Вилли

— Пойдём, — сказал он. И только тут я увидел дверцу. Стеклянную дверцу, ведущую в сад.

Я так и не понял, как это могло быть. Во-первых, тут должен быть второй этаж. А во-вторых… Во-вторых, переулок Маятников был серым и неуютным местом, а этот сад был… Ну, прекрасен. Да, прямо такое слово подходит. В переулке было сумрачно и сыро, а тут светило мягкое солнце. Как это — погода другая?.. Садик был очень маленький — всего в несколько шагов, но тут росли яблоня, и маленький тонкий каштан, и шиповник, и цветы — такие разные, я не знал их названий… И пахло удивительно. И прямо от крыльца начиналась маленькая дорожка, и вела она…

Я не успел рассмотреть, что там с дорожкой. Потому что увидел велосипед. Ярко-рыжий велосипед, сияющий на солнце.

— Скучаешь? — спросил его мальчишка и легонько тронул за руль. — Смотри, кого я тебе привёл…

Мне почему-то не показалось странным, что этот длинный разговаривает с велосипедом. Я тоже смотрел на велосипед, а он, кажется, смотрел на меня. Я смотрел и улыбался, и мне казалось, что он улыбается тоже. И вдруг этот велосипед совершенно ясно сказал мне:

— Привет. Меня зовут Вилли.

— Вилли, — повторил я шёпотом и сел прямо на деревянные ступеньки. Понимаете, никогда прежде мне не встречались говорящие велосипеды!

— Ты его слышишь?! — обрадовался мальчишка в зелёном свитере. — Слышишь, слышишь!

— Конечно слышит, — заявил Вилли. — Скажешь тоже. Сразу видно. Эй, ты чего? Рот закрой, ворона залетит! Тебя как зовут вообще?

— Севка, — ответил я.

— Ну вот, Вилли, и нашёлся тебе новый хозяин, — произнёс мальчишка и как-то погрустнел. А потом повернулся ко мне: — Ты уж поосторожней с ним, ладно, Севка? Не гоняй особо…

— Ха, не гоняй, — засмеялся Вилли. — Кто бы говорил!

Я сидел и смотрел на них. И хлопал глазами как дурачок. Всё это было как-то очень не похоже на правду. Наконец я сказал, просто чтобы сказать что-нибудь:

— Так это твой велосипед?

— Нет, — ответил он. — Был мой. А теперь — твой. Понимаешь, ведь много людей здесь было. Никто не слышит. Приходилось отказывать. А я, знаешь, очень не люблю отказывать людям…

Тут я задал ещё один вопрос:

— Тогда кто такая Августина Блюм?

Он рассмеялся. И взъерошил волосы своими длинными тонкими пальцами — пожалуй, слишком тонкими для мальчишки. И сказал:

— Так ты ещё не понял! Августина Блюм — это я!

Августина Блюм

— А знаешь, я сначала принял тебя за мальчишку!

— Многие так думают, — пожала она плечом. — Но представь, что я нацеплю какое-нибудь платье! Или отращу длинные волосы. Скажи, кошмар?

Я попытался представить. Да, получалась какая-то нелепость.

Мы сидели на тёплых деревянных ступенях кухни. Втроём — Августина, Вилли и я. То есть, конечно, Вилли не сидел, но он был с нами, а это то же самое. Августина угощала меня своим печеньем, оно и правда было сумасшедше вкусным.

В общем, не так уж и плохо, что она девчонка. Правда, девчонка, которая печёт волшебное печенье с изюмом и корицей, — это куда обыкновенней, чем мальчишка. Но необычного в ней было и так хоть отбавляй. Взять хотя бы говорящий велосипед!

— Скажи, а как твоё имя будет полностью? — спросила вдруг она.

И откуда она знает?.. Никто раньше не спрашивал.

Севка и Севка. Моё полное имя мне велико, и я путаюсь в нём, как в папином пальто.

— Зачем тебе? Севка, и всё.

— Нет, скажи, — упрямо произнесла она.

— Ладно. Понимаешь… Мои родители. Всё дело в них. Папа решил, что раз у меня такая обычная фамилия, Воробьёв, значит, имя должно быть особенное. И ещё они с мамой очень любят старую музыку. И больше всего — одного композитора, мама постоянно слушает пластинку.

— Какого это — старого? Сто лет?

— Нет, намного, намного старше.

— Ну, не может быть. Тогда ведь не было пластинок!

Я задумался. Правда ведь, не было. Но это очень старая музыка, точно. Мама говорила, ей три сотни лет, хотя это даже невозможно представить.

— Я спрошу. Но этот композитор ходил в парике, как в старину. И у него было два имени.

— Целых два? Наверное, хороший композитор. Раз заслужил два имени.

— Я не знаю… Не знаю, почему два. — Я решил больше не тянуть и покончить с этим: — Но вот второе из них досталось мне. В общем, меня зовут Себастьян. И я совершенно в этом не виноват.

— Себастьян, — повторила Августина Блюм. — Какое красивое. Серебристое имя.

— Как это — серебристое? — не понял я.

— Похоже на серебристый колокольчик. Все имена цветные. Ты не знал?

— Нет…

— Се-бас-тьян, — повторила она тихонько, и моё имя впервые не показалось мне таким ужасным. — Можно я иногда буду звать тебя так?

— Как хочешь, — пожал я плечами. — А вот твоё имя — Августина, — оно какого цвета?

Я никак не думал, что она ответит. Но она сразу сказала:

— Оранжевое. Августина — жёлто-оранжевое, как осенние листья. И шуршит. Слышишь?

