Ледовый рейс

— Ну, тебе хорошо. А лично я эти дизельные судовые установки вот где ношу. — И Виктор дурашливо хлопнул ладонью себя по шее.

Когда занялись книгами, Анатолий оживился. Взял одну, показал Виктору:

— Так и не прочитал?

Тот мотнул головой.

— А ты?

Глянул Саня на обложку: книга совсем незнакомая.

— Кажется, нет…

— Научная книга, но местами интересная. В затонской библиотеке мне зимой попалась. Случайно с судовыми книгами вчера притащил… Четвертый год в северный завоз хожу и все на Косу, Весляну да Колву. А о крае этом ничего не знал. И вдруг книга подвернулась. Тут и история, и вся природа тех мест описана.

Вывернул Анатолий табурет на середину каюты, оседлал его.

— Я без книг не могу. Как только читать научился — и пошло. Мать спать гонит, ругается, а я все одно допоздна сижу. С книжкой и засыпаю. В школе тоже: чуть скучный урок — опять книгу на кодеин…

Саня вышел от штурмана около полуночи. На СТ-100 кое-где еще светились иллюминаторы. Он постоял, посмотрел на соседнюю самоходку. Теперь он знал, почему Виктор называет ее «сотельной».

Очень уж капитан Мешков деньги любит. Товарищ у него по техникуму есть, вместе на реку пришли вскоре после войны. В те трудные годы его товарищ, недосыпая, недоедая, окончил институт водного транспорта. Сейчас он капитан нового трехпалубного теплохода на Каме. Мешков гордится этой дружбой. Любит рассказывать о нем. А как коснется заработка, глаза загорятся, зачмокает губами: «Э, он не нам чета, больше двух сотельных получает». И всегда так, если разговор о больших деньгах зайдет, — уважительно, ласково: «Со-о-о-тельная…»

Стоит Саня один на палубе. Чудно ему. Привык: раз плаванье — значит, лето. А тут судно на воде, а вокруг лед и подмораживает.

Затихли голоса в каюте Анатолия. Прошел к себе Виктор. На льду под кормой погас светлый овал. Темно. Только по одному огню на каждой мачте светится да рой звезд разлетелся по ночному небу.

Впервые во льдах

Саня поднялся по гулкому трапу из сумрачного кубрика и зажмурился. Солнце-то какое. И небо чистое-чистое, будто прополосканное в бледной синьке.

Прошел на ходовой мостик. Плавный изгиб берегов. Ширь — разлив с далекими сахарными кромками. Над темной водой клубится холодный пар. Впереди — сплошное ледяное поле.

Вот оно надвинулось вплотную. Нетронутое — ровное, припорошенное снегом. Лишь посередине прошла заметная полоса и оборвалась близко у горизонта, где дымит буксирное судно. Рядом с ним видны силуэты больших барж. Здесь уже проходил ледокол «Кама» и провел первый караван. Но морозной ночью смерзлась дорожка. Накрепко спаяло разворошенные льдины.

На «сотке» у Мешкова самый сильный и быстроходный двигатель. Вчера он, как заправский флагман, все время шел впереди. А тут что-то отстал.

СТ-250 пришлось первой врезаться в лед. Сразу заскрежетало вдоль бортов. Вздыбились перед носом льдины. От ударов загремели якоря в клюзах. Самоходка нагружена сполна, сидит низко. Лед торосится, ползет почти вровень с палубой. Поднимается льдина — сверху белая, снизу голубая, изъеденная водой, зубастая. Хватит железный борт, раскрошит зубы, зашипит, заурчит и ухнет вниз, под днище.

Часто приходилось давать задний ход и врезаться с разгона. Но льдины все плотнее смыкались за кормой, как будто и не проходили здесь самоходки. Вот уже возле бортов не видно ни одной полыньи. Куда ни глянь — болят глаза от блескучего снежного поля. Как ни гоняли, ни мучали дизель, не продвинулись ни на шаг. Остановились.

Кажется, солнце полыхает жарко, а со льда веет таким холодом, заставляет так ежиться — ни дать ни взять ясный февральский день в поле. Не хватает только заснеженных скирд, поющих телеграфных столбов да лошади, запряженной в сани. В диковинку Сане среди зимнего белого безмолвия темные суда с яркими красно-синими вымпелами на мачтах.

Саня красит верх надстройки. Поднимет голову, посмотрит на сверкающий лед и опять водит кистью.

Молчалива неподвижная самоходка. Звенящая тишина вокруг. Только слышно, как хищно кричат и ссорятся, собирая выброшенные с судов объедки, жирные чайки.

«У-у! Заладили!» Не любит капитан СТ-250 эту птицу! Прожорливая, драчливая, суматошная. Тут и без нее на душе неспокойно.

