Колобок

ВИТАЛИЙ АХРАМОВИЧ

"КОЛОБОК"

В далеко-давние времена, когда солнце еще было синим, произошла удивительная история.

С окошка небесного низринулось сусековое существо. Сферы сливались с кубами: рождались сегментики - сеги и ментики.

Звуки сливались с формами, чтобы изменяться.

Были тогда будни, но они никого не трогали и утомляли. Только самих себя.

В остальном все было, как теперь. Кстати, можно добавить, что тогда правила династия Теперь, но ее могущество исподволь клонилось к упадку и тайная оппозиция рода Всегда на самом деле была значительно могущественнее, хотя это могущество ничего общего с насилием и тиранией не имело.

Так вот, сусековой сущностью был колобок.

Однажды, катился он по лесу. Вдруг затрещало вокруг, загудело, словно миллиарды сучьев ломались вокруг пополам с оглушительным треском. К хрусту примешивались и шепотное шуршание, и тяжелое погромыхивание и едва уловимое подрагивание земли. Насторожился колобок и подумал: “Как жаль, что я пуст, что внутри меня ничего нет, что я слаб и что я - пирожок ни с чем”, - но в следующую минуту опомнился колобок: “Да что это я? Ведь прекрасно, что я пирожок ни с чем! Разве Пустота моя - ни богатство мое, разве Пустота не давала мне всегда силы, разве силы Пустоты кем-нибудь были исчерпаны?!”

Не успел колобок опомниться, как из чащи на поляну появился огромный мохнатый медведь и сразу к колобку и сразу зарычал:

- А ты кто такой?

- Я - колобок, - ответил колобок без страха, потому что в медведе ничего страшного не было, кроме огромности, хотя и облеченную в неизбывную мохнатость.

- Не хочу есть! - взревел медведь ни с того ни с сего, хотя это не совсем точно, это только на первый взгляд ни с того ни с сего, а взревел медведь из-за внутреннего драматизма, который он носил с собой, как незримую писанную торбу. Впрочем, он сам тут же все и объяснил:

- Итак меня боятся все. А я что? Я... У меня в груди горит! Мне... - он протянул к колобку огромные грязные когти, величиной с целого колобка каждый, - мне вот этими лапами грудь себе разодрать сладко! И сердце вынуть! И всему живому протянуть: Нате! Нате мое сердце, сердешные...

Медведь чуть не рыдал.

- А меня боятся все. Я - Данко в душе... У меня сердце горит... Выгорает, можно сказать...

- А ты съешь меня и успокоишься. Обретешь покой. Ты знал когда-нибудь покой? - колобок говорил тихо, как Красная шапочка. И еще в голосе колобка было что-то от евнуха. Гласные звуки колобок произносил, как Красная шапочка, а согласные, как евнух. И зачаровал своим голосом колобок медведя.

- Расскажи мне, колобок, о твоем покое, - попросил медведь.

А колобок очень любил исповедоваться. И так он любил свою исповедь, что она стала похожа уже на проповедь. И он начал сразу так, словно они с медведем всегда говорили:

- Я, медведь, частичка всего существующего и я счастлив от этого. Раньше во мне был страх и боялся я одиночества. Одиночество - это такое гадкое животное, которое может быть страшнее любого... - тут колобок запнулся в поиске сравнения, но быстро перестроился, плюнул на сравнение и сразу перешел к характеристике, - оно, одиночество норовило меня высушить и расслоить. Оно только тем и занимается. Поэтому я его очень боялся. А потом как-то вдруг понял, что одиночества нет, одиночество - это моя собственная галлюцинация. Все вокруг наполнено жизнью. Одиночество - это бред, глупый и лживый бред. Так я избавился от одиночества, но страх во мне остался. Страх, оказалось, существует сам по себе. Без всяких причин. Тогда я увидел своего настоящего врага. Мой настоящий враг - это страх. Когда я это понял, я стал выискивать место, в котором страх локализуется. В том смысле, где он живет. Я стал охотиться за страхом. Но это целая история. Поэтому я тебе, медведь, не буду рассказывать, как я охотился за страхом, а скажу тебе только, что я освободился и от него. Когда я освободился от страха, мне стало очень легко и весело. А легко и весело мне стало, потому что ко мне пришел покой... Да не один. Я разговаривал с десятью тысячью разных видов покоя. И покой мне сказал очень странную вещь. Он сказал мне: катись ты... Покой это великий учитель. Он мне дал целых два направления...

