Помоги проекту - поделись книгой:
Несмотря на кажущееся чистосердечие Фредерика, его заявление было продуманным и точно рассчитанным по времени шагом, имевшим скрытую цель. 24 июня (7 июля) 1914 года, примерно за пять недель до написания им прошения и за четыре дня до выстрелов Принципа в Сараеве, Фредерик отправился в американское консульство в Москве, чтобы продлить паспорта для себя и членов его «официальной» семьи – Валли и трех детей от Хедвиг, – поскольку выданные в 1912 году как раз истекли. Фредерик, разумеется, подписал заявление на продление, как он всегда делал это раньше, несмотря на утверждение, что он «пребывал» в Москве лишь «временно» и собирался вернуться в Соединенные Штаты «в течение двух лет». Другими словами, когда международные отношения в Европе казались относительно нормальными, Фредерик не видел оснований менять национальность. И лишь месяцем позже, когда была объявлена война и ему стали очевидны последствия этого события, он неожиданно обнаружил в себе «любовь» к России и царю (хотя есть все основания полагать, что к 1914 году он действительно очень «свыкся со всем русским»). Но если бы не война, Фредерик так и продолжал бы жить и работать в том особом пространстве, которое он нашел для себя между реальной Москвой и своим «виртуальным» американским гражданством.
Фредерик прибегал и к другим уловкам, одна из которых была особенно дерзкой. В то же самое время, когда он по одним причинам искал защиты в российском подданстве, по другим причинам он старался скрыть свои действия. Необходимое для этого маневрирование между его сугубо личными интересами и заметной ролью московского антрепренера было непростой задачей. Его двуличие останется тайной по сей день для всех, кроме, пожалуй, Эльвиры, возможно – Ольги и, так получается, автора этой книги. В устной истории семьи Томасов нет ни единого намека на это, а значит, даже его старший сын, Михаил (который позже изменит написание фамилии на Томасс), не знал об этом.
Фредерик скрыл от американских властей, что решил стать российским подданным. Ведомство московского генерал-губернатора и Министерство иностранных дел Российской империи тоже не уведомили их об этом. В результате ни американское генеральное консульство в Москве, ни посольство в Петрограде, ни Государственный департамент в Вашингтоне так и не узнали о том, что он официально отказался от американского гражданства. Это будет иметь два примечательных последствия. Четыре года спустя в Одессе, в едва ли не самые опасные дни в его жизни, он спасет себя и свою семью, скрыв, что формально отказался от американского гражданства. А в 1931 году, через три года после его смерти, два его младших сына, родившихся в России, будут признаны американцами в силу несуществующего уже американского гражданства отца – и только потому, что Госдепартамент не знал, что тот отрекся от него в Москве.
Другим удивительным решением Фредерика было то, что он скрыл свое российское подданство от жены – Валли. 27 июля 1916-го, больше чем через год после того, как Фредерик и трое его старших детей стали членами российского общества, Валли подала заявление на продление своего американского паспорта, выданного ей в июле 1914 года. Заявление было одобрено – ей сообщили, что она была «надлежащим образом внесена в консульский учет и что ее национальный паспорт был передан в Государственный департамент в Вашингтоне для замены на новый». Валли не могла бы и не стала бы этого делать, если бы знала, что Фредерик отказался от гражданства, потому что, и она это понимала, ее американское гражданство целиком зависело от него. Удостоверение, которое получила Валли от консульства в 1916 году, подтверждает, что американские власти не знали, что Фредерик был российским подданным. Заявление Валли говорит и о том, что Фредерик фактически бросил Ирму, названную в анкете «дочерью» Валли (в последующие годы Ирма даже не пожелает говорить о своем отце).
Ради какой цели хлопотал Фредерик о российском подданстве? Против его воли и несмотря на все его старание не допускать подобных вещей, он был унесен новым, европейским потоком истории и был вынужден защищаться от его последствий как только умел. Когда в июле 1914 года Австро-Венгрия начала угрожать Сербии, Россия ответила взрывной смесью патриотизма и воинственности. Так, вечером 14 (27) и вечером 15 (28) июля в нескольких местах в центре Москвы вспыхнули демонстрации, где тысячи людей постоянно пели гимн Российской империи «Боже, царя храни», требуя, чтобы его снова и снова играли оркестры и ансамбли, призванные из ресторанов; они кричали «Да здравствуют Россия и Сербия» и гневно поносили Австро-Венгрию и Германию. Когда в первый вечер многочисленные толпы, желая более решительно выказать свое недовольство, направились к консульствам этих двух стран, в дело пришлось вмешаться конной полиции. В течение года ненависть к Центральным державам достигла такого масштаба, что, когда в Москве вспыхнули антигерманские мятежи, полиция не сделала ничего, чтобы остановить их, граждан же Германии стали задерживать и изгонять из города.
