Черный русский. История одной судьбы

Однако по прошествии нескольких недель едва ли не все надежды Фредерика окажутся несбыточными фантазиями. К марту волна захватов театров большевистским режимом докатилась и до Фредерика – его заставили отдать принадлежавшие ему заведения. Главный театр «Максима» был национализирован и передан театральным компаниям с более высокими художественными целями, чем тот тип развлечений, на котором специализировался Фредерик. Все, что он смог удержать, – это одно из небольших помещений в здании, где ему позволили открыть простую столовую с дешевыми, по три рубля за порцию, блюдами для театральных работников и актеров – членов профсоюзов. Это был крутой поворот к худшему для человека, годами владевшего одними из самых популярных ресторанов города. Окончательным унижением стало назначение Фредерика директором еще недавно принадлежавшего ему театра.

История с «Аквариумом» изначально была сложнее и запутаннее, но и она окончилась тем же. После некоторых колебаний со стороны нового режима планы Фредерика и Бориса Евелинова сошли на нет. Большевистский режим, умудрявшийся сочетать кровожадность с напускной скромностью, запретил Фредерику и Евелинову ставить их «буржуазные» непристойные фарсы и фривольные оперетты.

После этой неудачи они предприняли еще одну, последнюю попытку найти для себя нишу в единственно знакомом и понятном им мире и выступили с идеей летнего сезона классического балета в «Аквариуме». Это соответствовало «культурно-просветительской» функции, которая теперь приписывалась революционному театру на благо солдатам и им подобным. Именно здесь проявилось вновь отточенное Фредериком чувство театральности, пусть и в последний раз в Москве. Он знал, какие балеты популярны, поскольку короткие представления известных балерин являлись постоянным элементом эстрадных постановок. Фредерик предположил, что несомненным успехом будет пользоваться «Жизель», известный французский романтический балет XIX века. Он оказался прав, и эта постановка «Жизели» будет идти на сцене «Аквариума» еще несколько лет после того, как он сбежит из Москвы.

* * *

Национализация «Максима» и «Аквариума» была лишь началом перемен, прокатившихся по Москве. Фредерик попал в разрушительное историческое течение, грозившее затянуть его в воронку. Страна двигалась в направлении, которое никто не мог себе представить. В соответствии с заявлением Маркса, что коммунистическая революция ведет к диктатуре пролетариата и отмене частной собственности, большевики систематически демонтировали все социальные и экономические основания Российской империи. Они отменяли прежние звания и титулы, передавали контроль над предприятиями и заводами рабочим комитетам, постановили, что крестьяне должны разрушить имения помещиков. Внешняя торговля стала национальной монополией, банки и церковная собственность были национализированы, старая судебная система была заменена на революционные трибуналы и «народные суды», образование и досуг были взяты под строгий идеологический контроль. Вскоре после переворота большевики учредили «чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией» – печально знаменитую политическую полицию, ставшую известной в виде русской аббревиатуры ЧК и установившую господство государственного террора, которое продлится до самого конца советского периода российской истории. После того как в январе было распущено Учредительное собрание, все политические партии были объявлены контрреволюционными, включая даже те, что изначально состояли в союзе с большевиками. 31 января 1918 года правительство обозначило наступление новой эпохи, приняв календарь нового стиля.

Это революционное преобразование страны даже и не думали делать бескорыстным или мирным: по словам Ленина, у наделенного властью пролетариата был мандат – «грабить награбленное». Крестьяне и рабочие поняли это буквально, и в городах и селах началась кампания по конфискации и разграблению богатых домов и поместий, предприятий, церквей. Граница между государственной экспроприацией и вооруженным разбоем была стерта.

Многие москвичи столкнулись с конфискацией, грабежом и вымогательством со стороны «красных» войск и ЧК. По всему городу захватывалась жилая недвижимость, приглянувшаяся новому режиму, причем хозяев и квартирантов зачастую просто выбрасывали на улицу, а представители нового порядка въезжали в их дома и квартиры. Такова, скорее всего, была судьба и фешенебельных многоквартирных домов Фредерика в Каретном ряду, а вот комиссар Валли мог и уберечь ее от потери большой квартиры на Малой Бронной.

Как и всем другим представителям его сословия, Фредерику повсюду грозила физическая расправа. Солдаты-большевики в серых шинелях и папахах, прячась в тупиках и переулках, выбирали подходящую квартиру и внезапно вламывались туда – под предлогом розыска беглых офицеров или поиска скрываемого продовольствия, но часто просто чтобы ограбить жильцов. Особенно опасно стало выходить на улицу по вечерам. В середине марта на Большой Дмитровке, на той самой улице, где находился «Максим», у известной актрисы похитили две дорогие шубы, в которых она должна была выступать тем вечером. В том же месяце шестеро вооруженных людей вошли в популярный ресторан «Мартьяныч» и ограбили гостей, забрав у них деньги и драгоценности на несколько сот тысяч рублей. Никто даже не пытался протестовать, потому что рассчитывать было не на кого: если жертвы звонили в местное отделение полиции, им, как правило, говорили: «Они действовали на основании закона. Если будете возражать – будете арестованы!»

Одной из известных жертв был деловой знакомый Фредерика, театральный антрепренер Суходольский. В начале марта группа из пятнадцати человек появилась у его дома в респектабельном районе, заблокировала все выходы, так чтобы никто не мог сбежать, и, угрожая оружием, вломилась в его квартиру. Обыскав ее, ворвавшиеся избили Суходольского и его жену и ушли, забрав 24 000 рублей и другие ценности. Супружеской паре еще повезло остаться в живых…

Попытки режима перераспределить богатство не ограничивались тем, что он посылал банды мародеров нападать на граждан в их домах. Когда первая волна захватов банков большевиками не принесла столько денег, сколько им было нужно (от 100 до 150 миллиардов долларов по нынешнему курсу) для консолидации власти внутри страны и распространения ее за рубеж, где они рассчитывали разжечь мировую революцию, они обратились к содержимому индивидуальных банковских ячеек. В одной только Москве к лету 1918 года они конфисковали содержимое 25 493 сейфов, что принесло им полтонны золота, серебра и платины слитками, примерно 700 000 рублей золотыми, серебряными и платиновыми монетами, 65 миллионов царских рублей, 600 миллионов рублей в государственных и частных облигациях и, наконец, большие суммы в иностранной валюте. Это была только часть сейфов, имевшихся в городе; остальные будут вскрыты позже.

* * *

К лету 1918 года Фредерик решил бежать из Москвы. Многие из тех, кого он хорошо знал, уезжали на юг, включая его бывшего делового партнера Царева, который арендовал на зиму театр в Киеве, оккупированном немцами. В начале июня московское правительство объявило запрет на посредников в городских театрах, что лишило Фредерика его работы в качестве директора национализированного «Максима». Из-за ухудшения медико-санитарных условий в городе начали распространяться холера и тиф. В июле разразились бои, когда социалисты-революционеры в попытке сорвать мирный договор с немцами убили немецкого посла, а затем попытались начать восстание, захватывая ключевые позиции по всему городу. Большевики ввели войска и быстро разбили мятежников – и воспользовались этим случаем для еще большей консолидации власти. Позже в том же месяце до Москвы дошла новость, что Николай II и его жена, сын и четыре дочери были казнены местным советом в Екатеринбурге, далеко на Урале.

Единственным источником дохода, оставшимся у Фредерика, был дешевый ресторан, который ему разрешили открыть в одной из частей «Максима». Держать в Москве ресторан любого рода в это время требовало связей или сметливости, потому что нормальные оптовые поставки пребывали в состоянии совершенного упадка. Город находился на грани голода, основные пищевые продукты выдавались по карточкам, а цены на черном рынке были неподъемны. Именно тогда, чтобы частично заполнить пробел, и появились мелкие дельцы, ставшие известными под названием «мешочники». Толпы крестьян стали приходить в город из далеких деревень с мешками продовольствия местного производства – с мукой, хлебом, маслом, крупой, яйцами, – которые они обменивали на товары промышленного изготовления, еще встречавшиеся в городе на черном рынке, такие как женские головные платки, ситец, нитки, сахар, мыло и спички. Голодные горожане тоже совершали подобные путешествия – в обратном направлении. Большевики рассматривали эту торговлю как форму противозаконной спекуляции и пытались мешать ей, но нужда была в городе велика, как и расхождение цен в городе и деревне, и это делало риск и необходимым, и выгодным. Неизбежным образом вокзалы в Москве стали одними из основных мест, где встречались покупатели и продавцы. Именно там Фредерик мог добывать нужные для ресторана продукты, и именно там он мог спланировать свой побег из города.

