молча. Стоит полчаса, час. Льдины пошли реже. Хотел передать штурвал Сане.

— Идите оба ужинать. Я пока постою, — предложил капитан.

Анатолий медленно сходит с мостика, постукивая стоптанными сапожками, идет вдоль борта, спускается в камбуз. Сбрасывает с головы свою восьмиклинку с пуговкой наверху, приглаживает реденькие прямые волосы и сосредоточенно склоняется над столом. Кокша наливает ему супу, заговаривает с ним. Анатолий молчит. В левой руке его часто-часто подрагивает кусок черного хлеба.

Дрожит рука. Дрожит хлеб. По корпусу гулко отдаются удары. За бортом бесконечное злое шипенье, царапанье, всплески.

Короткая передышка

Когда самоходка вывернула из-за мыса и Саня увидел дымы над стоянкой судов, ему показалось, что до Тюлькино близко. Но через полчаса расстояние почти не уменьшилось. Подпора воды от плотины гидроэлектростанции здесь уже не было. Пошла коренная река. Течение стало сильней, и скорость судна уменьшилась.

Самоходка поднималась по сверкающей дорожке, зубчатой и рваной. Ее пересекали редкие льдины. Они вспыхивали на несколько секунд розовым пламенем и тут же гасли, сливаясь с мутной водой. К вечеру резко похолодало, и солнце садилось багровое, колючее.

Саня засмотрелся на широкий речной плес, над которым мелко клубился пар, на солнечную дорожку. Задумался. Куда только не забрасывает беспокойная жизнь речников. Более тысячи километров пролегло отсюда до Казани. А каких-то две недели назад он был там и ничего еще не знал ни о северном завозе, ни о Тюлькино.

Анатолий тихо заметил, что надо принять правее. Саня не сразу понял, чего от него хотят. Лишь когда на плечо легла чья-то рука, оглянулся. Рядом стоял Виктор.

— Дай-ка мне.

Саня недоуменно глянул на Анатолия.

Виктор перехватил его взгляд.

— Не бойсь… — Плавно свел руки, скрестил их на груди. — Лично я не одну навигацию здесь плоты водил. Вторым штурманом. Впереди мель-осередок, ее справа обходить надо.

Саня уступил штурвал. Первоначальная растерянность мигом прошла. Чего он удивляется? Ведь сейчас на многих судах совмещение профессий. А особенно на таких небольших. Анатолий вон тоже и механик, и судоводитель.

А Виктор, довольный, стоит у штурвала, улыбается.

— Ну вот, двести шестьдесят километров прошли. Отлично и благополучно. А нам здесь однажды не повезло. Так же шли с баржами в первый рейс и намотали на винт трос. Паводок уходит, а мы стоим. Собрал капитан всех, охотников ищет к винту нырять. Вода — огонь. Страхота. Лично я — ни за что на свете…

Саня невольно посмотрел на воду. Свинцовая, парок от нее. Б-р-р, знобко.

— И нашлись, нырнули?

— Нырнули. Лично я и кореш один. Капитан, понимаешь, нас купил.

— Купил?

— Точно. По стакану столичной из собственного запаса пообещал… Ах, и хороша была после камской-то водички!

Виктор зажмурился. Заросший щетиной кадык поднялся и опустился вниз.

— Если бы не она, разве б стал лично я ноги мочить. Верно, Саня-лохматая голова? — и подмигнул озорно.

Что у него за руки… Так и снуют. К каждому слову — жест. Правая по штурвалу бегает, левая в карман скользнула, вынесла на ладони непочатую пачку «севера». Острым ногтем большого пальца вдоль папиросин чирк — разрезал плотную бумагу, переломил пачку. Неуловимое движение пальцев и губ — и папироса во рту. Когда папирос станет меньше, он разорвет и вторую стенку пачки, будет две половинки. Теперь их можно вкладывать одна в другую. Совсем как старомодный кожаный портсигар. Удобно. Не мнутся.

Уже доносится музыка. На каком-то судне включен мощный динамик. Слышно, как стравливают пар. Белое облачко поднялось над трубой одного из буксирных пароходов.

Виктор вытянулся, высматривая место поудобней. Решил, что самое лучшее — причалить под корму буксира, к борту самоходки. Но только начал он скатывать руль, чтобы держаться поближе к берегу, как слева на полном ходу воровато прошмыгнула СТ-100. Когда подошли к стоянке, на «сотке» крепили чалки как раз в том месте, которое облюбовал механик.

