Мятежный дальнобойщик

— Да? — Лев попытался приподняться на подушках, и тут же спинка его кровати приподнялась, помогая занять полусидячее положение.

Теперь предстояло выяснить, сколько же времени он тут находится, и понять, что за это время могло произойти. Станислав и Петр не бездействовали, это ясно. Но что сделано, где Морозов, которого отослал в Рязань?

— Лев Иванович, так как вы себя чувствуете? — снова спросила врач и взяла пациента за запястье, профессионально нащупав пальцами пульсирующую вену. — Ну, пульс хороший, слабости, очевидно, большой нет. Мы вас прокапали, а дурнота сохранилась, нет ли позывов к рвоте?

— Вот зачем вы упомянули? — поморщился Лев, сразу же почувствовав, что позывы есть. И боль в сгибе локтя от торчащей там иглы и от яркого света, отражающегося в кафельной плитке на стерильных стенах. — Если не думать об этом, то вполне терпимо. Сколько я у вас тут лежу?

— Чуть больше суток. Там за дверью к вам посетители, ваши коллеги. Я даже не знаю, стоит ли пускать их.

— Давайте, давайте, — ворчливо велел Гуров, удобнее укладываясь на подушке и старясь скрыть, что он при этом морщится. — Ничего со мной страшного не случилось. Подумаешь, надышался немного.

В палату вошел улыбающийся Крячко, за ним следовал капитан Морозов с папкой под мышкой. Крячко широко расставил руки и обхватил лежащего друга вместе с кроватью.

— Вот он, наш герой! — с довольным видом громогласно возвестил Стас. — Вот он, спаситель женщин и детей!

— Каких женщин и детей? — подозрительно покосился на него Гуров.

— Это Станислав Васильевич шутит, — объяснил Морозов, пододвигая стул и усаживаясь неподалеку от кровати. — Он со вчерашнего дня все не может никак остановиться, понося Красовского последними словами, включая «дитя малое» и «баба».

— Ладно, обошлось, и хорошо, — махнул Лев рукой. — Что у нас есть нового и срочного?

— Новое есть по этой ловушке, куда тебя заманил Режиссер, — ответил Крячко. — Вас там элементарно захлопнули, как мышей в мышеловке. Не представляю, как ты догадался расчистить вытяжное отверстие? Еще бы 5—10 минут, и врачам было бы с вами сложно. Так вот, дверь там подперли ломиком, хоть ты, Лева, удачно заклинил язычок замка. Эксперты поколдовали с дверью и сказали, что ломик примерили к двери заранее, даже ямку в дверном полотне выбили, чтобы он не выскочил, когда вы будете изнутри барабанить. Хорошо подготовился парень, но мы полагаем, что без помощников не обошлось. Скорее всего, кто-то из рабочих, занятых на ремонте подземного перехода.

— Слишком просто, — возразил Гуров. — Он доказал, что не дурак. И он мог предположить, что мы вычислим помощника. Зачем ему это?

Крячко вздохнул и неопределенно пожал плечами. Морозов посмотрел на него, подождал немного и решил ответить за Стаса:

— Мы уже имеем представление зачем. Точнее, догадываемся. Сегодня утром не вышел на работу некий Гарик Аспарян, разнорабочий из бригады отделочников. В прошлом судимый за распространение и хранение наркотиков.

— Значит, вы думаете, что помощника Режиссер убрал?

— Да, есть такое мнение. Ребята из МУРа работают по связям Аспаряна, думаю, через пару дней у нас будет полная картинка последних дней его жизни и его связей.

— Хорошо. Еще что есть?

Крячко повернулся к Морозову и кивнул головой, разрешая докладывать. Капитан открыл свою папку и, переложив пару листов бумаги, снова заговорил:

— В Рязани я нашел этот эстрадный театр «Миражи», администратор которого подавал заявление в полицию по поводу кражи из гримерки. Кража была со взломом, никто не пытался подобрать ключ, и никто не пользовался самодельным ключом или отмычкой. Дверь была тупо взломана. Это по показаниям свидетелей. Обнаружила взлом костюмерша, она позвала сотрудника службы безопасности, а он администратора. Ну, и еще пару актеров. Все объяснения по этому поводу с их полными данными есть.