Фредерик бежал из Москвы в августе 1918 года, когда узнал, что подлежит аресту ЧК и что его жизнь в опасности. Через несколько лет он рассказал эту историю туристу из Техаса, который был так впечатлен, что, вернувшись домой, записал ее для газеты. Он кратко описывал, как работа Фредерика в ресторане

позволяла ему ежедневно ходить на станцию в качестве носильщика. Что он регулярно и делал примерно полгода и так усыплял подозрения, пока при помощи друга, уезжавшего по разрешению, не спрятался в купе поезда и не бежал на одну из своих вилл, недосягаемую для нового правительства.

Поездка Томаса была более опасна, чем переезд Эльвиры, потому что он переезжал незаконно. Он мог быть арестован на месте любым большевистским солдатом, чиновником или представителем ЧК, пожелавшим проверить его документы, хотя, даже не имея официального разрешения уехать, Фредерик мог купить любой нужный документ, если у него были деньги; в 1918 году рыночная стоимость паспорта из полицейского участка в Москве была около 1200 рублей. После того как человек садился в поезд, характер его путешествия был вопросом удачи. Фредерика провел на поезд друг, у которого, возможно, было отдельное купе; это значит, что у этого друга были влияние или связи – не имевшие ни того ни другого должны были изловчаться как только могли. От удачи зависело и то, что происходило во время путешествия на юг. Некоторые поезда добирались из Москвы до границы с оккупированной немцами Украиной всего за пару дней, даже при том что были долгие остановки на промежуточных станциях. А другие поезда южного направления блокировались на отдаленных перекрестках группами вооруженных людей, то ли большевиками, то ли бандами преступников – часто их было трудно отличить друг от друга, – которые открывали огонь по вагонам, чтобы выгнать всех вон; затем они отбирали вещи у пассажиров и отпускали их. Условия в самих поездах были скверные: они были не только переполнены, но и изношены, окна были разбиты; ни о какой гигиене не могло быть и речи. Очень распространены были кражи; еду и воду было трудно достать, не приносили облегчения даже остановки на станциях, где уже побывали грабители. Особенно рисковали те молодые женщины, что путешествовали в одиночку.

Пассажиры, достигавшие границы оккупированной немцами Украины, обычно ощущали смесь восторга и раздражения. С одной стороны, им удалось бежать от большевиков. Но с другой – немцы вели себя как надменные завоеватели и сгоняли высаживающихся пассажиров в кучу при помощи маленьких деревянных хлыстов, как если бы те были животными на ферме. Офицеры проверяли документы пассажиров утомительно долго. Пытаясь остановить распространение тифа, «испанки», оспы и других болезней, приезжавших отправляли на несколько дней на карантин в уродливые и грязные временные бараки, прежде чем позволяли продолжить путь.

Одесса

Хотя сам факт пересечения границы и попадания на германскую территорию мгновенно снимал классовое клеймо и угрозы со стороны большевиков, преследовавшие Фредерика, на каждом шагу возникали новые трудности, начиная от необходимости настаивать, что он был русским, а не американцем (пройдет не очень много времени, и ему придется утверждать обратное). Соединенные Штаты находились в состоянии войны с Центральными державами с апреля 1917 года, и американец, въезжая на территорию последних, должен был регистрироваться как гражданин враждебного государства, становясь их условным пленным. Внешность Фредерика и то, как он говорил по-английски, выдали бы его любому немцу, когда-либо встречавшему других чернокожих американцев.

Одесса, кроме того, была опасным местом для любого, кто был богат или хотя бы выглядел богатым. Оккупировав юг России, немцы и австрийцы установили на Украине, включая Одессу, марионеточное государство, где расквартировали 30 тысяч своих военных. Их присутствие положило конец царству террора против «буржуазии», который большевики развязали после октябрьского переворота. Но не все большевики бежали: некоторые ушли в подполье и намеревались изгнать оккупантов и их местных союзников, ведя упорную партизанскую войну, ставшую частью повседневной жизни в Одессе.

Как и в Москве, в Одессе большевики открыли тюрьмы, и тысячи воров и убийц вышли на улицы. Получившие подкрепление преступные группировки города, которые по своей необычайной наглости были сравнимы с чикагскими гангстерами 1920-х годов, установили собственную власть террора над жителями города, которых они грабили, обкрадывали и убивали на улицах, дома и на работе.

Особенно опасно было в Одессе по ночам. Один уважаемый юрист, рискнувший отправиться поздним вечером в знаменитый «Лондон-отель», насчитал 122 выстрела с разных сторон за те двенадцать минут, что он провел на улице. Эта перестрелка продолжалась всю ночь, и было трудно сказать, кто в кого стрелял – большевики в солдат или преступники по забаррикадированным домовладельцам.

Дорогие частные дома, такие как у Фредерика, находились обычно в отдаленных, малонаселенных районах и были легкой добычей для грабителей. К тому же Фредерик был достаточно хорошо известен, чтобы быть упомянутым по приезде в местных газетах – вместе с другими заметными антрепренерами и артистами из Москвы и Петрограда, – и эта известность повышала его шансы стать мишенью. Находясь между большевиками с одной стороны, желавшими довести до конца свое сведение счетов с «буржуазией», и обычными разбойниками – с другой, он сочтет благоразумным переехать вместе с семьей в центр города, где была хоть какая-то военная охрана и какое-то чувство защищенности.

Но даже при обступающих со всех сторон опасностях одесситы имели определенную свободу, которая стала невозможна на севере под властью большевиков. Немцы и австрийцы и не думали устанавливать радикально новый социально-экономический порядок – и предоставили местное население самому себе. В результате у жителей города остались любимые способы времяпровождения и развлечения, чем они и занимались с лихорадочным пылом, который современники сравнивали с пиром во время чумы.

В дневное время красивые улицы были наполнены многоязычными толпами южан. Хорошо одетые люди заполняли магазины, рестораны и популярные кафе вроде заведений Робина или Франкони, которые также служили биржами для многочисленных спекулянтов, торговавших валютой, грузом с иностранных кораблей, брошенными имениями на территории большевиков, – словом, всем, что представляло ценность. По вечерам люди стекались в театры, рестораны, кафешантаны и игорные притоны, а также в подвальчики, специализировавшиеся на сексе и наркотиках. Они разбрасывались деньгами, словно утратившими всякую ценность, стараясь получить столько удовольствий, сколько было возможно, и забыть ужасы последних лет, равно как и ужасы, поджидающие снаружи. Пока из бутылок с шампанским выскакивали пробки, а певцы заливались песнями, владельцы предприятий и жилых домов закрывали железные ставни и запирали входные двери. Поздно вечером город приобретал пугающе пустынный вид, как если бы все население вымерло. Внезапный шум толпы, выходящей из театра или кино и расходящейся кто куда, резко нарушал тишину, которая до этого прерывалась лишь единичными выстрелами. Найти экипаж было трудно, извозчики просили огромную плату за проезд, заставляя людей принимать особые меры на случай, если придется идти пешком. Один военно-морской офицер вспоминал, как его учили: если на улице увидишь кого-то, особенно группу из двух или трех человек, сразу переходи на другую сторону и снимай с предохранителя револьвер; если за тобой пойдут, стреляй без предупреждения.

Вот таким был мир, в котором Фредерик прожил девять месяцев, до апреля 1919 года. Чем занимался он в Одессе в этот период? Среди беженцев было немало антрепренеров и артистов из московского театрального мира, которых он знал, – включая певицу Изу Кремер и певца Александра Вертинского, а также Веру Холодную – первую русскую звезду немого кино. У него были многочисленные связи среди одесских антрепренеров и владельцев театров, с которыми он вел дела начиная с 1916 года. Для него было бы естественно и просто заняться управлением кафешантана, театра или ресторана, особенно потому, что он всегда работал с партнерами в Москве, а новые заведения открывались повсюду. Скорее всего, кроме частного дома у Фредерика в Одессе были какие-то деньги и другие активы, которые удалось уберечь от экспроприации в Москве. (Несмотря на изменение режима в городе за последний год, ряд частных банков смог продолжить работу в большевистский период и будет функционировать до апреля 1919 года.) Но совершенно точно, что, как и большинство беженцев в Одессе, Фредерик все еще «сидел на чемоданах», как говорили в то время, и ждал, когда падут или будут выгнаны большевики, чтобы вернуться в Москву и вернуть себе то, что принадлежало ему по праву.

* * *

Но после 11 ноября 1918 года все вдруг переменилось. В этот день, в 11 часов утра, в лесу под Парижем немцы сдались союзникам, и Великая война наконец окончилась. Вскоре после этого немцы начали освобождать оккупированные ими территории, в том числе и Одессу – как предусматривало мирное соглашение.