- Какие направления он дал? - спросил зачарованный медведь. Он спросил тихо, благоговейно и с придыханием.

- Он меня направил к Истине.

- Куда?

- Не куда, а как...

- Как? - моторно переспросил медведь.

- В английском языке, Миша, есть удивительная форма (ту ит), которая обозначает движение само по себе. Как бы к цели, но только как бы. Если бы движение не к цели, а само по себе - движение ради движения.

- Не понимаю, - взревел медведь.

- Не понимаешь? - в голосе колобка появились нотки евнуха.

Медведь сел, вытянув свои сильные короткие ноги с таким видом, словно он решил все сразу, раз и навсегда понять то, о чем ему говорит колобок.

- Объясни, - потребовал он.

- Миша, это трудно объяснить, если ты сразу не понял.

- Объясни, - тупо повторил медведь.

- Давай возьмем фразу, - в голосе колобка еще сильнее выделились модуляции евнуха, - возьмем фразу: “медведь направился в кусты”. Теперь мы сотрем последнее слово и поставим вместо него точку. У нас получится новая фраза: “МЕДВЕДЬ НАПРАВИЛСЯ В”. Здесь есть действующее лицо, его действие, направление, но нет цели. И вот в этом-то все дело. Загадка в том, чтобы устремиться со всею ответственностью, но ограничиться процессом, забыв о цели. Цель унижает действие. Обычно все стремятся из пункта А в пресловутый пункт Б. И все преграды, которые неизбежны по пути к пункту Б, делают живых существ несчастными, а ведь пункта Б может не существовать, он может оказаться гипотетическим. По существу, и нет ни пункта А, ни пункта Б - это лишь схемы нашего сознания для обоснования того или иного действия. Мы привыкли мотивировать наши поступки крайне серьезно, а жизнь гораздо проще...

- Врешь, колобок! Так не бывает, - взревел медведь. - Ты мне просто скажи: что тебе сказал покой. Ты дословно скажи.

- А он мне просто сказал: катишься и катись себе. Медведь встал на задние лапы и посмотрел на синее солнце. Что-то в нем поворотилось, в медведе, но как-то глухо и тяжело.

- А рычать можно? - что он имел в виду, так и осталось загадкой, потому что медведь хмыкнул себе в лапу и ушел в.

Заяц увидал колобка первым. Перед его изумленной мордой катило нечто ликующее, но ликующее очень сдержанно, ликование словно выбивалось изнутри колобка от переполненности. И когда заяц понял в чем тут дело, то изумился еще больше, потому что все, что должно было быть в живом существе ликом, в колобке претворилось в безликое, но очень интенсивное: лик колобка был у него глубоко внутри в качестве ликования, а тот избыток, который не удавалось колобку скрыть, оказывался на поверхности в виде интенсивного бликования. Строго говоря, зайца смутило невиданное бликование, и облик колобка мог смутить не только зайца, но и кого угодно.

Когда заяц разобрался в своем смущении, он сделал неожиданную вещь. Он спрятался, чтобы не попасться на глаза колобку, о котором уже был наслышан, но не имея возможности доселе встретиться с колобком, заяц решил повременить со знакомством. Очень осторожно он последовал за колобком в отдалении, стараясь оставаться незаметным. Хотя ему хотелось этой встречи.

Поведение зайца объяснимо только тем, что заяц почти со дня своего рождения был мироненавистником, но посколько постоянно ненавидеть нельзя - это отнимает очень много сил, - большую часть времени заяц мир презирал. При том, что разновидностей презрения очень много: от вульгарного хамоватого презрения до утонченного снобистского презрения с морщинками брезгливости в жестах. Презрительность зайца была интровертированной: как поговаривали в лесу, заяц презирал на самом деле себя, но аутогенная презрительность каким-то чудом сублимировалась и вывернулась своей изнанкой. Чуть что, при мало-малейшем предвидении возможного общения зайцу делалось не по себе и он торопился скрыться. Значительно позже привычка избегать общения нашла свое достаточное теоретическое обоснование, и заяц как бы заработал право на отшельничество: все знали и никто не удивлялся тому, что в мире живет заяц, который никого и ничего не желает знать и видеть. Стало нормой знать о некоем существе, как о существе всегда стремительно удаляющемся.

Однако загадка жизни вообще и судьбы зайца в частности заключалась в изумительной осведомленности всех обо всем. И когда заяц перестал линять, эта весть облетела всю вселенную в мгновение. Сам заяц еще не успел осознать, что с ним произошло, а по лесу прошла молва: заяц сподобился и не линяет. К слову сказать, это было давно. Прежде у зайца, как предписано, ежесезонно линька наступала в свое время и к зиме он становился белым, как снег с теми удивительными оттенками, которые дает синее солнце, а к лету вновь оказывался сереньким. Так оно и чередовалось до тех пор, пока в один из весенних паводков линька так и не состоялась. Зимняя шубка, правда, как следует оскудела, но цвет не изменился. Заяц навсегда остался белым. Это чуть-чуть смягчило его ненависть к миру, но прибавило презрения. Вся живность сим событием крайне оживилась. И если бы заяц не принял скорых мер, то оказался бы причиной всеподъемлющего паломничества. Заяц пресек эту напасть жестким затворничеством. Он избегал всех и вся.

Однако, если быть совсем точным, то нельзя приписывать особенности образа жизни зайца только его мироненавистничеству. Тут таится еще нечто, о чем знали очень не многие.

Я призываю в свидетели ежа и ворону. Ежа, потому что у зайца с ним всегда были, есть и будут доверительные отношения. Ну, в той мере, в какой отшельник может позволить себе иметь друзей. Еж не был близким другом зайцу, но они очень тесно сходились в вопросе корректности отношений. Ежа и зайца объединяла неуклонная приверженность к пацифизму. Еж преклонялся перед последовательностью зайца в данном вопросе, а заяц, в свою очередь, нисходил к ежу, хотя и ежа презирал за склонность к семейственности и за некоторые другие слабости, что, однако, позволяло ему время от времени намекать ежу на кое-какие свои сокровенности.

С вороной дело обстояло проще и иначе. Ворона в те времена была еще умнее нежели в наше время. Ворона до многого доходила сама. Она умела доверять себе и выигрывали от этого безмерно. Она сама догадалась, о чем мечтал заяц.

А у зайца была потаенная мечта, хотя надо сказать, что в те времена такого рода мечта пленяла не одного зайца. Это была довольно распространенная мечта многих существ. Короче говоря, заяц лелеял мечту стать тотемом. Он презирал жизнь и не желал быть просто зайцем, хотя бы и не линяющим. Ему хотелось быть Зайцем-символом, существом-тотемом, основателем и хранителем поколений родов. Некоторые приписывали этому желанию пошлое честолюбие, но в зайце не было даже намека на пошлость. Всей своей жизнью заяц уже доказал нечто противоположное. Возвышенная устремленность к запредельным принципам - вот что руководило зайцем. Тончайшее предчувствие иного качествования дано не многим. Эти избранники - они же одновременно мученики своего трансцендентного обаяния. Их ли страдальцев обвинять в честолюбии? Омерзение к своей биологической основе и устремленности к знаково-символическому бытию, когда ты уже не тварь, но знак - вот что может не давать покоя и терзать ионическое сознание. Тотемность - это существование несуществования, это бытийность, овеваемая небытием. Мироненавистничество зайца, таким образом, коренилось не в принадлежности к Смерти, оно коренилось в причастности к Жизни, но жизни Иной. И это неучастие никак не может быть причислено к тенденции самоуничтожения. Тотем - это иероглиф в Книге Жизни, и заяц дерзнул возмечтать об этом иероглифе.

- Что ты сделал, чтобы оставаться всегда белым? - неожиданно спросил колобок зайца.

- Ты меня видел? - в свою очередь спросил заяц.

- Конечно.

- А почему ты делал вид, что не замечаешь меня? подозрительно спросил заяц.

- Тебе же нравится прятаться, - ответил колобок.

- Я не прячусь, я избегаю, - уточнил заяц.

- Вот я и не мешаю, избегай, пожалуйста, если нравится. Каждый должен делать то, что ему нравится.

Зайцу почему-то захотелось препираться, он почувствовал в себе склонность к сваре. И ему стало обидно за себя. Ему не понравился колобок. Все складывалось не так как предполагал заяц: он надеялся, что колобок по своей природе вечно пожираемый, должен был чувствовать хищническое основание мира и потому избегать его и брезговать им, прочно и глубоко таить в себе надежду и упования на нечаянное открытие новых иных принципов самоорганизации, может быть веру во врата к тем аспектам вселенной, где царит беззлобие, радушие, безоглядная умиротворенность; заяц из того, что он слышал о колобке, верил уже было ему, он ждал брата, которому все можно высказать: весь драматизм своей судьбы, все усилия, ушедшие на самосохранение и самоорганизацию и, наконец, поведать понимающему о своей неизбывной мечте перестать быть тем, что, он, заяц, есть. И стать для мира чем-то совершенно пленительно иным: стать именем, а не существом.

И вот тут-то зайца уязвила догадка: он немо заподозрил, что колобок и есть воплощение той мечты, которая сопутствовала зайцу всю его жизнь, догадка о том, что колобок сущность, а не существо, что уже при самом своем рождении и появлении в мир, колобок больше имя, чем тварь, колобок - это ноумен, а заяц - все еще феномен. И тогда уже совершенно трезво заяц оценил и ситуацию. Ему стали понятными и раздражение, которое на него накатило так неожиданно, и нарастающая тяга в зайце к сваре - все это происходило от того, что встретились два существа принципиально различной организации, может быть даже субстанционально несовместимые космические ингредиенты, которые при других обстоятельствах просто аннигилировали бы друг друга.

И тут произошло совершенно чудовищное, чего заяц себе и представить бы не смог в других условиях: ему на мгновение вдруг стало жаль себя, своих потраченных впустую усилий на изменение себя, в следующий момент в нем, в зайце, по всему телу прокатил холодный судорожный страх, которого он не испытывал уже много лет, и затем его чуть не убила самого дикая неконтролируемая ярость, зайцу захотелось броситься на колобка, разодрать его и сожрать. Приступ был таким могучим, что у зайца заныли и одновременно как бы зачесались зубы, он не заметил, как шерсть его встала дыбом и посерела, глаза налились кровью. И если бы не уши, то он походил бы больше на оскорбленную рысь, чем на зайца.

При этом бликование колобка замерло и даже несколько помутнело - колобок созерцал, ему не трудно было увидеть, что происходит с зайцем, чуть труднее было понять почему это происходит, но что-то колобкововнедумное шепнуло ему ответ, словно сама тишина прошептала:

- Заяц, съешь меня и ты найдешь покой.

- Так нельзя! - истерично завопил заяц. - Нельзя так, я же не такой.

- Съешь меня, заяц, - спокойно настаивал колобок. - Это моя колобковая участь. Я есмь для еды и каждый, кто не съест меня, нарушает закон естества. Я не для дружбы и не для мудрости дан миру. Я пришел в мир, чтобы укрепить ваши силы и если ты съешь меня, ты станешь сильнее. И с новыми силами ты будешь скакать по миру в поисках мечты, сладости и горести. Съешь меня.

- Я не могу! - патетически воскликнул заяц. - Я пацифист и отшельник, я не могу съесть брата.