Виктор растерялся от неожиданности. Он настолько был ошарашен наглостью старшего по каравану, что лишь резко выдохнул:

— Ну, Федорович!

На что уж Анатолий выдержанный, и тот круто выругался.

Через час Саня сидел в диспетчерской. Он помог Юрию принести сюда какие-то приборы в ящичках с ручками. Их послали из пароходства для пристани Тюлькино.

Несмотря на вечер, в этом командном пункте северного завоза было оживленно. Перед диспетчерами лежали разрисованные цветными линиями графики движения судов. Звонили телефоны. Старший диспетчер докладывал по селектору кому-то о том, сколько судов пароходства прошли Тюлькино, сколько здесь. Рассказывал о грузах.

— Всего пятьдесят восемь тысяч тонн. Да, да. Во всех самоходных и несамоходных судах. В основном хлеб, соль, уголь, металл и промтовары. Хлеб, хлеб — главное, говорю. Мука. Крупы… Обратно? По последним данным, на обратном пути надо брать около сорока пяти тысяч тонн леса. Нет, это кроме плотов. Кроме плотов. И металлолома пять тысяч тонн…

Саня вышел в коридор. Но и здесь из-за прикрытой двери другой комнаты неслось характерное потрескивание радиоаппаратуры. И женский голос, тихий и настойчивый, повторял:

— Двести сороковая. Двести сороковая. Как слышите меня? Прием… Где вы находитесь? Какой пункт прошли?.. Выше Серебрянки села на мель сто тридцатая. Точных сведений нет. Звонили из леспромхоза. Говорят, развернуло поперек реки… Двести сороковая. Двести сороковая. Как поняли меня? Прием…

Саня сидел под электролампочкой на скамейке, возле самого берега. Мимо него по дощатому тротуару перед пристанской конторой пробегали смешливые девчата и таяли за кромкой освещенного полукруга. И долго еще слышались их звонкие голоса и перестук каблучков. Где-то на окраине поселка взлетела песня, призывно вздохнула гармонь.

А он все еще слышал голос радистки и думал о незнакомых людях на тех двух судах. Коварная весенняя река. Тесно обступил лес. Глухомань. На сто тридцатой переволновались. Бились, наверное, весь день и весь вечер. Не смогли сдвинуть судно с отмели и стали ждать рассвета… А теперь снизу бежит двести сороковая, единственная из малых самоходок, на которой есть рация. И без того спешили, а сейчас, верно, и вовсе. Механик свой двигатель обхаживает: «Давай, давай, дизелек, не подкачай». В рубке смотрят во все глаза в плотные сумерки: как бы не залететь самим. Приткнутся к берегу в темноте на два-три часа и опять — вверх, вверх…

Пришли Виктор с Анатолием. После швартовки они ходили в гости к знакомым ребятам на буксир. Виктор был молчалив. И руки лежали спокойно, короткопалые, с почерневшими от машинного масла ногтями. Анатолий, наоборот, был весел, даже обрадовался, увидев рулевого.

Саня рассказал им об аварии. Анатолий посерьезнел.

— Да, им там нелегко. Навигационные обстановочные знаки не освещаются. Да и лет десять уже, наверное, не обновлялись. А река-то меняется… Правда, раньше сюда ходили совсем без обстановочных знаков. Но то раньше…

Видя, что практикант внимательно слушает его, Анатолий стал рассказывать о том, каким было судоходство в верховьях Камы в первые годы Советской власти.

Мало-мальски сносное сообщение северных прикамских районов с Пермью наладилось только с 1925 года. И то по Весляне суда поднимались лишь на семь километров, до села Шумино. По Каме пассажирские — до Гайн; буксиры заходили даже в Кировскую область, до Усть-Порыша, откуда выводили плоты, и до Фосфоритной. Там раньше была верфь. На ней строили барки, в которых фосфоритную руду, добываемую на Кайских рудниках, отправляли в Пермь на суперфосфатный завод. Теперь это завод имени Орджоникидзе.

Как и сейчас, заранее снаряженные суда выходили частью из Усолья, частью из Перми и шли на север. Северная навигация длилась с конца апреля до середины июня. Иногда и позднее, пока не спадала вода.

Осенью, с конца сентября, пароходы опять ходили в верховья. В некоторые годы, когда была особенно большая вода, плаванье прерывалось в середине лета на очень небольшой срок. Так, в 1929 году оно приостанавливалось всего на тридцать дней.