Затем пришла новость, которая наполнила радостью беженцев с севера России. Эскадра союзнических кораблей прибыла в Константинополь и направлялась в Одессу; французы собирались высадить армию в городе; затем на образовавшемся береговом плацдарме соберутся «белые», чтобы начать «крестовый поход» против большевиков, которых французы считали немецкими пасынками и предателями дела союзников. Возбужденные толпы стали ежедневно собираться на бульварах над одесским портом, пытаясь разглядеть на горизонте корабли своих спасителей. Возвращение на родину казалось Фредерику и другим беженцам лишь вопросом времени.

17 декабря корабли союзников наконец дошли до Одессы. В тот же день, после того как местное соединение «белых» частично разогнало вошедшие в город украинские отряды, авангард из 1800 союзнических солдат сошел на берег. 18 декабря первые части будущей семидесятитысячной армии, великолепно снаряженной современным оружием – танками, артиллерией, грузовиками, броневиками и даже самолетами, – начали выгружаться с транспортных суден. Огромное количество оборудования выглядело подтверждением того, что французы и прочие союзники пришли в Одессу надолго.

Люди выбегали на улицы, ведущие к порту, чтобы поприветствовать прибывающие войска как спасителей и освободителей. Спустя месяцы тревоги прекрасная нереальность этого события усиливалась экзотической внешностью солдат, немногие из которых, как выяснилось, пришли из самой Франции. Большинство были из французских колоний в Северной Африке, включая черных мусульман из Марокко и 30 000 зуавов из Алжира, частью униформы которых были фески и колоритные красные шаровары. Был еще большой контингент суровых греков в килтах цвета хаки и шапочках с длинными кисточками.

Союзнические войска продолжали прибывать и располагались за пределами Одессы полукругом длиной в 20 миль, оставляя Черное море за спиной. Это был крепкий барьер, который, как обещал французский главнокомандующий, генерал Франше д'Эспере, базировавшийся в Константинополе, поспособствует усилению русской «белой» армии.

Поначалу французская оккупация вселила бодрость в гражданскую жизнь в Одессе. Больше людей собиралось в ресторанах и театрах, меньше было стрельбы в центре города, а спекулянты были заняты работой как никогда. Но с приближением весны 1919 года ситуация начала ухудшаться очень быстро и во всех мыслимых направлениях. В двух городах примерно в семидесяти милях к востоку большевики разбили союзнические силы, а затем начали продвижение к самой Одессе. «Белые» не могли эффективно координировать усилия по рекрутированию ни между собой, ни с французами. К марту ситуация с продовольствием в Одессе уже стала катастрофической, городская инфраструктура рушилась, вспыхнула эпидемия тифа. Высшее командование в Париже и Константинополе заключило, что вся одесская затея была стратегической ошибкой и что нужно оставить город. 6 апреля 1919 года Фредерику вновь пришлось бежать от большевиков.

Глава 7

Пересоздание себя в Константинополе

Американское генеральное консульство в Константинополе не имело денег или намерения предоставить существенную практическую помощь беженцам из Одессы, когда те наконец сошли на берег Галаты. Фредерик сразу отвез семью в «Пера Палас» – одну из двух лучших гостиниц в городе. Жить там было потворством своим желаниям, которое он с трудом мог себе позволить, но, должно быть, это было огромное облегчение – погрузиться в чистоту и комфорт хорошего отеля после мерзостей и лишений на «Императоре Николае» и унизительного карантина в Каваке.

«Пера Палас» был открыт в 1895 году на холмах европейской части города как современное средство размещения для пассажиров «Восточного экспресса» – легендарного поезда, что шел (как в реальности, так и в романах и фильмах) из Лондона, Парижа и Венеции через всю Европу до конечного пункта – стамбульского вокзала Сиркеджи. Если не считать султанский дворец Долмабахче, «Пера Палас» был первым зданием в Константинополе с электричеством, электрическим лифтом и горячим водоснабжением. Во время его расцвета до и после Великой войны среди его многочисленных знаменитых гостей были император Австро-Венгрии Франц Иосиф, английский король Эдуард VIII, Мустафа Кемаль (Ататюрк) – основатель современной Турции, Эрнест Хемингуэй, Грета Гарбо и Агата Кристи. Из щедро украшенного витражами, мрамором и позолоченным гипсом отеля (чье былое великолепие было не так давно восстановлено) открывались прекрасные виды на Босфор и Золотой Рог; он была олицетворением района Пера – космополитического европеизированного островка в турецко-мусульманском море.

Отель «Пера Палас» был в то время одним из главных центров социальной и деловой жизни Константинополя и точкой скрещения путей тех, у кого были деньги – или же идеи, как их заработать. Вскоре после прибытия Фредерик повстречал старого московского знакомого – румынского музыканта Ницу Кодолбана, человека с большим носом, заглаженными назад волосами, грустными глазами и широкой улыбкой. Он виртуозно играл на венгерских цимбалах – инструменте, напоминающем гусли с молоточками, который был очень популярен в цыганской музыке.

Кодолбан вспоминал, как поразили его энтузиазм и желание Фредерика противостоять грядущим трудностям: «Я собираюсь попробовать кое-что отчаянное, – заявил чернокожий, – и у меня есть кое-какие идеи».

Фредерик пояснил, что намерен начать все с нуля. Он рассказал, как преодолел препятствия намного большие, чем Черное море, чтобы теперь останавливаться. Еще он сказал, что ему нравится этот новый город, который даже напомнил ему чем-то Москву.

Затем Фредерик поклялся Кодолбану, так же как перед этим, по его словам, поклялся жене, что с него достаточно. Что бы ни случилось в Константинополе, он больше никуда не поедет. Здесь он умрет, объявил он, «покорив босфорские ночи», согласно цветистому пересказу Кодолбана. «Итак, присоединишься ли ты ко мне?» – завершил он со своей незабываемой улыбкой.

Весьма впечатленный энергичностью Фредерика, Кодолбан решил отложить отъезд из Константинополя и, в память об их общем прошлом, согласился работать в «новом „Максиме”», как он это себе представил, – в ночном клубе, названном в честь своего знаменитого московского предшественника. Но Фредерик был не готов так спешить: «Пока не „Максим”. Нужно двигаться медленно при известной доле везения, – объяснял он. – Я собираюсь начать со „Стеллы”».

* * *

Несмотря на физическую и культурную дистанцию, которую преодолел Фредерик, он обнаружил, что Пера – на удивление подходящее для него место. Там находились все западные посольства, равно как и самые важные коммерческие предприятия, банки, модные рестораны, бары и магазины. Многие здания на главных улицах были высотой в полдесятка этажей, из светлого камня и европейские по стилю. Население было пестрым; помимо турок много было греков, армян, евреев и тех, кого называли «левантинцы», то есть коренных жителей европейского происхождения. Даже хотя устный турецкий не был похож ни на что из того, что Фредерик прежде слышал, а его письменная форма в арабском алфавите была для него и вовсе невразумительна, языком коммерции и вторым языком городской элиты был французский, на котором он свободно говорил. Это намного упрощало жизнь и работу в Константинополе.

Вскоре Фредерик также обнаружил некоторое сходство между Константинополем и Москвой, связанное с тем, что оба города соединяли в себе Восток и Запад, старое и новое. Несмотря на свои европейские черты и космополитизм, дореволюционная Москва часто поражала приезжих своим восточным обликом – из-за незнакомой архитектуры многочисленных храмов и традиционных нарядов крестьян, священнослужителей и других экзотических типажей. Точно так же и в Константинополе магазинные вывески на французском на Гранд рю де Пера, центральной магистрали европейского района, а также автомобили, трамваи и люди в деловых костюмах – все говорило: «Запад». Но на каждом шагу встречались напоминания о том, что Константинополь находился на границе континентов и культур – например, часто попадались мужчины в фесках, типичных османских красных шапочках с кисточкой.

Как и Москва, Константинополь имел собственный «звуковой ландшафт», дающий гостям города понять, насколько далеко они забрались. Но вместо хора церковных колоколов, обозначающего суточный цикл богослужений, здесь был только мужской голос, который пять раз в день с высоты минарета звал верующих на молитву. Муэдзин начинал с напева сладкозвучным тенором: «Аллах акбар», то есть «Бог велик» – который переходил в колеблющееся глиссандо, медленно поднимающееся и снижающееся, словно чайка, парящая над Золотым Рогом. Заключительные слова муэдзина: «Ла илаха илла аллах» («Нет иного божества, кроме Единого Бога») – затухали и растворялись в шуме города: стуке колес и копыт по булыжнику, громыхании и скрипе трамваев, трезвоне клаксонов автомобилей, водители которых гнали по узким улочкам между кричащими торговцами, расхваливающими свой товар.