- Я не брат тебе, - ласково стал объяснять колобок. - Я не могу быть тебе братом. Я - булка. Простая, простейшая корка, которая как раз и годится для отшельника. Я - скудная часть мира. Завтрак для нищих, и ты лишь исполнишь закон, съев меня. Если бы я был роскошным пирогом, начиненным изощрённостями, вот тогда бы ты не имел на меня права: но право на сусековую корку у тебя неотъемлемо. Пойми, преступник только тот, кто выходит за границы предопределенного. Может быть потому я и вечен, что еще ни разу на своем пути я не встретил существа, прилепленного к своему месту и существующего по законам, определенным только для него. Я - цел из-за всеобщего беззакония, из-за склонности жить не своей, а чужою меркою, вы страдаете и я страдаю с вами из-за того, что едите каждый не свое, а чужое. Зачем, заяц, тебе то, чего нет: используй то, что есть, и ты окажешься в силе и в славе. И ты обретешь тогда, о чем так долго вожделел. Ты жаждешь тотемности, но ты же сам от нее уклоняешься. Исполняй свой закон и свершится: заяц да будет зайцем, а ты просто лидер пацифистов.

И колобок покатился дальше.

Приближались торжества, посвященные миллионолетию династии Теперь. Весь мир интенсивно готовился к сказочной дате. По этому поводу солнце было подреставрировано и вновь покрашено в хрустально синий цвет, в связи с приближающимися событиями всей живности была выдана новехонькая шерсть, а для существ наиболее преданных и устойчивых и особенно для малоподвижных с древесной плотью, им были влиты особого рода стимуляторы, чтобы они как бы невзначай, но и вовремя зацвели или, если цвести по каким-либо причинам не были способны, так, чтобы они выглядели и чувствовали себя бодро и возвышенно. Что еще было проделано - сказать невозможно потому что список мероприятий в компетентных органах был так велик, что достаточно сказать, что уже после празднеств половина комиссии по подготовке к торжеству была репрессирована из-за шуточек: список мероприятий называли то фолиантом, то фантомом. Впрочем, нам уже не понять их отдаленнейшей психологии.

И кроме того, у нас совершенно иная история. Оборотимся к ней.

Лиса стремительно, сокращая, где возможно, путь, можно сказать, летела к волку. Она была переполнена чувствами и впечатлениями. Ее переполненность нуждалась в новых событиях: она предчувствовала, что жизнь закручивается с такой интенсивностью, что должно произойти нечто очень значительное в ее судьбе, чего упустить она никак не могла себе позволить.

Лиса была женщиной очень молодой и очень умной. Она была так умна, что больше умна, чем молода. Любимейшим ее занятием было отслеживать запахи и рисунки событий, которые разворачивались или могли развернуться вокруг нее. Она очень переживала, когда события не укладывались в определенный рисунок, а происходило это тогда, когда событий не было. Некоторые ее знакомые удивлялись и спрашивали ее, разве может наступить момент, который будет лишен событий, но как только она слышала такого рода коррекцию, лиса переставала общаться с этим глупцом. Только волк понимал лису правильно.

Сколько дивных цветолетий провели они в утонченнейших беседах о природе и организации событий. Сколько было высказано оригинальных соображений о том, как надо выжидать пробивающегося еще в предчувствии события и как существенно не назвать этого предчувствия, а дать ему самому вырасти до той степени выраженности, когда событие дозреет до неминуемости, а потом сколько труда и умения должно быть для того, чтобы правильно организовать новорожденного для его грядущей монументальности. И уже когда событие развернется, благодаря стараниям увлеченного ума, развернется с наполеоновской неудержимостью - вот тогда-то (какой кайф!) предаться всем астрало-менталам, каждой мало-малейшей косточкой наслаждению переживания. Взращивать событие до его монументальности лиса научилась у волка, но сам волк мог наслаждаться даже фрагментами событий, а лиса этого никак не могла понять. Осколок, огрызок, фрагмент для лисы имели оттенок утилитарности, а утилитарность ей претила. Только монументальность могла удовлетворить духовные потребности развитой женщины, так утверждала лиса. Волк пробовал привнести к тому же сугубую утонченность возможности наслаждения от намека. Лиса легкомысленно полагала, что волк стареет и ему достаточно намека, с которым он по великоопытности может справиться умом, но по дряблости тела не способен овладеть полностью. Волк был джентльменом во всем. И тут он позволял себе только развивать мысль, но не настаивать на ней. Тем более, что развлечений у них и без того было предостаточно, а когда объективных развлечений долго не было по тем или иным причинам, тогда они разбредались по своим норам и погружались в мир друг друга. Надо для точности и приятности отметить, что мира, строго говоря, ни внутри волка, ни внутри лисы не было, а был внутри их космос - холодный, расчетливый, враждующий - где вражда всех со всеми, - иногда омытый хрустально-холодной радостью. Мир же это нечто такое же большое как космос, но теплое, мерное и менее дифференцированное - это отступление нам очень пригодится в последующем.