Первый раз ведет Юрий судно сквозь льды. Анатолий, правда, в этом деле поднаторел, идет в четвертый раз. Все, кажется, в порядке, но Юрий волнуется. Ледокола не видно. С первыми судами, вероятно, еще не распутался. А караван растянулся — последних и не видно за поворотом. Успеет ли ледокол засветло вывести всех?

— «Кама»! «Кама» идет! — закричал вдруг Саня и, стоя на тенте перед рубкой, махнул малярной кистью туда, где густо дымил буксир.

Юрий и вправду увидел там еще одно судно, с низким широким корпусом. Ледокол! Вот он ближе, ближе. Гулом машин, грохотом льда разогнал тишину. Прошелся возле беспомощных самоходок, оставив за собой вспаханное ледяное поле. И дальше, дальше, к кромке льда, встречать новые грузовые транспорты.

Теперь по пробитой дорожке можно идти дальше.

Юрий резко крутанул штурвал вправо. Сзади во всю мощь своего двигателя настигала «сотка».

«Чего он вдруг, сдурел? — подумал Юрий. — Видно, и впрямь мужик с закавыкой».

А СТ-100 быстро пошла впереди, погнала винтами мощную струю воды, отбрасывая лед назад. А тому деться некуда, с обеих сторон дорожки — прочные кромки. Льдины грудятся, прессуются в пробки. Вскоре в одну из таких пробок и вклинилась СТ-250. Дали задний ход, кое-как выбрались. Попробовал было Юрий еще раз сунуться вперед — не пускает.

Мешков со своей самоходкой уже далеко. Суда, идущие сзади, отстали. «Кама» вернется нескоро. Время, драгоценное время не хочется терять. Лишний час хода в день — десяток пройденных километров. Второй день пути на исходе. За кормой и сотни километров нет. Задерживает суда цепкий лед. А весна движется без помех. Она катится, неугомонная, с юга на север, плавит снега, распускает почки, греет землю, гонит вешние воды по рекам в море. И надо торопиться на север вслед за весной. Быстрей, быстрей!

Юрий дал задний ход, спятил самоходку. Нашел ответвление от основной дорожки, свернул влево и пошел в обход пробки. Тут ледокол крутился возле буксирного парохода, наследил густо.

Натужно, медленно идет самоходка извилистым следом. Задний ход, разгон. Заухает лед, забулькает, переворачиваясь в воде. Метров тридцать позади. Снова задний ход… Однообразно и настойчиво. Вперед, вперед — на главную дорогу.

Юрий сам за штурвалом. Сам крутит маховичок, дает задний ход, полный. Взопрел. На практиканта-рулевого надежда еще плоха. На чистой воде — другое дело. Пусть пока стоит рядом, приглядывается.

А Саня не может понять: чего капитан торопится, судно бьет? Неужели нельзя подождать «Каму»? И зачем вообще гнать суда, когда лед стоит по всему водохранилищу?

Насмелился, спросил у капитана.

Юрий наморщил лоб:

— Хм, как тебе покороче обрисовать. Понимаешь, потому и северный завоз, что суда идут на север, в верховья. От железной дороги эти места очень далеко. Доставить все необходимое можно только водой. Летом не попадешь: мелко. А там ведь люди живут, работают. Их же кормить, одевать надо, оборудование нужно. Вот весной и завозится все основное.

Юрий озабоченно смотрит вперед из-под низко надвинутой кепки. Прищурился. Ресницы у него светлые и длинные. Сегодня он опять не брился. Щетина густая и, видать, жесткая — блестит, как медная проволока. Когда он не брит, подбородок его кажется широким и тяжелым. И вообще вид какой-то мрачный. А сейчас, вероятно, вспомнил, как сам впервые узнал о северном завозе в речном училище от старого капитана, начальника практики, — улыбнулся.

— Дело, правда, не только в глубинах. Паводок вообще-то держится долго. Но на берегах рек за зиму накапливается много древесины. Как ее доставить? Опять — только водой, и тоже пока глубины хорошие, течение сильное. Пароходство и сговаривается с Камлесосплавом о сроках. Пока вода очень большая, сплавлять все равно нельзя: разнесет по лугам и чащобе. В это время идут суда. А потом, в конце мая, перекрывают начисто Каму у поселка Керчево запанью, для задержки плывущего леса. Начинается сплав молем — россыпью. Вот и торопимся, чтобы до перекрытия реки рейса по два на север сделать. А буксиры в это время плоты зимней сплотки с верховьев выводят.

«Таки-таки, таки-таки…», — выговаривает дизель, А Сане кажется, что он упрямо бормочет, стиснув зубы: «Перегоним, перегоним…» Буксир с двумя грузно осевшими «румынками» заметно приближается, уже можно прочесть на его корме название.

Среди льда появились разводья. А вот впереди зачернел неширокий коридор чистой воды.