Простой подъем по крутым улицам от Галаты к Пера напоминал проход через этнический калейдоскоп. Гарольд Армстронг, один из многих английских офицеров, служивших в союзнической военной администрации города, зафиксировал это ощущение (пусть даже его восприятие было не лишено западного высокомерия).

Там были длиннобородые армянские священники в цилиндрических шляпах и износившихся мантиях, греческие священники в высоких шляпах без полей и грязных ветхих ботинках, выглядывающих из-под обтрепанных мантий. Были ходжи [мусульманские наставники] в чалмах, турки и военные из французских колоний в фесках. Были узкоглазые калмыки, высокие худые евнухи, турецкие эфенди и паши [правители и господа], мужчины в шляпах, как в Лондоне, и мужчины в черных каракулевых шапочках без полей, как в Тегеране или Тифлисе. Там были женщины в хиджабах и шляпах, уличные торговцы и нищие, пугающие прохожих открытыми язвами и изуродованными конечностями и просящие милостыню. Кто-то слонялся, болтая и посасывая сигарету. Другие толкались и бежали, крутились, поворачивали и сталкивали меня с узких тротуаров в запутанное смешение машин и повозок на дороге. Повсюду царили путаница, шум и суматоха.

Зрелищем, особенно поражавшим многих приезжих, были «хамалы» – традиционные носильщики, несшие огромные грузы на спине, будь то сотни фунтов угля, свежая говяжья туша или новое бюро размером двенадцать на четыре фута, которое занимало всю узкую улочку, так что пешеходам приходилось втискиваться в двери, чтобы дать им пройти.

Свойственное городу смешение культур ярче всего демонстрировал Галатский мост над Золотым Рогом, который связывал европейские районы с мусульманским Стамбулом на противоположной стороне. Приезжие отправлялись на мост только для того, чтобы понаблюдать великий парад людей, держащих по нему путь: турок, татар, курдов, грузин, арабов, русских, евреев, моряков с американских военных кораблей, цыган в изорванных халатах, персов в высоких меховых шапках. В любой день там можно было встретить черкеса с Кавказа в черкеске с газырями и с зачехленным кинжалом на поясе, французскую католическую сестру милосердия в ее развевающихся черных одеждах или старого турка в чалме с зеленым лоскутком, указывающим на то, что он совершил паломничество в Мекку. Транспорт на мосту был столь же разнообразен, как и прохожие: современные автомобили, повозки с впряженными в них лошадьми или волами, мулы с нагруженными на них корзинами, а временами даже караваны верблюдов.

На другом же конце моста толпа и шум рассеивались. В 1919 году Стамбул все еще был местом старых мусульманско-турецких традиций, с узкими, тихими, тенистыми улочками; верхние этажи обветшалых двух– и трехэтажных деревянных домов с закрытыми ставнями, нависающие над прохожими, еще больше приглушали свет. В Стамбуле жизнь словно углублялась в себя, и по ночам квартал был погружен в тишину и казался безлюдным. Но в самом его центре, что меньше мили в длину, находятся самые великие и драгоценные константинопольские памятники прошлого, и то, что видел тогда Фредерик, можно увидеть и сегодня. Посередине возвышается собор Святой Софии, построенный византийским императором Юстинианом в VI столетии, некогда бывший патриархальной базиликой восточного христианства, а затем превращенный в мечеть османами – после их воцарения в XV веке. Напротив, словно каменное эхо, стоит относящаяся к XVII веку огромная, покрытая голубой черепицей мечеть султана Ахмета, высокий каскад куполов которой защищают шесть минаретов. А на мысе Серальо, выступающем в Босфор, простирается дворец Топкапы, лабиринт из павильонов, галерей и внутренних дворов – резиденция султанов на протяжении четырехсот лет, пока в XIX веке не был построен дворец Долмабахче. Красоты османского прошлого и остатки византийских чудес архитектуры были в Стамбуле повсюду. И тогда, как и сейчас, ни один визит в квартал не мог обойтись без посещения Большого базара – лабиринтообразного крытого рынка, охватывающего множество улиц и включающего в себя тысячи лавок, заваленных разнообразными товарами.

* * *

Фредерика устраивало то, что он поселился в европейском квартале, да и в целом послевоенная ситуация в Константинополе складывалась для него удачно. Союзники начали оккупацию всего через несколько дней после начала перемирия: британцы взяли под контроль Пера, французы получили Галату и Стамбул, итальянцы заняли Скутари, что на азиатской стороне Босфора. Поскольку американцы не воевали с Турцией, они не управляли никакой территорией, однако их деятельность и интересы тоже были сосредоточены в Пера; их посольство и генеральное консульство находились всего в нескольких десятках шагов от гостиницы «Пера Палас», где поначалу жил Фредерик.

Союзники пришли, чтобы остаться. Они договорились разделить между собой обширную Османскую империю, оставив туркам лишь центр Анатолии, и поделить ее богатую минералами и нефтью территорию, просто проведя линии на карте вне зависимости от того, кто там жил. Среди затронутых территорий были современный Ирак и Аравийский полуостров, и мы по сей день наблюдаем последствия тех решений. Сам Константинополь будет превращен в интернациональный город, напоминающий то, чем стал в XIX веке китайский Шанхай. Чтобы обезопасить свое положение и устрашить побежденных турок, союзники прислали в Босфор флот из нескольких десятков военных кораблей и поставили его на якорь у дворца Долмабахче.

Город наводнили тысячи британских, французских, итальянских и американских офицеров, солдат, матросов, дипломатов и предпринимателей, и, соответственно, изменился в Пера и характер торговли. Среди прибывших военных было много холостяков – охотников до вина, женщин и песен. Подобные интересы были чужды консервативной турецко-мусульманской культуре, но либеральные, европеизированные районы были рады способствовать их удовлетворению. И едва ли весной 1919 года мог найтись в Константинополе кто-то, кто знал эту сферу работы дольше или лучше, чем Фредерик.

Итак, исторические и общественные силы, бурлившие в городе, образовали еще один магический круг, в котором Фредерик мог попробовать воссоздать тот мир, что сделал его богатым и знаменитым в Москве. Ему предстояло иметь дело с американскими дипломатами и их расизмом, но благоволение к нему Дженкинса в Одессе создало прецедент, на который он мог попытаться опереться в будущем.

Утешало Фредерика и то, что для турок и других коренных жителей Константинополя его раса не имела значения. Османская империя растянулась от Северной Африки – через Европу и Ближний Восток – до Азии; она была расово разнородной и интерпретировала мир совсем иначе, нежели белая Америка. Турок, встретив Фредерика, желал прежде всего знать, мусульманин ли он, а узнав, что он христианин, уже не беспокоился о том, что тот женат на белой христианке. Вообще говоря, чернокожие африканцы постоянно достигали высоких постов при дворе турецкого султана. В османском языке, замененном на современный турецкий лишь в 1928 году, не было даже специального слова для обозначения того, кого в Америке называли «негр»; там было слово «арап», или «араб», для обозначения любого темнокожего. (Как выяснит афроамериканский писатель Джеймс Болдуин, эта традиция была жива в Стамбуле еще в 1960-х годах.) То, как история выдернула Фредерика из России, было весьма болезненно, но место изгнания, которое она ему выбрала, было в то время уникальным. Он получил второй, замечательный в своем роде шанс.

* * *

В сравнении с ярким миром популярных западных увеселений, который знал Фредерик в Москве и даже Одессе, Константинополь представлял собой захолустье. Когда он туда приехал, в Пера было лишь несколько элегантных, в европейском стиле, ресторанов с музыкой, пара мест с эстрадной сценой и довольно много баров и других питейных заведений, которые обслуживали в основном левантинцев и все более многочисленных иностранцев, особенно военных офицеров. У подножия холма около галатского порта были узкие, зловонные, превращавшиеся в кашу после каждого дождя улочки, усеянные пивными и дешевыми борделями, постоянными посетителями которых были матросы и рядовые солдаты; наркотики, прежде всего кокаин, были также легко доступны. Некоторые из этих мест были настолько отвратительны, что запрещались военными властями. Жившие в городе традиционно мыслящие турки избегали западных увеселений, не пили спиртного и не имели дела с женщинами за пределами своих семей; вместо этого они сидели в кофейнях, которые встречались на каждом шагу. Чтящие традиции турчанки не участвовали в публичных увеселениях вовсе, а выходя из дома, закрывали голову и лицо покрывалом; после семи часов вечера они на улицу уже не выходили. В Константинополе не было именно таких мест, какими Фредерик владел в Москве, – элегантных, утонченных «каруселей», состоящих из западных музыки, развлечений, танцев, напитков и заманчивой кухни.