— Похищенное соответствует списку, который мы взяли в УВД в Щербинке?

— Да, конечно. У них в театре ксерокопия того списка за подписью администратора. Я показал фотографии костюма, в котором нашли убитую Штыреву, и они его опознали. С париком и бородой сложнее, но костюмер рассказала об особенностях парика, у него на внутренней стороне есть повреждение армирующей сетки как раз как на том, что вы нашли в ящике, где лежало тело Левкина.

— Ну что же, — пробормотал Гуров, — по крайней мере, мы знаем, что реквизит украден в ближнем Подмосковье и у кого украден. Выходит, к убийству заранее готовились, и весьма тщательно.

— Лев Иванович, — перебил полковника Морозов, переглянувшись с Крячко. — Это еще не все. Они вора видели.

— Есть словесный портрет? — вскинулся Гуров, забыв про тошноту.

— Я предъявил двум свидетелям фотографии наших пятерых подозреваемых. Они опознали Горобца. На восемьдесят процентов.

— Так, — нахмурился Лев и почесал бровь. — Час от часу не легче. Эдак мы до «зомби апокалипсиса» докатимся. Живые мертвецы по улицам ходят и кражи совершают. Ну-ка, давай, Костя, все подробно.

— Если подробно, то один из актеров видел человека, похожего на Горобца, когда тот крутился возле костюмерной и даже пробовал ее открыть, дергал за ручку. Правда, тогда она была заперта. Он спросил, что ему здесь надо, а тот ответил, что ищет туалет и якобы ему указали сюда. Второй его видела уборщица в тот момент, когда он убегал сразу после того, как выпрыгнул в окно. Точнее, она не видела самого прыжка, потому что он выбежал из-за угла, где было окно. Это я предположил, что он выпрыгнул.

— Хорошо, а есть кто-то, кто видел, как этот псевдо-Горобец залезал в окно, выпрыгивал оттуда?

— Таких свидетелей нет, — отрицательно покачал головой Морозов.

— Хорошо, — снова откинулся на подушку Лев, — почему ты говоришь, что Горобца опознали на восемьдесят процентов?

— Они сказали, что он похож, но на фото он несколько полноват по сравнению с тем, кого видели они. Этот вор был заметно худее.

Гуров молчал и смотрел в потолок. Морозов терпеливо поглядывал на знаменитого сыщика и тискал в руках свою папку, Крячко расхаживал по палате, рассматривая оборудование и обстановку. Потом подошел к окну и стал смотреть во двор больницы, что-то тихонько бормоча или напевая. Наконец Гуров протянул руку к тумбочке, достал оттуда свой мобильник и набрал номер Орлова:

— Здорово, Петр!

— О, больной наш очнулся! Здорово! Как себя чувствуешь?

— Нормально, не в этом дело! — отмахнулся Лев. — Слушай, ты вечером у себя будешь?

— Тихо, тихо, Лева! — повысил голос генерал. — Ты куда собрался? Твое дело лежать, лечиться и мозгами шевелить. Станислав с Морозовым все без тебя сделают, что ты, в самом деле…

— Петр, это серьезно! Мне надо с тобой поговорить.

— Говори, кто тебе не дает?

— Не по телефону. Это не телефонный разговор, мне придется тебя убеждать, а ты будешь возражать. По телефону не получится.

— Да-а? — удивился Орлов. — И в чем это таком ты собрался меня убеждать, если знаешь заведомо, что я буду возражать и сопротивляться?

— Ты согласишься, потому что ты опер. Ты опытный и умный опер.

— Вот только не надо этого, — хмыкнул генерал. — Я подумаю, может, сам к тебе подскочу завтра.

— Сегодня, Петр, — отрезал Гуров. — Не сможешь ты, тогда приеду я. Я вполне нормально себя чувствую, почти сутки в меня вливали какую-то гадость, и почти сутки я спал.

— М-да, — вздохнул Орлов. — Чем бы мне таким надышаться, чтобы спокойно поспать сутки и начальство само уговаривало бы меня поспать еще пару суток. Не посоветуешь?