Лиса потопталась, как женщина умная, у входа в волчью нору, чтобы изменить скорость и приспособить свою к волчьей, но к тому же сохранить ситуацию спонтанности и случайности мироощущения. Она поменяла себя, как меняют обувь при входе в дом. Волк так никогда этого и не заметил.

- Чем обязан? - не успел врубиться волк. Он был элегантен даже с “Руководством по разведению зайцев в условиях, отдаленных от жизни” Дж. Маккарти.

Лиса небрежно взглянула на руководство, безнадежно махнула лапой. И закусив кончик роскошного хвоста, серьезно сказала:

- Я скучаю без тебя, волк.

- Я тоже, - лицемерно сказал волк. Они уютно свернулись в разных углах друг против друга и на секунду замерли перед изготовившимся блаженством игры.

- Скажи мне то, чего я не знаю о себе, - не выдержала наконец паузы лиса.

- Ну, лиса, разве так можно? Где вступление, прелюдия, пролог? Ты все знаешь о себе, даже с избытком, - волк уклонился.

- Хорошо. Ты знаешь, что медведь сошел с ума?

- Как?

- Он затих, он перестал рычать и бормочет какое-то...

- Ты же знаешь, он всегда был слаб... менталом, - волк произнес последнее слово так, что лисе почудилось, будто волчья пасть набита манталом. Он этого и хотел.

- Это колобок. Познакомь меня с колобком, - лиса смотрела на волка чистыми прозрачными глазами. И потихоньку грызла кончик своего хвоста.

- Зачем он тебе? - спросил волк.

- С вами так скучно.

- Когда я избавлюсь от бестактности. Перестань умножать бесчувственность на бестактность. Не мучь меня, - волк лицемерил.

- А ты не захотел сказать мне то, чего я не знаю сама о себе, - лиса любила делать первый шажок к скандалу.

- Я ничего тебе не скажу про тебя. Давай лучше подумаем, как нам поймать зайца.

- Он же не хочет ни с кем общаться, - безнадежно ответила лиса.

- В том-то и дело. Если бы он теперь пришел сам сюда, проблемы бы не было.

- Он, наверно, скоро придет. Он свихнулся. С ним что-то случилось, он совсем другой.

- Ты его видела? - волк встрепенулся.

- Нет. Козел говорил. Он его видел. Да-а-а, ты знаешь, козел опять устроился огород сторожить...

- Так что там с зайцем? - не отступал волк.

- Откуда я знаю. Говорят он встречался с колобком и весь изменился. А что ты затеял?

- Лиса, - торжественно начал волк, - близится миллионолетие Теперь. Официоз сам по себе, а я сам по себе. Я решил приурочить к дате свой праздник. Наше синюшное солнышко уже требует кровушки. Надо изловить зайца - это будет достойным жертвоприношением.

- А ты меня пригласишь на ритуал?

- Я приглашу тебя. Помоги мне поймать зайца.

- Как? - спросила лиса.

- Не знаю, - ответил волк.

- К этому надо тщательно подготовиться, - сказала лиса, как будто у нее уже был план готов. - Надо почитать литературу, надо полистать жития...

- Чтобы изучить повадки отшельников, - подхватил волк.

- Ведь существует же схема повадок отшельников...

- Надо поймать рака и расспросить его...

- Имея клише повадок, мы сможем разработать стратегию. - Оба надолго замолчали.

- А что еще нужно для ритуала? - спросила лиса.