Чтобы найти деньги, необходимые для открытия чего-то подобного, Фредерик обратился к партнерам и заимодавцам. Константинополь был крупным скрещением торговых путей между Азией и Европой и изобиловал купцами разных национальностей; особенно заметны были греки и армяне. Многие извлекли прибыль из войны, и были такие, кто предложил Фредерику краткосрочные ссуды под ростовщический процент – больше ста процентов на шесть месяцев. У Фредерика не было выбора – он высадился в Константинополе незадолго до начала летнего сезона и не мог пропустить его. Не имея денег, достаточных для покупки или аренды подходящего здания, он решил начать с открытого увеселительного сада, по примеру своего «Аквариума», хотя и более скромного масштаба. В Константинополе лето наступало раньше и держалось дольше, чем в Москве, поэтому, если все пойдет как надо, эта работа продлится до осени – а там будет видно.

Фредерик привык работать с партнерами. К 15 мая, меньше чем через месяц после своего прибытия, он дал согласие двоим – Артуру Рейзеру-младшему и Берте Проктор. О Рейзере известно немного – только то, что он был швейцарцем и что вместе с Проктор, которая была из Англии, они имели в новом предприятии половину доли на двоих; другая половина принадлежала Фредерику. Каждая половина представляла собой значительное вложение – 3 000 турецких фунтов (далее – т. ф.), что примерно соответствовало бы сегодня 50 000 долларов. Рейзер был пассивным пайщиком, то есть не принимал ежедневного участия в руководстве предприятием.

Совсем иное дело Берта Проктор. «Профессиональная» хозяйка бара, она «специализировалась» на мужчинах в униформе. Во время войны она сколотила состояние в своем известном кабаке в Салониках, что в Греции, который назывался просто: «Бертин бар». Когда война закончилась и британская армия переместилась из Греции в Константинополь, Берта последовала за нею. Хотя она и не была «мамочкой» в точном смысле слова, но ее многочисленные клиенты вспоминали о ней с теплотой – как за ее приветливых и хорошеньких официанток (иные из которых носили яркие прозвища: Сковородка, Квадратный Зад, Мамина Погибель, Блудливая Фанни), так и за ее отличную выпивку.

Опыт и связи Берты были отличным дополнением к опыту и связям Фредерика. В юности она была хористкой и годами выступала в кабаре на континенте, так что была близко знакома с миром популярных развлечений. К моменту встречи с Фредериком это была пышная, здоровая женщина не первой молодости с обесцвеченными, лимонно-желтыми волосами, уложенными в высокую прическу; она любила сидеть на табурете за своей барной стойкой и безмятежно вязать, следя при этом за обстановкой и командуя своими «девочками». Но ее безобидная внешность была обманчива. Она была не только практичной предпринимательницей и знатоком мужских сердец, но и «первым английским шпионом», как сформулировал лейтенант Роберт Данн, работавший в американской военно-морской разведке в Константинополе. Она подслушивала разговоры иностранцев и обо всем, что представляло интерес, докладывала британской разведке. Это времяпрепровождение было особенно плодотворным во время союзнической оккупации Константинополя, когда город стал, по словам Данна, «политической „шепчущей галереей” мира» и рассадником интриг, слухов и шпионажа. Несмотря на многие годы, проведенные вне родины, Берта сохранила свой ланкаширский акцент: «Слушайте, я пришлась спросить, по вашим ли это приказам эти чертовы сыщики… Они ничё не нашли, парень… Это, блин, возмутительно». А учитывая протяжное дельтское произношение Фредерика, их беседы, должно быть, представляли собой нечто диковинное.

Популярность Берты среди британских офицеров – а для рядовых ее цены и девочки были недоступны – окажется благом для Фредерика как в начале его карьеры в Константинополе, так и позднее. Они решили дать своему заведению имя, которое охватывало бы обе стороны Атлантического океана, и назвали его «Англо-американ гарден вилла»; оно было также известно как «Стелла-клаб». Это гибридное имя отражало симбиотические отношения между двумя частями предприятия: Берта будет заведовать баром, а Фредерик возьмет на себя все остальное: заказ эстрадных номеров, наем работников на кухню и в ресторан, договоры с подрядчиками и поставщиками продуктов.

«Берта и Томас», как называли их партнерство, нашли большой участок земли на северной стороне Пера – в районе, известном как Чичли. Это было через дорогу от конечной остановки следовавшего маршрутом № 10 трамвая, что делало это место легко доступным для общественного транспорта из центра. Но в то же время местоположение было рискованным, потому что в 1919 году тот район почти не был похож на часть города. Лишь половина его была застроена, в основном некрасивыми двух– и трехэтажными домами из кирпича и пострадавших от непогоды досок, тогда как другая половина состояла из больших фруктовых садов, огородов и пустырей, переходивших на небольшом отдалении в сельскую местность. Но все-таки участок сдавался относительно задешево, он был усеян старыми густыми деревьями, да к тому же с него открывался хороший вид на Босфор (сейчас эта местность полностью застроена жилыми домами, закрывающими какой бы то ни было вид с уровня улицы). В углу участка стоял просторный дом, в который, вероятно, и переехал Фредерик с семьей из «Пера Палас».

К концу июня пустырь был превращен в мини-«Аквариум»: там соорудили несколько простых деревянных построек, установили павильоны и киоски, проложили аккуратные дорожки, посыпанные гравием, и цепочки электрических огней, благодаря которым все это место светилось в ночи. Был нанят персонал, налажены связи с поставщиками еды и напитков. Центральную часть заняла открытая танцевальная площадка со сценой позади и столиками для посетителей спереди. «Стелла-клаб» расположился на втором этаже одного из зданий. В течение нескольких недель в местных франко– и англоязычных газетах публиковалась реклама, и 24 июня 1919 года «Англо-американ гарден вилла» была открыта.

В ночной жизни Константинополя началась новая эпоха. Клиентам заведения предлагались первоклассные обеды и ужины в ресторане в саду, американский бар, индивидуальные кабинеты, цыганский ансамбль и эстрадные номера. От себя Берта добавила, что имеет «честь пригласить всех своих британских друзей»; позднее она передала им более лихое приглашение: «Друзья салоникийской армии, строиться! Мы ждем вас». Фредерик тоже использовал свою прошлую славу, чтобы подчеркнуть внимательный, индивидуальный подход и изысканную кухню, на которые могли рассчитывать посетители: «Чаепития, обеды и ужины под особым надзором известного московского метрдотеля Томаса». Он снищет славу в Константинополе благодаря своим фирменным сердечности и широкой улыбке, с которыми будет встречать гостей.

Рискованное предприятие партнеров имело свой результат. Первые недели «Англо-американской виллы» оказались весьма обнадеживающими, пусть даже расходы были велики, а прибыль скудна. Вызывала беспокойство и переменчивая летняя погода. Один журналист, хваливший новое место, сочувственно отмечал, что «ночные порывы ветра нынче определенно мешают театральным представлениям, идущим под открытым небом. В Чичли они треплют занавес и даже рулонные двери раздевален, позволяя публике видеть готовящихся к выступлениям мадам Мильтон и мадам Бабажан». Но когда погода улучшалась, число посетителей возрастало; их привлекали уникальная комбинация русской и французской кухонь, хорошенькие русские официантки, танцы под музыку цыганского ансамбля «Братья Кодолбан» и каскад зрелищных эстрадных номеров.

Тем летом Фредерик вошел в историю константинопольских развлечений еще одним, даже более значительным нововведением. 31 августа «Англо-американская вилла» объявила в рекламе: «Впервые в Константинополе – джаз-банд под управлением мистера Ф. Миллера и мистера Тома – „гвоздь сезона” во всей Европе». Это станет причиной его будущего успеха и известности в городе. Фредди Миллер – англичанин, показывавший пародии на музыкальные номера и певший юмористические песни, самой популярной из которых был запинающийся шлягер «К-К-К-Кэти»; «мистер Том» – черный американец, эксцентричный танцор с забавной программой. Они не были профессиональными джазовыми музыкантами, но их комедийный номер включал в себя джазовые интермедии. Их выступление пользовалось успехом, и вместе с Фредериком они заслужили признание как те, кто познакомил Турцию с этой сугубо афроамериканской музыкой – как раз тогда, когда она начинала покорять Лондон, Париж, Шанхай, Буэнос-Айрес и весь мир, что лежал между ними. Как и в Москве, Фредерик продолжал внимательно следить за новыми течениями в сфере развлечений – и в следующие годы он еще привезет в Константинополь настоящий джаз. Однако даже при всем его чутье относительно новинок он не мог предвидеть того, как эта бойкая музыка поспособствует той революционной трансформации турецкого общества, которая тогда едва начиналась.

К концу лета шумный успех «Англо-американской виллы» засвидетельствовала «Ориент ньюс» – авторитетная газета «черноморской армии», как называли себя британские оккупанты Константинополя.

Лучшие из лучших развлечений города можно найти в «Вилла англо-американ», что в Чичли. Мадам Берта и мистер Томас сумели вывести на свою сцену лучшие таланты и привлечь к своим столикам самое элегантное monde[20]. <…> Нет сомнений в том, что «Вилла» в Чичли будет и впредь давать лучшие водевили в Константинополе. Мистер Томас собирается исследовать Бухарест, этот кладезь артистов, на предмет новых талантов для зимнего сезона.

Но планы Фредерика по заказу номеров в Бухаресте, столице Румынии, натолкнулись на серьезное препятствие. Для поездки ему нужен был паспорт, а чтобы получить его, он должен был обратиться в американское генеральное консульство. Это было куда сложнее и рискованнее, чем обратиться за помощью к Дженкинсу в Одессе.

24 октября Фредерик наконец решился. Это была пятница, мусульманский день поклонения, когда городские шум и суета немного стихали, поскольку верующие готовились к посещению служб в мечетях. Придя в генконсульство, что находилось в центре Пера и по соседству с посольством, он встретился с Чарльзом Е. Алленом – вице-консулом.

Двадцативосьмилетний Аллен был родом из Кентукки и кем только ни работал в Соединенных Штатах – учителем старших классов, директором школы, клерком на железной дороге – прежде чем перешел четыре года тому назад на дипломатическую службу. Его первые назначения были в Нант, городок на западе Франции, и в Адрианополь, провинциальный город в западной Турции – и то и другое было не слишком эффектным началом дипломатической карьеры. Как покажет поведение Аллена, он был не расположен к чернокожему, явившемуся к нему с байками о славе и богатстве в Москве, да еще с белой женой и выводком сыновей-мулатов в придачу.

Фредерик должен был дать ответы на вопросы, на основе которых Аллен составил два документа – стандартное «Заявление» и гораздо более каверзное «Показание с объяснением длительного проживания за рубежом и опровержением презумпции экспатриации». Их беседа была основана на нечестности – причем с обеих сторон. Фредерик не заботился о том, чтобы быть достаточно точным, и допустил ряд крупных и мелких ошибок и двусмысленных утверждений о своем прошлом, включая выдумку о сестре в Нэшвилле, которая якобы могла бы за него поручиться. Но он был намного аккуратнее относительно своих будущих намерений и заявил, что паспорт ему нужен для того, чтобы поехать в Россию и Францию, где он собирался «уладить свои имущественные интересы по пути в США, где нужно отдать в школу детей». Это было очевидное очковтирательство, и не похоже, чтобы Аллен ему поверил. У Фредерика не было никаких финансовых интересов во Франции, хотя он и мог раздумывать о переезде туда, поскольку Париж становился известен своим гостеприимством по отношению к черным американцам. И едва ли он хотел возвращаться в Россию, пока у власти были большевики и бушевала гражданская война. Фредерик (как и Аллен) также прекрасно знал, что он и его семья не смогут жить нормальной жизнью в большинстве Соединенных Штатов, где торжествовал Джим Кроу на пару с возрожденным ку-клукс-кланом и где его женитьба на Эльвире будет считаться не только предосудительной, но и незаконной. (Константинопольские англо– и франкоязычные газеты регулярно публиковали шокирующие статьи о расовой политике и линчеваниях в Америке.)

Во время интервью с Алленом главной проблемой Фредерика было, разумеется, его растянувшееся на десятилетия пребывание за рубежом – это вызывало подозрение, что он отказался от гражданства. Фредерик мало что мог сказать, чтобы это подозрение развеять, но все же попытался – заявил, что в 1905 году он хотел было вернуться в Соединенные Штаты, но добрался лишь до Филиппин. Неизвестно, предпринимал ли такое путешествие Фредерик на самом деле, хотя позже он и говорил о нем другим американцам, приводя кое-какие правдоподобные детали. В любом случае это едва ли могло развеять сомнения Аллена или Государственного департамента.

Аллен, со своей стороны, отвечал Фредерику как минимум небрежностью и оставил незаполненными некоторые важные разделы в анкетах. Этих пропусков будет достаточно, чтобы сделать заявление недействительным для Госдепартамента, будь оно туда отправлено. Но Аллен даже не потрудился передать его в Вашингтон; он оставил документы в генеральном консульстве, где они пролежали следующие четырнадцать месяцев. Вероятнее всего, он решил саботировать подачу заявления, отложив его в сторону.

Встреча с Алленом была лишь первой из проблем, что той осенью стали со всех сторон обступать Фредерика. Другой проблемой были деньги, что тоже не улучшало его положения в глазах генконсульства. Несмотря на популярность его сада в летний сезон, доходы от него все же были недостаточны и не покрывали ни текущих затрат – еда, напитки, топливо, жилье и все остальное в Константинополе стоило очень дорого, – ни полученных Фредериком кредитов. Когда осенью погода испортилась, посещаемость сада упала, и финансовые проблемы усугубились. Сначала коммерсанты попробовали получить то, что им причиталось, от самого Фредерика. Но когда у них это не вышло, они (считая его американским гражданином) стали жаловаться в американское генконсульство. Они поступили так не только потому, что город находился под союзнической оккупацией, но и из-за так называемых «капитуляций», которые давали Соединенным Штатам экстерриториальность в Турции. Это означало, что американские дипломаты имели право рассматривать дела своих граждан в своих же, а не турецких, судах и по своим, а не турецким, законам.

Первая жалоба в генеральное консульство поступила в конце ноября. Гражданин Греции Георгиос Матакиас заявил, что Фредерик купил у него пианино для «Англо-американской виллы»; оказавшись не в состоянии заплатить, он заменил покупку на аренду, но так и не смог выплатить нужную сумму. Поскольку жалоба была адресована на имя контр-адмирала Марка Л. Бристоля – самого высокопоставленного в Турции американца среди военных и гражданских (он командовал американской эскадрой военных кораблей, отправленных в Турцию после войны, и к тому же являлся американским верховным комиссаром в этой стране) – дело легло на стол самого генерал-консула, Габриэля Би Равндаля. Он поведет себя с Фредериком гуманнее, чем Аллен, – возможно, из-за того, что за плечами у него был совсем другой опыт (он родился в Норвегии и вырос в Южной Дакоте, где издавал газету и заседал один срок в Палате представителей, прежде чем в 1898 году стал профессиональным дипломатом). Равндаль решил лично поговорить с Фредериком и убедил его вернуть пианино и погасить долг.

Но затем дела пошли не так гладко. В начале декабря итальянский лавочник по имени Эрмано Менделино написал Равндалю, что Фредерик задолжал ему 252 турецких фунта (примерно 5 000 сегодняшних долларов) за вино и бакалею и не оплатил счета даже после того, как попросил и получил отсрочку. Кроме того, прямо ссылаясь на «капитуляции», Менделино обвинил Фредерика в том, что тот поступал так из расчета на то, что османские суды не будут трогать американского гражданина. Равндаль вновь вызвал Фредерика и попытался посредничать между ним и Менделино; но прошло больше года, а итальянец так и не получил денег. Следующим был болгарин по фамилии Бочкаров, заявивший, что он не получил 34,28 т. ф. за молоко, доставленное им в «Виллу» и на дом Фредерику. Некий булочник написал, что Фредерик должен ему 47,93 т. ф. за ежедневную доставку хлеба. Еще один жаловался, что не получил обещанных ему 55 т. ф. Известная в городе французская фирма «Хёйсман» (поставщик разнообразного инвентаря), начавшая сотрудничать с Фредериком за несколько дней до открытия «Виллы» и доставившая ему товаров на сумму 964,95 т. ф. (в сегодняшних деньгах это больше 20 000 долларов), тоже прислала в генконсульство счет. Фредерик выплатил часть этого долга, но лишь через девять месяцев и только после того, как в решение этого вопроса вмешался Равндаль. Позже было еще много подобных случаев.

Все это было досадно и унизительно для Фредерика, особенно в свете того финансового положения, которого он добился в Москве. К тому же это ставило его в ложное положение; хотя он и был не прочь обойти закон, когда это было выгодно, он все же был не из тех, кто старается обмануть торговца. Но еще тяжелее, чем смотреть, как кредиторы устраивают сцены в «Вилле», было выслушивать ханжеские лекции дипломатов в консульстве. Общаясь с ними, Фредерик заметил, как из предпринимателя, управляющего десятками работников, он превращается в просителя, который пытается задобрить недружелюбное начальство. Вскоре после Рождества 1919 года Равндаль велел ему «уладить все эти вопросы по-хорошему в самое ближайшее время»: «Я желал бы избежать такого досадного и затратного дела, как судебные разбирательства по этим вопросам, но я не смогу не принять к рассмотрению иски, если таковые будут поданы». Финансовые затруднения Фредерика становились помехой для американских интересов в Константинополе.