Юрий глянул на Саню, опять улыбнулся:

— А не пора ли, товарищ рулевой, за прямые обязанности? — И отошел от штурвала.

Саня несмело взялся за отшлифованное руками до блеска деревянное кольцо. Скатал руль вправо, вслед за головной самоходкой. Два оборота влево — одержал.

— Правильно, — одобрил Юрий. — Так и держи за ней.

От поворота штурвала плавно покатился нос судна. Саня опять сдержал его, еще повернув штурвал чуть-чуть обратно. Судно слушалось хорошо. Теперь оно было во власти Саниных рук. Это чувство, знакомое с прошлого года, и постукивание рулевого привода совсем ободрили его. Саня выпрямился, расставил широко ноги — встал свободно.

Заиграла гармошка. Анатолий появился на ходовом мостике. Знакомая Сане мелодия: «Неужто свинцовой метелью земля запылает окрест…»

Летит над водой песня. И вспоминается Сане, как в первый раз, совсем еще мальчишку, взял его отец в дальний рейс. Шли они вдоль волжских берегов, мимо белых новостроек и еще оставшихся от войны закопченных развалин… «И снова в солдатских шинелях ребята уйдут от невест…»

А над ними небо, прозрачное, бледно-голубое. Лишь кое-где белые облака-клочки, словно кто кистью мазнул неосторожно. Чистое небо…

Анатолий рванул гармошку, заметались пальцы по клавишам, понеслась плясовая. Сам притопывает, глаза блестят, кургузая кепчонка заломлена на затылок.

Вот так же, наверное, хотелось петь и плясать Тольке, когда его приняли в ремесленное речное училище. Как он волновался! Часто ходил на берег Камы, смотрел на пароходы, а сердце колотилось отчаянно: примут — не примут. Приняли. И стал Толька через два года судовым мотористом.

А Саня и подумать не мог, что штурман — много ли он старше его, рулевого, — прошел целый водный университет. Летом плавал, а зимой учился. После ремесленного окончил курсы рулевых. Потом двухгодичную школу комсостава — получил свидетельство механика. Затем курсы судоводителей — аттестовали на штурмана.

Уважительно смотрел теперь Саня на Виктора и Анатолия. Шутка ли, уже по девять лет отплавали парни. А сейчас оба учатся в заочном речном техникуме.

Недолго радовался Саня чистой воде. Снова надвинулась ледяная лавина, грязная, вперемешку со щепьем, сучьями, вывороченными деревьями. Гулко забухали по скулам самоходки бревна. Запахло прелой корой и мокрой гнилью. Напоенные талыми водами, сплавные реки Иньва и Косьва вздулись, смели с берегов всю грязь и вынесли в водохранилище.

Вскоре опять ни одного оконца чистой воды не было вокруг. Приносной лед с лесных рек наглухо забил весь коридор, нажал на коренные ледяные массивы, сдвинул их. Передние самоходки успели проскочить и потихоньку пробивались дальше. А СТ-250 заклинило между двух огромных льдин и даже чуть-чуть снесло назад.

Оставалась единственная надежда — ледокол «Кама».

Полуночный аврал

— Подъем! Быстро наверх! Дверь кубрика хлопнула так, что тусклая лампочка-двенадцативольтовка под потолком мигнула и совсем погасла. В кубрике стало темно и пусто.

Саня долго не мог сообразить, что ему нужно делать. Его удивила эта ранняя побудка. Ведь на вахту с шести утра, когда уже светлым-светло. Он нашарил на откидном столике карманный фонарь и щелкнул кнопкой. Часы на руке показывали четверть второго. Саня вскочил и стал быстро одеваться.

Вечернюю вахту ему не пришлось достоять. Пока было светло, все надеялись, что придет ледокол. Но к девяти часам сильно заморочало, поползли по небу рваные грязные облака. Быстро стемнело. Юрий понял: ждать «Каму» бесполезно. Там наверняка думают, что самоходки благополучно прошли по чистому коридору. Значит, ледокол встал на ночь у кромки ледяного поля, чтобы утром встретить новый караван. Поэтому с наступлением темноты Юрий отправил всю вахту отдыхать. В рубке остался лишь вахтенный матрос.

Тихо гудел и мелко дрожал корпус самоходки — на малых оборотах работал двигатель. Но к этому привычному подрагиванию примешивались непонятные тупые толчки то с левого, то с правого борта, словно судно металось между двумя упругими упорами. Под еланью и внутренней бортовой обшивкой что-то скрипело и потрескивало. Саня наспех запахнул ватник и загремел тяжелыми ботинками по крутому трапу.

Едва он ступил на палубу, как сильный ветер рванул полы, обжег размягченное сном тело, зло загудел в уши. Сначала трудно было рассмотреть что-либо. Густой, влажный снег хлестал по лицу, бил по глазам. По щекам потекли холодные струйки.