Гуров промолчал, пропуская мимо ушей слова старого друга. Он знал, что Орлов согласится, потому что Орлов хорошо и очень давно знал Льва Ивановича Гурова. И если Лев Иванович Гуров говорил, что надо, значит, действительно надо и с этим стоит считаться.

— Черт бы тебя побрал, Гуров, — буркнул генерал. — С врачами договариваться будешь сам, я тебе в этом не помощник. Я освобожусь часиков в восемь вечера, так что милости прошу.

— Спасибо, — засмеялся Лев и тут же закашлялся.

— Господи, — послышалось в трубке, — он еще куда-то собрался, а сам без соплей пять минут не может.

Продолжая улыбаться, Лев положил трубку на тумбочку возле кровати и посмотрел на своих помощников. Крячко подошел и облокотился на спинку кровати. Морозов достал авторучку и приготовился записывать…

Орлов слушал Гурова, откинувшись в своем рабочем кресле и наблюдая, как сыщик то и дело промокает салфеткой испарину на бледном лице. А ведь прикажи ему отправляться лечиться, снова вернуться на больничную койку — ни за что не пойдет, еще и обидится на друга. В этом весь Гуров, для него дело важнее всех этих мелочей. Даже состояние здоровья для него сейчас мелочь, когда вот-вот появилась в деле ниточка, когда появился шанс за нее ухватиться и потянуть, разматывая весь клубок преступления. Генерал Орлов за свою жизнь повидал немало трудоголиков и просто увлеченных своей работой людей. Но всех их отличало, как правило, неумение отделить жизнь от работы. А вот Гуров умел. Он отдавался работе сполна, не щадил себя, и в то же время жена не ощущала себя брошенной, одинокой. Умел Лев Иванович находить время для нее и окружать вниманием — когда словом, когда поступком, приятным сюрпризом. И Маша всегда знала, что и на работе, в трудные минуты он все равно помнит о ней.

— Ты Марии когда звонил? — поинтересовался Орлов.

— Что? Маше? — Гуров даже не удивился, к таким вопросам он готов всегда, потому что Маша у него всегда на первом месте. И работа на первом месте, и Маша. И они не делят это место, не толкаются локтями и не ворчат друг на друга. Они уживаются, относясь друг к другу с пониманием. — Утром звонил. Проснулся и сразу позвонил. Ну, не совсем сразу, а как только Станислав с Морозвым ушли.

— И как ты ей объяснил, что не ночевал дома?

— А она не знает, — с многозначительным нажимом в голосе ответил Лев. — А утром я ей сказал, что было много работы, пришел поздно и ты разрешил мне немного отоспаться.

— Ладно-ладно, — засмеялся Орлов. — Если что, я тебя прикрою. Не хватало еще ей узнать про твои приключения. Лишь бы Красовский не проболтался.

— Красовский толком ничего не помнит. Мы лежали в соседних палатах, и он не знает, что меня привезли вместе с ним в больницу. Он думает, что я появился в переходе вовремя и просто спас его. А подробностей у него в памяти не осталось. Ну, может, так, в виде бреда какого-то. Впечатлительный он очень.

— Ладно. Все, что Морозов привез из Рязани, я знаю, мне Станислав рассказывал. Так что ты предполагаешь дальше?

— Эксгумацию тела Горобца.

— Ну, ты загнул! С такими доказательствами мы не получим санкции.

— Надо убедить, включить административный ресурс. Ты, Петр, пойми, что косвенно Горобец всплывает у нас не раз и не два. Он незримо стоит за всем этим, его психологический портрет как на ладони. Это его стиль, это подход, его мышление.

— Подожди, Лева! Какие у тебя есть основания полагать, что в могиле не Горобец? Я все понимаю, пусть преступления совершаются в стиле Горобца, пусть у него есть серьезные основания тебя ненавидеть, пусть у него больная фантазия, каких мы давно не встречали у уголовников. Все допускаю, но давай взглянем с тобой на это дело с другой стороны. Какие у тебя есть основания полагать, что Горобец не умер? Его освободили с онкологическим диагнозом, причем на скверной стадии. Это есть в документах. Второе, он и умер примерно через пару месяцев. И опять же, результаты вскрытия показали, что умер от рака. Где у нас тут лазейка для твоей теории, а?

— Она в той могиле, где лежит тело, — спокойно ответил Гуров, как будто и не слышал всей этой длинной тирады своего шефа. — И потом, Петр, у трех подозреваемых железное алиби. Нет алиби только у двух — у Горобца и Магомедова.

— Ну, ты даешь! Смерть человека для тебя уже не алиби!

— Горобца опознали в Щербинке во время кражи. Очевидцы подписались под этим фактом. Это уже основание усомниться в том, что он действительно умер. Тела Магомедова никто больше не видел, и это основание предполагать, что он мог и не погибнуть, а лишь затаиться. И сейчас воспылал жаждой мщения.

— Охо-хо-хо! — Орлов поднялся из-за стола, прошелся по кабинету. Постоял у окна, глядя на улицу, потом повернулся к Гурову и, потирая затылок произнес:

— Если бы я не знал тебя тысячу лет, если бы не работал с тобой вместе тысячу лет… М-да, твоя интуиция не раз помогала нам в самых сложных случаях, хочу надеяться, что не подводит и сейчас. Но ты хоть предполагаешь, кто лежит в могиле, скажем, вместо Горобца? И как можно было провернуть это дело с чужим трупом?

— А я и не говорю, что в могиле не Горобец, — неожиданно сказал Гуров. — Я хочу быть уверенным на сто процентов, что там другой человек или, наоборот, что там именно Горобец. Дальше без этой информации мы просто не продвинемся. А насчет того, как можно было провернуть то дело с чужим трупом, окажись он в могиле, я не знаю. Морозов сейчас как раз раскапывает это дело полугодовой давности. Может, что-то и прояснится.

Та часть кладбища, где был похоронен Горобец, считалась последним прибежищем малоимущих. Здесь хоронили одиноких стариков, но почему-то именно эта часть кладбища была самой посещаемой. Среди ухоженных могил в мраморе почти никогда не появлялись люди. Кажется, что эти могилы старались обходить то ли из боязни, что вот-вот прибегут охранники в черных костюмах и прогонят представителя нежелательных слоев населения, которых усопший и при жизни не жаловал. А может, просто не было там знакомых у тех, кто бродил с палочкой между могилками и, часто уставая, присаживался на лавочку, скорбно глядя на потемневшие фотографии и облупившиеся памятники. Одинокие при жизни, они искали таких же одиноких, а может, уже примерялись и к тому, что скоро и их фамилия и фотография вот так же появятся на скромном памятнике.

Гуров предложил провести процедуру эксгумации рано утром, пока на кладбище нет посторонних, да и работников тоже. К пяти утра заместитель директора кладбища с четырьмя рабочими ждали полицейских у могилы Горобца. Микроавтобус не смог подъехать близко, и Гурову со своими помощниками, криминалистом и судмедэкспертом пришлось пробираться между оградками.

— Здесь? — для порядка спросил Гуров, пожимая руку работнику кладбища и подходя к могиле. — Однако и ограда, и памятник! Я думал, что Горобец был одиноким, и хоронили его на пособие от государства.

— Так и есть, — подтвердил работник кладбища и, кивнув на Морозова, добавил: — Я вчера вашему коллеге рассказывал, что похоронили этого человека по минимальной цене. Холмик и табличка пластмассовая на проволочной ножке. А спустя месяц пришел какой-то человек, поговорил с нашими мужиками, я имею в виду рабочих, денег им заплатил, вот они и постарались. Из старых оград собрали вот эту, памятник ржавый восстановили, проварили, покрасили и установили. И раз в месяц порядок наводят.

— Среди этих рабочих, — Гуров показал на присутствующих, — есть кто-то, к кому подходил тот знакомый Горобца и заплатил деньги?

— Есть, вон тот паренек. Эй, Сашка, иди сюда!

Худощавый парень лет двадцати двух подошел к ним и озабоченно посмотрел на полицейских в гражданской одежде, потом на своего начальника.

— Скажите, Александр, — без всяких предисловий спросил Гуров, — вы сможете опознать по фотографии того человека, который просил вас оборудовать могилу как положено и ухаживать за ней?

— Не знаю, — пожал плечами парень. — Обычный вроде. Мужик как мужик.

— Возраст у него какой примерно?

— Да… не знаю, как у вас, наверное.

— Или как у него? — Гуров показал на капитана Морозова, который был лет на двадцать моложе.

— Ну да. Или как у него.

— Так сколько бы лет ты ему дал на вид?

— Лет сорок. Или пятьдесят.

— М-да, — покачал головой стоявший рядом Крячко. — Парень, похоже, не очень разбирается в возрасте людей. А опиши его внешность — худой, средний, плотный, толстый?

— Да средний.

— А рост?

— Рост у него… — Парень явно был в замешательстве. — Даже не знаю…

— Как у меня? — нетерпеливо спросил Лев, затем взял за локоть одного из рабочих, который был на голову ниже его, и подтащил к себе. — Или как у него? А может, как у вашего начальника?

— Да… я же сидел, когда он к нам пришел. Мы в раздевалке нашей выпивали. Холодно было тогда. Я и разглядеть его не успел. Темно у нас было.

— Темно было потому, что они свет не включали, — пояснил недобрым тоном начальник. — Они так прячутся, когда пьют. Думают, что мы не догадываемся, что нам не слышно и не видно. Как дети! И выгоняем, и наказываем, а все равно.

— Кто еще видел этого человека? — продолжал спрашивать Гуров.

— Да никто. Со мной тогда Гешка был, он в соплю пьяный лежал. А Соколов уже ушел… на четвереньках.

— И больше этот человек не приходил?

— Не, он сказал, хотите подзаработать, вот вам бабла на год, но чтобы все по чести было. И оградка, и памятник. И чтобы за могилой следили. Я, говорит, буду приходить, проверять. Но я его больше не видел. А деньги мы с Лехой, напарником моим, поделили, вдвоем и ухаживаем.

— Хорошо, приступайте, — махнул Гуров рукой и отошел к Морозову: — Костя, сегодня же допроси всех рабочих, кто присутствовал в тот вечер, когда незнакомец приносил деньги и велел ухаживать за могилой. Вытряси из них все, начиная от внешности этого человека и кончая малейшими нюансами самого разговора. Не может быть, чтобы никто ничего не помнил.

Застучали лопаты по слежавшейся земле, металл скрежетал по изредка попадавшимся камням. Вот уже исчез просевший за несколько месяцев холмик на могиле. И чем глубже становилась ямка, тем больше нарастали физически ощущаемые напряжение и тревога. Какие бы обстоятельства ни заставляли вскрывать могилу человека, это всегда ощущается как нарушение покоя праха умершего, нарушение равновесия физического, эмоционального, нравственного. Сколько уже раз за свою жизнь Гурову приходилось присутствовать при эксгумации тел, и всегда он ощущал это. И всегда старался думать о необходимости, об ответственности перед живыми, о борьбе добра и зла в конечном итоге, в которой он участвовал. И все равно он очень не любил это мероприятие.

Рабочие уже спрыгнули в яму, которую пришлось выкапывать чуть шире, чем она была при захоронении. Они стояли по бокам от гроба и теперь не вонзали лопаты в землю, а скребли ими, очищая крышку. Вот уже послышались звуки, с которыми лопаты ударяются о прогнившую древесину. Заместитель директора кладбища сидел на корточках на краю ямы и давал рабочим советы. Оказалось, что он не впервые участвует во вскрытии могил и хорошо знает правила и особенности этого дела.

Крышку гроба удалось не повредить. С нее счистили остатки земли, и стало видно, что на древесине сохранились даже лохмотья красной материи, которой полгода назад был обит гроб. Это было хорошим признаком. Значит, грунт здесь сухой, и процесс гниения шел не так быстро. Рабочим разрешили вылезти и покурить. Они отошли в сторону и курили молча, глубокими затяжками, не глядя друг на друга. В воздухе повисла тяжелая тишина.