Той тяжелой осенью 1919 года его проблемы не ограничивались «Виллой». В ноябре он попытался найти Ольгу, свою старшую дочь, которая отстала от семьи во время апрельской эвакуации из Одессы. Вопреки оптимистическому предположению британского консула, она не прибыла в Константинополь на одном из других кораблей с беженцами из южной России. Фредерик сделал дополнительные запросы в британское посольство в Константинополе, и, чтобы придать вес своей просьбе, передал туда, в посольство, 30 фунтов стерлингов на оплату транспортных расходов за Ольгу, если та найдется. Это была значительная сумма (соответствующая примерно 4 000 сегодняшних долларов), и ему было нелегко добыть ее, раз он не мог оплатить счетов за молоко и хлеб для трех своих сыновей. Британцы попытались в Одессе разыскать Ольгу, но безуспешно. Пройдет еще несколько лет, прежде чем Фредерик хоть что-то узнает о ее судьбе.

* * *

С наступлением холодной, дождливой, а зачастую и снежной константинопольской зимы дела Фредерика пошли еще хуже, и перед ним замаячила перспектива финансового краха. Часть «Англо-американской виллы», оптимистически названная «Зимний салон», стала после осеннего сезона непригодна к использованию, и единственное, что можно было сделать, несмотря на связанные с этим новые большие расходы, – это найти отапливаемое помещение. 20 января 1920 года Фредерик объявил об открытии заведения «Ройял дансинг клаб» (то есть «Королевский танцевальный клуб») в Пера по адресу: Рю де Брус, 40 – ближе к центру города по сравнению с Чичли, на месте некогда работавшего там заведения под названием «Жокей-клаб», которое Фредерик сохранил. Чтобы привлечь новых и порадовать старых клиентов, он прибег к нескольким нововведениям. Это место было устроено как настоящий клуб, куда нужно было вступить, – вероятно, это было вызвано тем, что на втором этаже играли в азартную игру баккара. Фредерик также сделал акцент на бальных танцах и устроил бесплатные уроки фокстрота, шимми и танго, которые давали американские и итальянские «профессора». Наряду с джазом эти «дансинги» (то есть «танцы»), как стали называть в Константинополе подобные мероприятия и места, станут одним из главных факторов его будущего успеха. И подобно джазу эти европейские по своему стилю танцы получат в Турции 1920-х годов культурное и политическое значение, поскольку сломают барьеры, разделявшие мужчин и женщин в османском обществе. Начиная с 1923 года Мустафа Кемаль будет лично поощрять их в ходе своей агрессивной кампании по секуляризации страны.

Фредерику повезло, что Берта той зимой по-прежнему была не против продолжения партнерства, несмотря на неприятные разговоры, которые стали происходить между ними по поводу неоплаченных счетов. Ее бар оставался центром притяжения клиентов из числа военных и помогал держаться на плаву всему предприятию. Один молодой американец, посетивший его как-то вечером вместе с приятелем, английским майором, так описал царившую там соблазнительную атмосферу космополитической распущенности:

«Бертин бар» напоминал литографии из «Военной формы народов мира». За угловым столиком сидел французский колониальный командир в монокле. С ним были две симпатичные девушки. Два молодых человека в итальянской серо-голубой форме сидели возле барной стойки. За другим столиком разместилась группа людей из Центральной Европы, с большой важностью носивших свои головные уборы с квадратным верхом и кисточкой. Довершали картину несколько человек из британского младшего командного состава, пара французских sous-officiers de marine[21] в довольно поношенной, неизящной голубой форме, да еще несколько девушек.

Берта тяжело подалась вперед и приняла доверительный вид, уперев огромный локоть в барную стойку рядом с майором. <…>

Он пил в задумчивости.

– Где же Афро, Берта? – вскоре спросил он.

Берта испытующе посмотрела на него.

– Ее здесь больше нет, – небрежно ответила она.

Майор не стал вдаваться в подробности.

– А Мелек? – спросил он.

– У нее заболела мать в Скутари, – уверенно сказала Берта.

– А Нектар? – Майор обратился к своему спутнику. – Прелестное армянское дитя, – сказал он.

– Нектар здесь, – сказала Берта.

– Где же? – спросил майор.

– Скоро подойдет, – ответила Берта. <…>

Берта отложила свое вязание и снова заговорила доверительным тоном.

– Вам понравится новая гречаночка, – сказала она.

– Неужели, – сказал майор. – Совсем новенькая?

– Да, с Додеканеса. Она как раз сегодня приехала из Смирны.

– Из Смирны? М-м-м, это нехорошо, – сказал майор. – Довольно большой порт – Смирна.

Берта откинулась назад и почесала шею вязальной спицей. Она повернула голову:

– Дорис, – позвала она.

В дверях показалась стройная фигура девушки. На ней было белое платье с квадратной проймой на груди и маленькой шелковой ленточкой на плечах, благодаря чему от глаз не была сокрыта даже самая малость ее будто бы мраморной красоты. Шея, плечи и голова были соединены меж собой с элегантностью и точностью, казавшимися искусственными, настолько были они хороши. Голова была маленькая, черты лица – правильные и исключительно изящные. Золотые волосы, откинутые назад и заколотые над шеей, обнажали маленькие ушки. У нее были большие голубые глаза и розовые губы, а выражение лица – кроткое и восхитительно детское.

– Baccalum [Посмотрим], Дорис, – сказала Берта и взяла ее за руку, чтобы представить майору и его другу.

«Ройял дансинг клаб» позволил Фредерику пережить зиму. Но, когда пришла весна и он стал планировать новый сезон в «Стелле», Берта и Рейзер решили, что перспективы заведения слишком туманны, и объявили, что выходят из дела. Для Фредерика это был большой удар. У него не было денег, чтобы продолжать в одиночку, а «Вилла» набрала долгов на 4500 турецких фунтов, что соответствует 75 000 сегодняшних долларов.

Это дело тоже попало в генеральное консульство. Финансовые проблемы Фредерика все больше раздражали Аллена и его коллег, но они мало что могли с этим поделать, поскольку считали, что Фредерик американец, а значит, имеет право на их помощь. Они предложили ему обратиться в третейский суд. Разбирательство было сложным, но после него во Фредерике возродилась надежда. Он не только освободился от бывших партнеров, но и нашел нового, русского партнера с деньгами, некоего Карпа Чернова, верившего в долгосрочные перспективы «Стеллы». Долги не исчезли, но, как объяснял Фредерик в рукописном письме Равндалю, он делал все, что в его силах, чтобы выплатить их в рассрочку.

Villa et Jardin

Константинополь, 10 июля 1920 г.

Anglo-Americain

Чичли, 312

Его высокоблагородию

Американскому консулу

Сэр,

В ответ на ваше письмо от 7 июля позвольте объяснить: мы, Томас и Чернов, даем слово, что заплатим не только упомянутому лицу, но и все наши долги – 4500 (турецких фунтов) – в июне. Мы делали все от нас зависящее, месяц был холодный и дождливый, но мы смогли сократить долг с 4500 до 3000 т. ф. Фирма, о которой идет речь, из 1000 фунтов долга получила 700 – и уверяю вас, сэр, что остальные 300 фунтов будут выплачены в 15-дневный срок. Надеюсь, сэр, вы поверите, что эти объяснение и цифры правдивы.

Всегда ваш,

С уважением,

Фредерик Брюс Томас[22]

Фредерик испытывал такие финансовые трудности, что через несколько дней после этого письма он отправил в генеральное консульство Эльвиру, чтобы она лично поговорила с Равндалем. Она была привлекательной женщиной с мягким характером, и в конце концов ее усилия возымели результат. Равндаль согласился ходатайствовать за Фредерика перед его самым большим и самым настойчивым кредитором и выиграл для Фредерика немного времени.

* * *

Той весной произошли два драматичных исторических события, которые, как казалось, обеспечили Фредерику будущее – неважно где, в Турции или России. Первым событием было решение союзников закрепить оккупацию Константинополя. 16 марта 1920 года британцы высадили дополнительные войска и фактически установили военное положение. Союзники взяли под контроль все стороны общественной, экономической и правовой жизни в городе и захватили сотни частных и общественных домов, чтобы разместить в них военный и гражданский персонал. Они также постарались подавить оба политических крыла в Турции, арестовав множество заметных представителей старого османского режима, а также многих лидеров нового турецкого Националистического движения, сформированного вокруг Мустафы Кемаля в противовес как султанату, так и союзнической оккупации.

Конечной целью британцев было заставить турок подписать весьма жесткий для них Севрский мирный договор, формально упразднявший Османскую империю и распределявший большую часть ее территории между союзниками и их протеже. В число последних входили греки, которые уже вторглись в Смирну на эгейском берегу, тем самым начав трехлетнюю войну с турецкими националистами; армяне, ставшие жертвами османского геноцида во время и после окончания Великой войны, а теперь провозгласившие свое отдельное государство; и курды, которые тоже требовали независимости. Для турок эта «вторая оккупация» стала мощнейшим ударом по суверенности и национальной гордости (и мощным стимулом сбросить союзническое ярмо). Но для иностранца вроде Фредерика это было благом, потому что существенно приближало Константинополь к тому, чтобы превратиться в интернациональный город, такой, где успешно реализовывались бы западные интересы – и процветали бы западные развлечения.

Другое важное событие той весны было, пожалуй, еще более многообещающим, поскольку влияло на будущее приемной родины Фредерика. 4 апреля 1920 года вожди Белой армии на юге России избрали своим главнокомандующим генерала барона Петра Врангеля – вместо генерала Антона Деникина, утратившего их доверие и подавшего в отставку. Более талантливый и харизматичный лидер, чем его предшественник, Врангель реорганизовал и укрупнил свои силы и создал эффективный черноморский флот. Вторжение Польши на украинскую территорию той весной помогло ему в нескольких сражениях разгромить большевиков и удвоить территорию, которую на юге России контролировали «белые». Об этом достижении тут же сообщили константинопольские газеты. На какое-то время стало казаться, что неудачи, которые потерпели «белые» за прошедший год, могут быть отыграны и что большевистский режим может пасть. Если бы это случилось, Фредерик и другие беженцы могли бы вернуться домой и вернуть себе свою прошлую жизнь и свою собственность.

* * *

Но наплыв союзнических войск не был единственной переменой в населении города весной 1920 года, и прибытие других пришельцев обернулось для Фредерика внезапной угрозой – а равно и возможностью. Несмотря на явные успехи «белых» в гражданской войне, волны эвакуированных из южной России продолжали пересекать Черное море, в результате чего Константинополь становился все более «русским». Среди вновь прибывших было много популярных артистов, у некоторых из них был опыт организации собственных представлений и театров, и всем им было нужно зарабатывать на жизнь. Русские рестораны и кабаре стали появляться по всему Пера. Многие старались изображать «широкую русскую душу», которую иностранцы находили крайне притягательной, – демонстрировали буйное веселье и запал, хотя и оттененные теперь изысканной грустью по утраченному блистательному прошлому. Фредерик понял, что столкнулся с неожиданной конкуренцией.

Наибольшую угрозу представлял новый сад – «Стрельня», – который два знаменитых певца, Юрий Морфесси и Настя Полякова, решили открыть всего в двух маленьких кварталах от «Стеллы», в стратегически важном месте, выбранном так, чтобы перехватить клиентов у Фредерика. Их начинание увенчалось успехом, и Морфесси хвастался, что, пока «„Стелла” тускнела», дела «Стрельни» «расцветали» и шли «райски хорошо». Падение посещаемости «Стеллы» могло стать ее концом, особенно учитывая все прочие финансовые затруднения, продолжавшие нависать над Фредериком. Его спасла лишь небольшая «грязная игра» одной из его артисток: она донесла в союзную полицию, что заведение Морфесси продолжало работать в комендантский час, и «Стрельню» закрыли.

Однако наряду с конкуренцией новые волны русских беженцев принесли с собой ценный ресурс – замену девочкам из бара, которых лишился Фредерик, когда их с Бертой пути разошлись. Среди беженцев было множество представителей русского дворянства. Многие женщины, принадлежавшие к этому сословию, никогда не работали и не имели ни профессий, ни пользующихся спросом навыков. В то же время многие из тех, кто помоложе, были весьма привлекательны, хорошо умели держать себя в обществе, многие знали иностранные языки, особенно французский. В большинстве своем они сильно нуждались и были готовы взяться за любую работу, какую могли найти. Рестораторы вроде Фредерика быстро поняли их ценность. Красивые и изящные девушки, особенно голубоглазые блондинки, которые были «княжнами», «графинями» или «герцогинями», могли быть прекрасной приманкой для посетителей в любом заведении, желавшем привлечь больше клиентов – ведь большинство клиентов были мужчины, привыкшие лишь к официантам (официанты-мужчины были нормой в консервативном османском обществе), а женщины, которых обычно видели турецкие мужчины, были смуглы, черноглазы, темноволосы и завернуты в ткань с головы до ног. Вот как вышло, что французское выражение «dame serveuse»[23] стало обозначать молодую русскую дворянку, волновавшую коллективное воображение константинопольских мужчин – турецкого мусульманина, левантинца, офицера союзнических сил, русского беженца или туриста, осматривающего достопримечательности экзотического города. Волнение, которое испытает клиент, обслуживаемый титулованной женщиной, и чаевые, которые он за это оставит, были для многих из этих дам достаточным основанием, чтобы преувеличивать свою знатность, иногда весьма бессовестно: ни в одном русском городе никогда не было столько женщин голубых и тем более королевских кровей, как в Константинополе начала 1920-х годов. Кроме того, неизбежным образом двусмысленный статус этих молодых женщин – малооплачиваемых и часто вынужденных обедать или танцевать со всяким, кто положил на них глаз, – становился причиной того, что некоторые из них превращались в «дам полусвета».

Стиль одежды, которую носили эти славянские сирены, варьировался от ресторана к ресторану. В одном они щеголяли своей русской удалью: у них были «белые кавказские рубашки, высокие черные сапоги, тонкие шарфы, покрывающие волосы, и обильный макияж». В другом культивировали более мягкую, декадентскую соблазнительность – певец Вертинский, который тоже приехал туда в 1920 году, в рекламе своего ночного клуба «Ля роз нуар» обещал: «Официантки будут между блюдами шептать клиентам стихи Бодлера. Они будут изысканны, аристократичны, изящны, и у каждой в золотых волосах будет черная роза». Некоторые носили переднички, которые делали их похожими на субреток из легкой комедии, и усиливали это впечатление своей стеснительностью и извиняющимся тоном.

Реакция на это в Константинополе была предсказуема. Группа из тридцати двух вдов турецких аристократов и высокопоставленных чиновников направила градоначальнику петицию с требованием немедленного изгнания «этих проповедниц порока и разврата, более опасных и гибельных, чем сифилис и алкоголь». Британский посол сэр Хорас Рамболд с иронией объяснял в письме адмиралу де Робеку, британскому верховному комиссару, что «маленькая принцесса Ольга Мичеладзе» намерена выйти за «некоего Сэнфорда, славного тихого парня из межсоюзнической полиции. <…> У него есть деньги». Турист из Дулута, штат Миннесота, захлебывался от восторга: владелец ресторана – «бежавший русский великий князь, а все официантки – русские княжны из королевской семьи». Последние «были хороши собой и страшно флиртовали. Я спросил одну, говорит ли она по-английски, и она ответила с забавным акцентом: „Конечно, я знаю много американских мальчиков“». Карикатура в местной британской газете изображала турка, который спрашивает русскую женщину: «Парле ву франсе, мадмуазель?» Та отвечает: «Нет, но знаю, как будет „любовь” на всех языках».

На противоположном конце эмоционального спектра – не один приезжий иностранец, тронутый видом изгнанного из России офицера, встающего в ресторане из-за стола с выражением печального почтения на лице, чтобы поцеловать руку подошедшей к нему официантки, потому что они знали друг друга в прошлой жизни совсем при других обстоятельствах. Принцесса Люсьен Мюра, француженка, гостившая в Константинополе, имела ряд подобных душераздирающих встреч с несколькими людьми, которых она знала в дореволюционном Петрограде, – с «бароном S.», которого она узнала в уличном чистильщике обуви; с «полковником X.», теперь работавшим гардеробщиком в ресторане; а позже, в баре Фредерика – с «княжной B.», которую она последний раз видела на балу в Петрограде «в серебристом платье, с изумительными изумрудами в диадеме на красивом лбу». «Княжна рассказывала мне свою скорбную историю – о побеге от большевиков, о переезде в переполненном скотном вагоне». Тем временем неподалеку расхаживал ее «босс» – «эбеновый, в былые времена державший самый модный ресторан в Москве, где княжна много раз обедала и танцевала под музыку цыган». То, как отреагировала принцесса Люсьен, увидев старую подругу в качестве работницы Фредерика, показательно, в том смысле что позволяет взглянуть на dame serveuse с точки зрения, отличной от восхищенного или сластолюбивого взгляда мужчины.