Небо нависло тяжелое, однотонное. Куда ни повернись — с обоих бортов, носа и кормы, — отовсюду доносились уханье и глухой треск. Этот однообразный грохот торосящегося льда заглушал и свист ветра в снастях, и рокот дизеля.

Палуба была обледенелой и скользкой. Придерживаясь за колючий леер и набычившись, Саня пошел вдоль борта на тревожно-красный огонь.

В рубке был Юрий. Опустив боковое стекло, он смотрел в бинокль на далекий берег, на чуть заметные огоньки лесного поселка. Он даже не обернулся на звук хлопнувшей двери.

— Сносит, черт побери! Сильно сносит, — пробормотал он и легонько стукнул биноклем по столику.

На крыше рубки топтался Виктор. Он возился со стареньким прожектором, который ремонтники так и не смогли заменить перед выходом в рейс более надежным и мощным.

Вскоре вспыхнул слабый луч света. Он наискось лег на кромку надстройки, скользнул по горбине трюмной крышки и, коснувшись близких льдин, растаял, растекся по их мутно-белой поверхности. Ветер дул с правого борта. Отсюда и надо было ожидать большей опасности.

Порывы становились все резче, все напористее. Саня стоял на ходовом мостике и смотрел вдоль прожекторного луча, чтобы сообщать капитану в рубку о движении льдин. Он чувствовал, как сильно зажало в ледяные тиски самоходку, словно его самого кто-то обхватил цепкими руками и давит, давит…

Двигатель работал неустанно, то сбавляя обороты, то взвизгивая на предельном напряжении. Юрий подавал судно вперед, пятил его — маневрировал, чтобы смягчить напор. Он использовал малейшее ослабление, малейший просвет, старался увернуться при подвижке льда от прямого тарана. Это было единственное, что могли противопоставить на самоходке силам непогоды.

Вот опять вздыбилась возле борта угластая льдина, придавленная второй, и пошла наискось под днище. На вторую наползла третья. Казалось, еще немного — и тонкий металлический борт лопнет под их напором, как сильно натянутая бумага от нажима пальца. Хлынет в трюм вода, и тогда уже никто и ничто изменить будет не в силах. Придется капитану отдать последнюю команду: сходить всем с левого борта на крепкий лед.

Юрий вцепился в штурвал с такой силой, что побелели костяшки пальцев. Единственный выход — сдать назад. А как там лед, пустит ли?

— Под кормой льдины помельче, раскрошило! — крикнул с мостика Саня.

Юрий навалился на рукоятку реверса, перевел на задний ход. Опасный ледяной «кулак» медленно пополз вдоль борта к носу.

Еще одна отсрочка!

Но не утихает тревога: вдруг разошлась обшивка, и вода, страшная и всесильная сейчас вода, уже просачивается внутрь?

— Саня! Бегом в центральный кубрик. Послушай воду…

В кубрике испуганная спросонья кокша:

— Что случилось?

— Льдом затерло, к берегу сносит.

— Беда-то какая! Так и до греха недолго…

Успокоить бы, пустяки, мол. Так нет, напустил на себя:

— Да, дело серьезное.

Шарит Саня фонариком вдоль бортовой стенки. Прильнул ухом — слушает: не булькнет ли где, не плеснет ли вода. Плохо слышно. Трещат продольные и поперечные крепления. Стонет весь корпус, словно протяжно охает от тяжелой боли.

А как трюм проверить? Он полон мешков с мукой: не увидишь, что там внизу. Да и крышки закрыты наглухо. Контрольный тросик протянут сквозь ушки, запломбирован. А если посмотреть на шкалу, нанесенную на борту краской, проверить: не изменяется ли осадка? Выскочил Саня снова на палубу под липкий снег. А там уже Анатолий перегнулся через леер к близкому льду, смотрит на деления… Пока все в порядке.

Снег шел такой же густой и липкий, но ветер поутих чуть-чуть. Юрий расставил людей: на носу, на корме, по обоим бортам — везде по одному. Чуть что, они крикнут, доложат обстановку, Саня подхватит и передаст капитану. У всех стало поспокойней на душе.

Поднялся из машинного отделения Виктор. Как всегда невозмутимый, с ухмылочкой. Умеет тревогу прятать — не прошла, знать, даром служба в военном флоте.

— Порядочек, кэп. Мой старик дизель не подведет. Напоен, и смазан, и к бою готов. Девяносто процентов гарантии. Дал бы и сто, да лично я считаю: такой гарантии не существует…

Юрий улыбнулся — первый раз за эти часы — махнул рукой:

— Ну, пошел, говорун…

А Виктора теперь, раз уж он заговорил, остановить не так просто. Закатил в уголок рубки круглый табурет и пошел рассуждать: