Колобок

- Волк, волк! - осадила лиса. - Волк, тебя заносит, ты путаешь семиотику, не надо мешать семиотические ряды.

- Да это описка, я перепутал всего одну букву, не придирайся. Ну, существа, а не вещества - это не важно. Все равно этим никто не пользуется.

- Ты лучше продолжи объяснение псевдодвоицы.

- Хорошо. Можно сказать с долей допущения, что Абсолютное существо состоит из потенциальных Адамов, или скажем, монад, монад-лимонад...

- Не балуйся, волк, ты нарушаешь правила игры, - лисе не терпелось услышать стройные логические схемы, очаровательно завязанные в красивые узлы, она очень любила хитросплетения и особенно ей нравилось это в исполнении зубоскала волка. Она была не против его отступлений, но часто он в них запутывался и рвал всю тонкую вязь построений дивных рисунков раскрепощенного, и надо сказать, сытого ума.

- Ну тебя, лиса, все просто: в абсолютном существе пребывают потенции всех существ. Их можно вынимать оттуда, актуализировать и сочетать в различнейших сочетаниях: волко-лиса, например, или волко-медведе-лиса. Если в первом случае, мы имеем дело с бинаром, а во втором, с триадой, то само собой разумеется, что могут существовать и кватернеры и невесть какие сложные сочетания - интегральные зоопарки на девятьсот девяносто девять посадочных мест...

- Это ГУЛАГ?

- Нет, это аэропорт.

- “Аэропорт” - роман? Я не могу вспомнить, кто его написал.

- Я, когда был человеком. Впрочем, не надо посадочных мест, очень много, лиса, лишних ассоциаций. Изберем, лучше, термин зверо-коек. Скажи, приятнее: зверо-койки звучат, как кое-как.

- Ну, продолжай.

- А что продолжать. В целом я все сказал: волк - одна зверо-койка, медведь - другая зверо-койка, лиса - третья и так далее. Зови дизайнера и пусть его сочетает. Древние сопрягали органически и получались кентавры, сирины, серены, русалки; в грядущем будут сопрягать математически и появятся телефоны, телетайпы, телевидение, загадкой станет телекинез, тело вытеснит плоть, плоть вытеснит дух. Дух вон, я устал, лиса. Ты же знаешь, все во всем. И нет ничего, кроме ВСЕГО.

- Негодяй! Это не честно! Так не поступают настоящие мужчины. Ты уже второй раз лишил меня оргазма! - лицемерно вспылила лиса, хотя и не без некоторой искренности.

- Я тебе отомстил, чтобы не перебивала. Не будет тебе стройных логических умозаключений с дивной семантической аранжировкой. Никогда не прерывай мужчину.

- Я исправлюсь, - обещала лиса.

- Ты мне отдашь зайцем, - постановил волк.

- Ладно, - кротко ответила лиса, а про себя подумала:

“Подождешь”.

Зрелость волка сбалансировала глубокий аналитизм его ума с исподволь выявлявшейся склонностью к созерцанию. Прежние его бурные исследования в области натуроведения как бы смягчились и сделали походку его сильной, степенной, преисполненной той уверенности в себе, какая присуща характерам, установившимся прочно из-за деятельно прожитой жизни. А если говорить об образе жизни, то никто из жителей леса не мог и подумать о том безразличии, какое нес в себе волк, когда выходил из своего логова на прогулку. Строго говоря, волк давно уже не жил - он прогуливался, и мир для него являлся обширным пестрым во всех смыслах и интригующим променадом.

Именно прогулка делала его сильным и, безусловно, неуязвимым. Он давно не выбирался из логова с целью добычи пропитания или самоутверждения. Жизненный опыт внятно ему показывал, что действительный образ жизни основан на правильном чередовании движения и покоя. Это было альфой и омегой жизнедеятельности. Именно в гармонии этих двух состояний рождалась внутренняя гармония, колыбель силы и неуязвимости.

Волк ни с кем не делился этой единственной реальной за всю его долгую суровую жизнь добычей. И потому все жители леса, видя его, видели прежде всего загадку, ту несказанную загадку, которую трудно вымолвить даже самому себе.

Загадка смотрела на них холодными чистыми глазами, которая не пугала и не ужасала даже, а парализовала, как сама судьба... Сильное крупное тело волка, медленно шествующего по своему пути, отличалось особой красотой, той красотой, которая складывается из серебристых отсветов на лоснящейся от избытка сил шкуре, из уже упомянутой гармонии, из неторопливой независимости, которая не была дарована даже медведю, хотя у него было больше прав, но там, где пыталась распорядиться жизнь, там распорядился по-своему волк. Именно он распорядился, разменяв некогда давным-давно безудержную ярость на холодную рассудительность, всучив медведю пустую и безумную эмоциональность. Медведю в результате подтасовки в волчьей игре теперь позволено было петь и кувыркаться, и он делал это с радостью, которая расцветает в сердце, волк же оставался магом даже тогда, когда смотрел на баловство безумца. Волк смотрел и ничего не ждал и уж тем более ничего не хотел, он просто был готов. Волчья ежемгновенная готовность поглотила и эмоции, и желания, и цели. Только неугасимая готовность наполняла волка и она же светилась в его прозрачных глазах. Это и парализовало все живое вокруг. Смотрящие в упор глаза волка не выдавали даже его безусловного ума - судьбе не за что было ухватиться и даже она отступала перед волком, когда он выбирался из своего логова на прогулку, которая была для волка не только способом организации времени, не только развлечением, и развлечением как раз в самой малой степени, но это был истинный труд - труд познания. Того настоящего познания, когда работает не ум и не сердце, и не память, и не что-либо в отдельности, но все в целом. То, что он легкомысленно называл для себя променадом, было безусловно активнейшим жизнеучастием. И хотя в его медленной, расслабленной походке не было ни малейшего повода к контактам, к тому беззаботному чириканью, с каким вылетают птенцы чтобы своим гвалтом заглушить собственный страх, тем не менее все живое, что скакало, сегало, летало и ползало, - все они знали о безотлагательной реакции волка, ибо он видел их. Он видел всех и все, что происходило рядом с ним. Он видел и никогда не рассеивался раздумиями, злобой или умилением, было уже сказано, что в нем, в волке, напрягалась только холодная готовность.

И когда он увидел колобка, в нем ничего не изменилось. Он отметил, что пути их пересекаются, и остановился. Колобок напомнил волку маленькую шаровую молнию, но если шаровая молния была сродни волку своей неумолимой холодностью, то колобок являл собою прямую противоположность. Пожалуй, впервые за многие годы волк был удивлен. Ему подумалось о том, что существо, которое катит ему навстречу, могло бы быть небывалым гибридом шаровой молнии с цыпленком, если бы когда-нибудь, в какой-нибудь биологической лаборатории в термопаре, под большим давлением, с помощью катализаторов и еще неизвестно каких-нибудь условий удалось бы вместо петуха подсунуть курице шаровую молнию, то непосредственно вместо яйца с зародышем курица снесла бы колобка. Волк даже склонил голову на бок и присел при приближении колобка. И когда колобок поравнялся с ним, волк спросил:

- Это тебя видел мой дед или твоего деда?

- Меня, - ответил колобок голосом Красной шапочки и остановился.

- Тогда вот что ты мне скажи, что за песенку ты ему тогда спел?

- Да это вовсе не песенка была, - засмеялся колобок.

- Я так и подозревал, - удовлетворенно кивнул волк. - А что же это было?

- Я уже не помню, - озадачился колобок.

- Вспомни, - сказал волк тихо и очень серьезно.

- Это было так давно... - колобок принялся вспоминать, и волк видел, как честно старается вспомнить колобок, и хотел было даже помочь наводящими вопросами, но потом передумал.

- Ты волк, - радостно вспомнил колобок.

- Да волк, - подтвердил волк. Что-то в нем начинало симпатизировать колобку. И какое-то странное ощущение, намек на некогда очень-очень давнюю встречу копошилось в волке, пока он ждал ответа колобка. И вдруг ему вспомнилась Красная шапочка, которую он некогда принес в жертву во время очередного ритуала. И теперь у волка связался голос колобка с голосом той девочки. Совершенно непостижимо по какой причине это бывает - волку стало не по себе. Нет, ему не было жалко девочку, ему не было жалко себя, что можно было бы допустить в данной ситуации. Совершенно непостижимо и недоступно было ответить на этот вопрос даже самому волку. И больше того, ему не хотелось теперь об этом думать, ему вообще в этот момент не хотелось анализировать что-либо...

- Вспомнил! - радостно воскликнул колобок. - Твоему дедушке я тогда рассказывал о его дедушке.

- Что же ты рассказывал, - волку не хотелось спрашивать и не хотелось слушать ответ, ему хотелось домой, в свое логово, ему хотелось побыть одному…

- Я рассказывал твоему дедушке о том, как его дедушка принес в жертву Красную шапочку, вернее я не рассказывал, а упомянул об этом, хотя при каких именно обстоятельствах я уже не помню.

- Ну и что дедушка? - вяло спросил волк.

- Он почему-то медленно развернулся тогда и пошел прочь, - грустно сказал колобок голосом Красной шапочки.

И волк не заметил, как он медленно повернулся и тихо пошел прочь от колобка.

Муравей полз тяжело. Он не замечал ничего вокруг. Горе тяжелело внутри его. И как бы ни был он привычен к тяжестям, теперешняя его тяжесть была несопоставимой ни с чем. Прежде ему было временами трудно, тяжело же оказалось только теперь.

- Ты куда? - спросила его лиса, которую муравей не заметил, хотя всегда прежде было наоборот. Лиса не замечала муравья, потому что он был мал, крайне мал, но и не только потому: его судьба была иной - он всегда был так устремлен и озабочен чем-то очень своим, очень незнакомым для лисы, что каждый раз, встречая его на пути, глаз ее проскальзывал мимо. Слишком легко касался взор ее утружденной малости. Постоянный труд, облеченный в малые формы, лиса не признавала. В муравье не жила монументальность, а следовательно, не существовало и самого муравья. Великое в великом, - если и не говорила, то всегда подразумевала лиса. Мы же не видим, чего не желаем видеть, и муравей знал это. И теперь внимание лисы его больше раздосадовало, нежели удивило.

- Тружусь, тружусь, - не то проворчал, не то пожаловался он.

- Что с тобой? - спросила лиса

- Жена больна, - глухо ответил муравей.

- И только-то? - изумилась лиса. На голубое солнце накатила малиновая истерзанно-истерическая туча.

- Как ты можешь, лиса! Ты же знаешь, что значит для меня жена. Для меня - она все. Это смысл моей жизни! Что я без нее? Для чего и зачем? Нет меня без нее...

Гадкая смесь зависти и презрения овладела лисой.

- Ты же не знаешь, лиса, какая она... Все ей и только для нее... А что я? Зачем я?..

- Перестань, муравей. Так неприлично.

- Горе не бывает неприлично, - с достоинством ответил муравей.

Лиса чувствовала, что в чем-то она права и очень глубоко права, а в чем-то и не права, но всегда живой и бойкий ум теперь не желал работать: все та же гадкая помесь зависти и презрения отравляли момент; очень явственный, очень очерченный момент, в котором ей положено было разыграть фарс мудрейшей жрицы Истины или, наоборот, комедию сочувствия, слиться своими чувствами с чувствами муравья, свои понятия окрасить его понятиями. И прежде она бы сделала то первое, что сделать ей было так легко, она сохранила бы ту дистанцию несоприкасаемости, которая прежде естественнейшим образом разъединяла их, лису и муравья, - легкость и трудность, большое и малое, значительное и незначительное. Она бы просто-напросто фыркнула бы что-нибудь наподобие: “Ты сам, муравеюшка, выбрал свою судьбу. Каждый любезный, играет в свои игры”. И тут же забыла бы об этой встрече, но все дело именно в том, что и встречи тогда не состоялось бы, она тогда не могла состояться. Своим широким легким аллюром ее пронесло бы по иным пространствам и измерениям, там, где не пролагается тропа муравья. И в этом она чувствовала, безусловно, правой, однако, теперь что-то в лесу случилось, и ее чутье, так любящее всякие чуточки и чуть-чуть, чутье, которое никогда не подводило ее, именно оно сейчас и сбивало ее с привычного пути и позволяло зависти коснуться ее по такому бессмысленному поводу. И в другое время, если бы она не поддалась соблазну фарса, то вся целиком предалась бы драме сочувственного проникновения и понимания. Что стоило ей для этого бедняги стать сестрой в горе и удручиться его удручением, чтобы взять часть его мытарств и поносить его, как глуповатый маскарадный костюм. Она бы тогда просто сказала бы себе: “Ну, что ж, мне все равно, а ему приятно”. Она бы позволила умилится его малости и хрупкости и величию его души - такой необъятной в таком крохотном тельце. И невесть что она бы позволила себе пережить и перечувствовать в угоду своему неизбывному капризу.

Муравью показалось, что лиса задумалась над его словами, и он решил поспешить своей дорогой.

- Постой, - лиса дернула из своего роскошного золотистого хвоста сверкающий волосок и подала муравью: - вот это ты должен отдать жаворонку, и он принесет тебе взамен еду и лекарства, - это было сказано просто и равнодушно, но именно это и ошеломило муравья. Если бы он знал что-нибудь о феях, он побежал бы с восторженными глазами и рассказывал бы всем подряд о том, что ему явилась фея в образе лисы, но он даже не подозревал о существовании фей, он не подозревал вообще о наличии незримых миров с их населяющими существами и словно бы в отместку за это он решил, что усовестил лису и своею находчивостью поворотил ее мысли в должном направлении, может быть, даже изменил ее душу и вразумил. Он даже был уверен в этом. Он спешил домой, чтобы поведать о случившемся жене, и время от времени повторял свою фразу: “горе не бывает неприлично, горе не бывает неприлично”. Иногда он фразу произносил наставительно, а иногда даже с заметной долей угрозы. И так, и так фраза ему нравилась. И сам себе, конечно же, он нравился и был уверен, что все это очень понравится жене. Ведь он же не только поставил лису на место, но и оказался некоторым образом наставником ее. Короче, не трудно себе представить, каким напыщенным он явился к домочадцам.

Тем временем лиса пристроилась довольно уютно, чтобы разобраться в себе и ответить себе на кое-какие вопросы. Гнильное чувство от встречи с муравьем постепенно ее оставило, но на смену ему пришло другое чувство: чувство одиночества одолевало ее. И оно имело основания: с появлением колобка вокруг исподволь незаметно менялось все и как-то неуловимо изменялось в сторону, но в какую? - Лиса чувствовала изменения, но не понимала их и теперь, как никогда ей хотелось с кем-то посоветоваться, обратиться к мудрому и сильному, но к кому? Все были сильнее ее, волк был и умнее ее, лисы” но мудрость... мудрых не было вокруг, да и умный волк... что-то и с ним произошло. Нет, он не поглупел, лиса это знала, но сдал как-то в общем, словно надломило его что-то. А самое главное, что причиной всему этому был колобок. Вот с этим лиса никак не могла смириться. Такое маленькое, никчемное, чем нельзя соблазниться никак... и весь мир сдвинут, больше нет привычности и комфорта. Надо что-то сделать, надо встретиться с колобком, но прежде так хотелось бы посоветоваться, получить хоть какую-нибудь информацию, но у кого - все посходили с ума. Лиса была в полной нерешительности. В какие-то мгновения приходила мысль, что на самом деле ничего не изменилось вокруг, всё остаётся и все остаются как прежде и только с ней что-то очень неладное, но лиса отгоняла эту мысль, потому что она волочила за собой непреодолимое чувство одиночества и безвыходности. Она отгоняла и отгоняла эту мысль, но она возвращалась. И когда лиса решила взять себя под контроль, а для этого ей нужно было всего-то навсего встать и двигаться - не важно зачем и не важно куда, лишь бы почувствовать свое тело, почувствовать смену впечатлений - вот тогда-то произошло неведомое: лиса не смогла встать; одна ее половина знала, что изменился мир, другая ее половина знала, что изменилась она, лиса, но эти половины не могли слиться воедино, каждая половина хотела знать лишь свое, и эти две половины вступили в противоборство, отчего в лисе парализовалась воля, знание было и только оно оставалось целостным, только оно одно, знание, говорило всему телу встань и иди, но как и куда идти: если изменился мир, то идти некуда, а если изменилась она, лиса, то идти незачем - чудовищная, незнакомая неподвижность пугала лису, но она была достаточно умна - центром своего сознания она еще и наслаждалась необычайностью состояния. Да, да, именно так и было. Опыт ей приказывал двигаться, чувства расслоились и воля парализовалась, но нечто глубоко центральное наслаждалось... И, честно говоря, неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы она не почувствовала прикосновение к себе. Перед ее мордой оказался кузнечик.

- Ты что? - спросила лиса.

- Ты, лиса, извини меня. У меня тренировка, прыгаю. И вот.

- Что ты прыгаешь, охломон! - возмутилась лиса.

- А может я и не прыгаю, может быть я летаю или бегаю. Мне сказали, что я спринтер... или стайер... - кузнечик, видимо, ошалел от страха и нес ему самому очевидную ахинею.

- Катись отсюда, идиот! - и тут лиса поняла, что ничего ни в мире, ни в ней не изменилось. “Подать сюда колобка”, - приказала она незримым слугам. Но колобок вдруг появился на самом деле перед самым лисьим носом.

Когда лиса поняла по-настоящему, что перед ней колобок, то она тут же сразу поняла и другое - и если бы это было только пониманием - это было настолько явственное ощущение, что понять его сможет лишь тот, кто его пережил сам, но поскольку никто, по всей видимости, такого рода состоянию не подвергался, то надо либо описывать его со всею тщательностью, либо бегло обозначить и увильнуть в сторону. Предаваться подробностям - значит составить своего рода клиническую картину, пространную историю болезни, которая может растянуться на многие и многие тома, которые потом когда появится человечество - не то чахлое зародышное, которое сомнительно украшает историю периода династии Теперь, но полноценное, цветущее силой, знаниями и добродетелями, то человечество, которое не стыдно показать Отцу; - так вот когда появится то человечество, которое сокровенно таится за гербом оппозиционного рода Всегда, тогда найдется светлая Голова и скажет: экой чушью перебивается сей летописец, и неудачный Пимен будет проклят или осмеян грибоедовски, чадски в зависимости от великодушия и долготерпения, а то еще и анафемски, авакумовски... А, впрочем, долой опасения, ибо суровее смеха, суровее анафемы - сама жизнь. Так вот лиса, на долю которой уже досталось много, при встрече с колобком пережила такое, что ни в сказке сказать, ни на машинке нащелкать. Ей показалось, что вся ее предшествующая жизнь бурелом галлюцинаций, а на самом деле она - Эвридика и вокруг нее кошмары умствований и страстей, но вот спустился в ад Орфей.............................................................................................

за ней..............................................................................................

Орфей, Эней и Галлилей... Тесто приготавливается смешением... Колобок, способ приготовления...

И теперь галлюцинации резко оставили лису, чары сгинули, и краткий миг ясности озарил лису, но уже в следующий миг она вспомнила сатори, и миг пропал, вновь все стало на свои места, лисе захотелось овладеть колобком. Она не понимала зачем он ей нужен, но то, что он ей нужен, не вызывало у нее никаких сомнений.

- Привет, лиса! - весело приветствовал колобок лису.

- Привет, колобок! - в тон ему ответила лиса, немного шалея от всего пережитого.

- Ждешь меня? - как бы спросил колобок, но это был не вопрос, это было больше похоже на приказ паралитику:

“Возьми немощь свою, встань и иди”.

- Жду, - покорно ответила лиса.

- Тогда задавай свой самый главный вопрос.

- Да, - сказала лиса и оказалась самой настоящей лисой, она заговорила конечно не о главном, она очень серьезно сказала: - Недавно мне повстречался муравей и сетовал на свою жизнь, он сетовал на то, что у него больна очень жена, что много детей, что ему много приходится работать и что света божьего он не видит - и ты знаешь, колобок, мне не было его жалко. Во мне таилась даже доля презрения. Я ведь не права, колобок? Я слишком жестока и бессердечна?

Колобок ровно бликовал.

- И вот я не могу найти себе покоя и оправдания, - лису понесло, она вошла в роль, и сердце ее трепетало перед чудовищностью ее жестоковыйности, ей становилось холодно от своих слов. И чем больше она говорила, тем гнуснее она выглядела перед собой, муравьем, колобком, всем миром.

- Да, лиса, все это гадко, - сказал колобок и - покатился дальше, но лису это не устраивало, она забегала вперед и говорила что-то еще, она говорила и говорила, и что она говорила она порой не осознавала сама, наконец, она спохватилась, что делает что-то не так, и резко сменила тему:

- Так вот, колобочек, ты видишь, что я не знаю, что творю - помоги мне, только ты способен утихомирить мои безумства, только ты в силах все поставить на свои места, только ты имеешь власть образумить меня, помоги мне, колобок.

- Иди, найди муравья и согрей его и его семью своим теплом, - голосом евнуха сказал ей колобок.

- Ты хочешь, чтобы я погибла на муравейнике, - изумилась лиса.

- А ты хочешь, чтобы я погиб в муравейнике твоих стенаний? - колобок в точности повторил интонацию лисы.

- Как ты мудр, колобок! Я хочу быть всегда с тобой! - вот и выговорила лиса самое свое заветное, выговорила и разом успокоилась. Тишина окутала ее, и ей уже было безразлично, что именно ей ответит колобок и как, ей были безразличны и отказ, и согласие. Свершилось главное - она выговорила то, что требовалось выговорить. В первый момент, когда еще не остыли первые звуки ее слов просьбы, она почувствовала, что эти слова ей нужно было произнести, они были необходимы сами по себе, она могла их сказать и не только колобку, но и дереву, кусту, облаку, солнцу, всему миру - направленность их не имела значения, имело значение их воплощение в звуковую реальность, их возвучивание. И именно эта полнота - не большая и не меньшая - была достаточным заклинанием, в результате которого рождалось нечто невидимое, неслышимое и даже, вероятно, не существенное, но однако же это заклятие действовало... пусть оно действовало через миллиарды лет, пусть оно действовало через миллиарды судеб, пусть оно связывало то, что никак не может быть прослеживаемым, пусть все тайные протяженности мира пролягут между причиной и следствием, то, что выговорила она как бы для колобка, легло неизбывным семенем, и то, что лиса прежде могла лишь растлить, теперь в присутствии колобка, с его внедейственного благоволения легло в основание того, к чему прикладывается более короткое и прямое слово, выражающее величайшую способность - растить.

Не только лиса, никто в те времена не смог бы понять, что произошло, но лисе не нужно было ничего понимать и никому не надо что-либо понимать - ей хватало вполне того избыточного чувства “сделанного правильно”, которого хватило бы на созидание целого созвездия прекрасных чарующих миров, где сила, радость и красота оставались бы непреходящими принципами.

Почти в беспамятстве лиса наклонилась к колобку и оба они словно одним дыханием, произнесли: “Надо быть всегда вместе”. Лиса не помнила, как она коснулась колобка, но в тот же момент он исчез, а следом за ним исчезла и лиса, и словно мир вывернулся изнанкой, где все было чисто, свежо и готово для появления нового мира.