— Августина, — повторил я шёпотом. — И правда оранжевое! Красиво. Хорошо, что у тебя такое необычное имя. А Вилли? Какого он цвета? Тоже оранжевый? — спросил я. Наверное, потому, что сам Вилли был ярко-рыжим.

— Нет, имя Вилли — цвета неба. Цвета бесконечной свободы. Вилли! Слышишь — полетело…

Вилли смущённо хмыкнул, а потом спросил, чтобы перевести разговор:

— А Севка? Какого цвета, по-твоему?

— Севка — зелёное, — ответила она уверенно. — Зелёное, как трава.

* * *

Я выпил вторую чашку чая, но уходить не хотелось. Как-то странно будет — уйти и оставить её тут совсем одну.

— Скажи, а почему ты отдаёшь Вилли?

— Ну как же, — ответила она, — видишь? — И она вытянула вперёд свои длинные руки. Они высовывались из зелёных рукавов чуть не до локтя. Да и джинсы были ей коротки: из кроссовок торчали ноги в ярких полосатых носках.

— Ничего не могу с этим поделать, — объяснила она, — я слишком быстро расту. Мне прописывали специальные таблетки и даже уколы. Всё равно расту, будто кто тянет меня с неба за уши!.. И вот, видишь, я совершенно не помещаюсь на Вилли. Коленки цепляют руль. Ну и ему, конечно, тяжело…

— Да нормально. Скажешь тоже — тяжело. Богатырь нашёлся, — сказал Вилли. — Ты весишь почти ноль. Но коленки, конечно, — это да. Не погоняешь.

Я впервые видел человека, который переживает из-за своей вышины. Ведь мне всегда казалось: чем выше, тем лучше! Но на всякий случай я кивнул и спросил:

— И что же ты будешь делать дальше?

— Не знаю… Для начала придётся купить взрослый велосипед. Самый большой, какой есть в городе. А потом…

— Что — «потом»? — не понял я. — Так и будешь на нём ездить, на взрослом!

— Ты не понимаешь, — покачала она головой, — с моими темпами роста… Вот скажи, сколько тебе лет?

— Ну, десять, — честно ответил я и пожал плечами. С одной стороны, не так уж и много. С другой — многие принимают меня за первоклашку, так что пусть знает.

— Понятно, — хмыкнула она. — Десять.

А потом выпрямилась, вытянулась во весь свой рост и упёрлась лбом в раму над дверью. Чтобы зайти на кухню, ей приходилось наклонять голову.

— А мне — одиннадцать. Представляешь?!

Одиннадцать! Только тут до меня дошло. Она старше меня всего на год, а выше — ровно в два раза. Августина Блюм была просто великанской девочкой. Пожалуй, это не так уж прекрасно. Бедная, бедная Августина Блюм!

— Ещё года два поезжу, а потом — всё, никаких велосипедов. Не помещусь.

— А как же ты ходишь в школу? — спросил я. — Тебе, наверное, ужасно неудобно сидеть за обычной партой…

— Не хожу я ни в какую школу, — отмахнулась Августина Блюм. — Дел у меня других больше нет!

— Как это?! — поразился я.

— Ну чего мне эта школа… Все смотрят. Я там как жираф, как телевышка. И вообще… Уже сейчас на улице оборачиваются. Я это ненавижу. А дальше что будет?.. И знаешь, спокойно без всякой школы можно обойтись.

— А твои родители… Они что, разрешают тебе не ходить?

— Ну, по правде говоря, нет, — ответила она. — Но я их не очень-то спрашиваю. Их же всё равно никогда нет.

— Как это нет? — испугался я.

— Обыкновенно. На гастролях всё время. Они у меня актёры, — объяснила она.

— Ух ты! Настоящие актёры! — поразился я. — Вот здорово!

— Ничего не здорово, — отмахнулась она. — Всё ездят и ездят. Вот если бы в нашем городе был театр… А так — никогда их нет.

— Подожди, а как же ты? Ты с кем живёшь вообще?

— Ни с кем, — улыбнулась Августина. — Я люблю одна.

— Ничего себе — «одна»! — обиделся Вилли. — Скажешь тоже!

— Ну прости. Конечно, с тобой. Но теперь… Вот теперь буду одна, — вздохнула она.

Как это… Я совершенно не мог себе этого представить. Да, мой папа тоже часто уезжает на работу на неделю, иногда даже на месяц. И тогда мы с мамой остаёмся одни. Но с мамой же! А Августина — она ведь только выглядит большой, а на самом деле…

— Я вот что хотел спросить, — вмешался Вилли. — Мы что вообще, вот так и будем, да? Здесь торчать? Болтать, там, до вечера, да? Совсем уже! Поедем-то когда? А?

— Ой, да, — опомнилась Августина, — ты ведь давно ждёшь! Давай, Севка. Попробуй хотя бы.

Пришлось признаться, отступать-то некуда:

— Понимаешь… Понимаешь, я не умею.

— Не умеешь чего? — не поняла сначала Августина.

— Кататься… Не умею ездить на велосипеде, — объяснил я и отчаянно покраснел. — Понимаешь?

— Нет, — помотала она головой. — Тебе ведь целых десять лет. И ты не умеешь ездить?

— Ну, я не виноват, — стал оправдываться я. — У меня ведь никогда не было велосипеда.

— А, тогда извини, конечно. Но ты всё равно умеешь. Просто не пробовал.

— Ерунда, — поддержал её Вилли. — Этого нельзя не уметь.

— Не бойся, — подбодрила меня Августина, — это же Вилли! С ним не страшно.

Я положил руки на руль. Первый раз в жизни — на руль моего велосипеда.

И мы пошли на дорожку. Впереди — Августина. А за ней — мы с Вилли.