Вилли

Нина Дашевская

Вилли

Человек без велосипеда

У меня никогда не было велосипеда. Почему-то у всех был, а у меня нет. Я даже как-то и не хотел. Просто не думал, что у меня может быть велосипед.

— Знаешь, Севка, а давай поедем с тобой к морю, — сказала мама. То есть на самом деле она сказала: — Ешь аккуратно, не кроши.

Но мне неинтересно слушать такие скучные вещи. Поэтому я часто слышу совсем не то, что мне говорят.

— Давай скорее, в школу опоздаешь! — сказала мама.

— Ладно, — пробормотал я, — на море так на море. Я вообще-то не против.

Я совершенно не понимаю, как это — скорее. Я же не сижу просто так! Я ем. Потом — одеваюсь. Потом — иду. Тороплюсь, между прочим. И всегда опаздываю, ровно на одну минуту. Всегда её не хватает, последней! А всё потому, что у меня такие короткие ноги. Вот если бы у меня был велосипед!..

По дороге я иногда натыкаюсь на огромную собаку грязно-белого цвета. Она лает на меня, и я долго жду, пока она перестанет. Но она не перестаёт. Приходится обходить по другой улице, а там путь длиннее.

Так что я опаздываю ещё из-за этой собаки. А достаётся почему-то всё равно мне.

Обычно я пытаюсь проскочить в класс незаметно. Просунуть нос в дверь и, когда Анна Сергеевна отвернётся, проскользнуть по стенке на свою последнюю парту. Но она всегда замечает. Всегда!

— Сколько можно, Воробьёв! — говорит она своим великанским голосом, который достался ей в наследство от дедушки. Потому что сама она маленькая, а голос — ого-го! Думаю, от дедушки; и ещё думаю, что дедушка этот был великан.

— Неужели нельзя выйти из дому раньше? — громыхает она. — Почему я никогда не опаздываю?!

И правда, почему? Может, это тоже в наследство достаётся? Неопаздывание. Например, ей досталось от бабушки. Может, её бабушка работала машинистом поезда. Машинисту нужно быть точным. Хотя… Хотя нет, поезда часто опаздывают. Значит, неопаздывание от дедушки-великана досталось, вместе с голосом. Дедушка, конечно, всегда успевал к этому поезду. Там они с бабушкой и познакомились. Как, интересно, он помещался в вагоне?.. Наверное, сверху ехал. Верхом.

— Воробьёв! Ещё улыбаешься!

…Какое всё-таки это ужасное место — школа. Человеку там улыбаться почему-то запрещено. Улыбнулся — и привет, дневник на стол!

— А вы знаете, — сказал Марк со второй парты, — что одна улыбка продлевает жизнь человеку на четырнадцать минут. В среднем.

И все заулыбались, и Анна Сергеевна тоже. Так что в школе иногда бывает и хорошее.

А потом ко мне подошёл Комарик. И тихонько спросил:

— Севк… У тебя ручки нет запасной?

Ну, я дал ему, конечно, ручку. Маленький Комарик, самый маленький в классе. Ничего в этом не было такого особенного, просто ко мне никто никогда не подходит. А он подошёл.

А потом зато школа кончилась. И я снова стал совершенно свободен, стоял и смотрел на велосипеды, пристёгнутые возле школы. Не думал — вот бы мне такой! — нет. Просто смотрел. И Комарик со мной. У него тоже не было велосипеда.

Вышел Генка, длинный, носатый, со своей противной чёлкой. Лихо сел на велосипед — у него особенный, с миллионом скоростей — и поехал прямо на Комарика. Он, конечно, думал — Комарик отойдёт. А Комарик задумался (он вообще иногда задумывается), и Генка наехал на него, толкнул колесом. Комарик упал.

— Ты что делаешь! — заорал я на него. — Ну-ка извинись, быстро!

— Ещё чего, — хмыкнул Генка. Но моя шпага с шумом рассекла воздух прямо у его острого подбородка.

— Просите прощения, сэр, или вы пожалеете!

Генка скосил глаза на кончик моей шпаги.

Потом посмотрел мне в глаза. И понял, что со мной шутки плохи…

На самом деле, конечно, ничего он не понял. Он даже не оглянулся и был уже далеко. Всё потому, что… Если честно, на самом деле я ничего не сказал. И уж конечно, никакой шпаги у меня не было.

Комарик поднялся, как-то беспомощно посмотрел на меня и заковылял, прихрамывая, подальше отсюда. Я хотел за ним пойти… Но почему-то не пошёл.

В общем-то, он сам виноват.

Мог бы и отскочить как-нибудь.

Какое-то противное всё же осталось чувство. Из-за Коли этого. На самом деле ведь он Коля, Коля Марченко. Сокращённо как раз и выходит — Ко-Мар. И чего он там стоял? Обидно: уроки закончились, а чувство противное. И я пошёл домой через парк, чтобы отвлечься. Правда, парк не совсем в той стороне, где мой дом, — даже, можно сказать, совсем в противоположной. Но я же не виноват, что парк так неудобно расположен. Зато там каштаны. А по дороге к моему дому каштанов нет.

Объявление

Я сел на скамейку и достал бутерброды. Они были ужасно вкусные. Багет, нарезанный вдоль, пополам, а внутри — сыр и помидоры. Ещё был какой-то укроп, но я его выбросил. Терпеть не могу укроп. Когда мама наконец это поймёт? Ну вот, сидел я и ел бутерброды. А они были, кстати, в газету завёрнуты. И я, пока ел, читал эту самую газету. Я всегда, когда вижу буквы, — читаю, не могу остановиться, так у меня зрение устроено. И вдруг я увидел — краем глаза — то, чего не могло быть. Вообще.

«Отдам велосипед в хорошие руки…»

Налетел ветер, подхватил газету. Я вскочил и побежал её догонять, но она летела всё дальше и дальше, пока я не бросился на неё, как вратарь на мяч. И упал в грязь коленками. В жирную грязь, на которой чётко отпечатались велосипедные следы. А теперь ещё и мои коленки. И локти. И, собственно, весь я. Но бутерброд я спас.

А главное — в другой руке у меня была газета. Да, я не ошибся. Там было написано именно так:

«Отдам велосипед в хорошие руки. Обращаться: переулок Маятников, дом 15. Спросить Августину Блюм».

Августина Блюм? Вот странное имя, подумал я и хмыкнул про себя: кто бы говорил. У меня тоже имя так себе. Не скажу какое, я его не люблю. С другой стороны, разве может человек с обыкновенным именем отдавать даром велосипед? Да ещё в хорошие руки, словно щенка?

Августина Блюм. Значит, это девчоночий велосипед, в розовый цветочек. Хотя нет, какая девчонка отдаст свой велосипед!.. Может, это её мама? Но мамы обычно не отдают велосипедов просто так. Они стараются хотя бы обменять их на что-то скучно-полезное. Скажем, на новый школьный костюм. Или на швейную машинку. Или, скажем, на пианино. Вот ужас-то — обменять живой велосипед на пианино!.. Нет, нет, вот моя мама никогда бы такого не сделала. Это могут одни сумасшедшие, вроде этой Августины Блюм.

Вряд ли она чья-то мама. Скорее всего, Августина — выжившая из ума старушка. Она откопала в своей кладовке старый велосипед с погнутой рамой и без колеса и теперь хочет избавиться от этого хлама. Ведь на его место можно поставить прекрасный стеллаж с банками. Все старушки очень любят банки — с вареньем из апельсиновой кожуры и маринованными артишоками.

Стоп: где она взяла артишоки в наших краях? Я вот за свои десять лет жизни не видел ни одного артишока. Нет, она точно сумасшедшая. И ходит наверняка в мужской шляпе, в котелке, — я видел такую старушенцию на картинке в одной книжке.

Но вы ведь не думаете, что я испугался какого-то там котелка! Конечно нет. Я доел бутерброд и попытался отряхнуть брюки. Бесполезное занятие, но ничего не поделаешь — воспитание! Не могу же я идти к неизвестной Августине Блюм, даже не попытавшись привести себя в порядок! А потом я сразу же отправился в путь.

Сначала я бродил по городу наугад, надеясь, что ноги сами вынесут меня в переулок Маятников. Но так получилось, что я не только не нашёл неизвестный переулок, но и потерял все известные. Короче говоря, я заблудился.

Не думайте только, что я испугался. Не такой я человек. Главное — не поддаваться панике. Я стал вспоминать, что делают в таких случаях путешественники: они ориентируются по солнцу. Правда, никакого солнца на небе не было — и хорошо, потому что мне пришлось бы вспоминать, как это они там ориентируются. А я совершенно этого не помню. Тогда я попытался найти север по деревьям или муравейникам. Но муравейников, как назло, не было рядом. А вот деревья — пожалуйста! С какой стороны мох — там и север. Мха опять никакого не было, зато на ветке висел пакет. Зацепился и висел, и ветер надувал его, как парус. И на нём было написано: «Спасибо за покупку, счастливого пути!»

Я посчитал, что это хороший знак. Даже лучше, чем север. Потому что знать, где север, полезно, вне всяких сомнений. Но я всё никак не мог сообразить, чем мне это может помочь. Так что я пошёл туда, куда указывал мне пакет, — то есть по направлению ветра. Тем более что туда же двигался караван верблюдов. Верблюды шли неспешно, раскачиваясь, и между горбов у них висели тюки с товарами…

То есть на самом деле в ту сторону шли целых четыре человека, друг за другом. А если четыре человека куда-то идут, то ведь не может быть, чтобы там было совершенно бесполезное место!

И я не ошибся. Потому что всего через несколько минут я вышел к книжному магазину.

А дальше уже было дело техники. Я зашёл в магазин и смело сказал:

— Здравствуйте! Скажите, а где у вас тут книги по географии?..

Конечно, в любой книге по географии найдётся сто способов найти дорогу в диком безлюдном месте. В любой, в первой попавшейся! Сейчас, сейчас найду…

И тут я увидел карту нашего города. Согласитесь, это гораздо полезнее, чем искать север по муравьям.

— Молодой человек интересуется картами? — спросил продавец.

Я сначала огляделся, а потом сообразил, что молодой человек — это я!

— Да, очень интересуюсь, — сказал я.

— И я тоже чрезвычайно люблю карты! — обрадовался продавец. — Смотрите, эта не очень подробная, но для юного путешественника вполне достаточно… Вот, видите — вокзал, центральная площадь… А здесь находится мой магазин. — И он с гордостью ткнул пальцем в нужное место. Я вздохнул с облегчением: вот, оказывается, я где! Как далеко меня занесло… — Но если вам нужна более подробная информация, то могу предложить…

— Мне нужен переулок Маятников, — сказал я твёрдо.

— Маятников? Чрезвычайно странное название, — удивился продавец. — Никогда не слышал. Вы, молодой человек, не ошиблись?

Тогда я показал ему газету, и он сразу всё понял.

— Чрезвычайно интересно. Никогда не встречал таких объявлений… В хорошие руки… Чрезвычайно, чрезвычайно интересно… Если только это не шутка… Но… Августина Блюм! Нет, такое не выдумаешь…

И мы вместе стали искать переулок Маятников сначала на простой карте, потом — на подробной, потом — на самой подробной…

— Нет. — Он пожал плечами. — Чрезвычайно жаль… Хотя погодите. — Он полез на стеллаж и достал оттуда старую пыльную коробку. Продавец книг сдул с неё пыль и сказал: — Вот, это старая карта, но… Может, это очень старое название?

В коробке оказалась пожелтевшая карта, протёртая на сгибах. На ней были какие-то пометки чернилами. И на этой древней карте я сразу увидел то, что нужно.

— Вот он, — сказал я. — Переулок Маятников.

— Точно, — удивился продавец. — Смотри-ка, совсем рядом! Перейти через мост, и…

— Сколько стоит карта? — спросил я. Не хотелось сразу говорить ему, что у меня нет денег.

— Она не продаётся, — ответил продавец и бережно сложил карту обратно в коробку. — Запомнил дорогу? Через мост и направо!

— Спасибо, — сказал я и добавил: — Чрезвычайно большое спасибо!

— Удачи, — ответил он. И помахал мне рукой. На мосту я оглянулся. И увидел, что он стоит в дверях своего магазина и смотрит мне вслед.

В переулке Маятников

Честно говоря, переулок Маятников оказался не больно-то уютным местечком. С одной стороны тянулся бесконечный бетонный забор, а с другой — ржавые гаражи. Между гаражами и каким-то жутким зданием с окнами-щёлочками был втиснут один-единственный дом из серого кирпича. На нём был мелом написан номер — 15. Странно, почему 15? Если рядом ни первого, ни четырнадцатого…

Не похоже, чтобы в таком месте даром отдавали велосипед. Я чуть не сбежал. Но на железной двери вместо обычного звонка висел колокольчик с толстым витым шнуром когда-то зелёного цвета.

Посреди серой улицы этот цвет, хоть и бывший зелёный, был как светлячок. Поэтому я собрался с духом и дёрнул за шнурок.

— Динь, — сказал колокольчик совсем негромко. И почти сразу дверь открылась.

Передо мной стоял очень длинный мальчишка-старшеклассник. Рукава зелёного свитера были ему коротки, смешно торчали тонкие руки. Я сначала и увидел только руки и свитер, а потом поднял глаза и разглядел всё остальное. Вздёрнутый независимый нос, серые глаза и короткие, торчащие во все стороны светлые волосы.

— Привет, — сказал я. Он хмуро кивнул в ответ, вроде: чего надо?

— Здесь живёт Августина Блюм? — спросил я.

Он неопределённо хмыкнул и кивнул, приглашая внутрь.

— Я по объявлению, — поспешил добавить я. — Вот.

И достал из кармана сложенный вчетверо газетный лист.

— А, вот оно что, — обрадовался мальчишка. — Тогда пойдём сразу к нему!

У него оказался неожиданно высокий голос.

К кому это — «к нему»? Августина Блюм — женское имя. Точно. Я совершенно растерялся.

Он повёл меня по тёмной лестнице, потом — по какому-то коридору, и вдруг мы оказались на славной чистенькой кухне. Зачем — на кухню? Что у него, тут велосипед хранится?..

Нет, не похоже… Но зато ужасно I пахло печеньем.

— А, чёрт, чуть не сгорело! — выругался он и выключил духовку.

Потом схватил полотенце и достал противень. Если бы вы видели, какое там было печенье!

— Скорей, скорей подставь что-нибудь! — крикнул он. Я увидел хлебную доску, положил на стол — и он бросил на неё противень.

— Ух, горячо! — Он дул на пальцы, а мне ужасно захотелось попробовать этого печенья. Оно было с изюмом и пахло корицей. Но он не предложил, а просить мне не захотелось.

Наверняка печенье испекла Августина Блюм. А этот длинный, наверное, её внук. И она его оставила следить за печеньем. И он забыл, почти прозевал — у нас с мамой так было!