На протяжении всего времени, что он прожил в Москве, у Фредерика были многочисленные и тесные семейные связи с немцами и Германией. Эти узы, впрочем, едва ли были чем-то особенным. Множество прибалтийских немцев жили в европейской части России и играли большую роль во всех аспектах жизни империи, особенно в государственной службе и военном деле. Давними и обширными были и экономические, культурные и политические связи между Россией, Германией и Австро-Венгрией. В 1913 году почти половина всех иностранных товаров, ввозившихся в Россию, были германскими, а 30 процентов российского экспорта отправлялось в Германию. Возможно, самым ярким воплощением российских связей с Германией была Александра – царица, которая, как и несколько ее предшественниц, была урожденной немецкой принцессой. Все подобные связи стали неприемлемы после 1 августа – как и сама царица: ее лояльность России будет во время войны под большим сомнением. Решение Фредерика принять российское подданство, таким образом, будет иметь большое значение для опровержения возможных обвинений в германофилии (он, кроме того, станет утверждать, что Эльвира – шведка).
Одновременно с оформлением прошения о подданстве Фредерик начал принимать участие в экстравагантных публичных проявлениях русского патриотизма. В конце августа 1914 года (по новому стилю) до Москвы дошло известие о большом сражении, назревающем в Восточной Пруссии между массированными русскими и германскими силами. Получившее у немцев название «танненбергское», это сражение завершилось через несколько дней полным разгромом двух русских армий и самоубийством одного из посрамленных командиров. Фредерик и Царев ответили на разворачивающиеся события организацией благотворительного вечера в «Аквариуме» 16 (29) августа: средства, вырученные от продажи входных и театральных билетов, передавались в помощь раненым, которые тысячами стали прибывать в Москву и другие города центральной России. Освещение подобных вечеров в прессе весьма положительно отразилось на репутации Фредерика.
Ночная жизнь в Москве продолжалась, хотя уже ничто не могло быть в точности таким же, как до войны, которая все разворачивалась с суровой беспощадностью. На русском фронте сражения приобрели совсем иной характер, чем на Западе. После первоначального, быстрого и легкого, продвижения через Бельгию во Францию в августе и начале сентября 1914 года, немцы были остановлены всего в тридцати пяти милях от Парижа. Спасти французскую столицу помогло фатальное вторжение русских в Восточную Пруссию, закончившееся битвой при Танненберге. Впоследствии, на протяжении всех военных действий, западный фронт застыл в состоянии жестокой окопной войны, характеризовавшейся относительно небольшими передвижениями и при этом несметным числом смертей вдоль кривой, пролегавшей от Английского канала до Швейцарии. На Востоке война была более масштабна, подвижна и даже кровава. После Танненберга, в начале сентября 1914 года, русские войска в четырехстах милях к югу атаковали австро-венгерскую провинцию Галицию, взяли одну важную крепость, осадили другую и захватили в плен более ста тысяч человек. Большую часть войны эта провинция будет местом крупных наступлений и отступлений с обеих сторон, а также ужасных потерь всякий раз, когда коса войны делала взмах в противоположную сторону.
Однако не все свидетельства о массовой бойне на войне черпались из донесений о событиях, происходивших на расстоянии в сотни миль. С ростом мобилизации огромной российской армии – в конце концов она будет насчитывать 15 миллионов человек – на службу стали призывать артистов и других театральных работников из «Аквариума», «Максима» и других заведений. Мужчины в военной форме начали появляться в Москве повсюду – на улицах, в театрах, в трамвайных вагонах. Стали появляться и беженцы, спасавшиеся от сражений на западной границе империи; раненые заполонили госпитали и клиники; на восток шли поезда с австрийскими пленными.
Но самой значительной переменой для предпринимателей вроде Фредерика стал запрет на продажу спиртного. Хотя и не введенный официально, как в Соединенных Штатах в 1920 году, в России «сухой закон» начинался как ряд ограничений на продажу спиртных напитков во время мобилизации накануне войны и закончился «пожеланием» царя, чтобы продажа спиртного была прекращена на всей территории страны до окончания военных действий. Практическое регулирование продаж оставили на усмотрение местных органов власти, и все они быстро исполнили указание. Первым городом, где ограничили продажу спиртного в ресторанах в соответствии с их классификацией, была Москва; затем это сделали в Петрограде, а потом и по всей стране.
Поначалу казалось, что это произвело сильнейший эффект. Русские и иностранные наблюдатели заключали, что население страны искренне приемлет трезвость. Казалось, что мобилизация армии потребовала вдвое меньше времени, чем ожидалось, поскольку приходившие рекруты не были пьяны, как это бывало во время войны с Японией. «Пьянство в России исчезло», – объявляла «Нью-Йорк трибьюн»; «Ничего подобного не было во всей мировой истории», – докладывал восторженный англичанин, живший в Москве; «Одна из величайших реформ во всемирной истории», – восклицал другой. Русская Дума, или парламент, получила из Сената Соединенных Штатов официальный запрос информации о запретительной практике, а американская делегация доехала аж до провинциального города Самары, чтобы исследовать вопрос на месте.
Но, как якобы заявил еще в X веке великий Киевский князь Владимир, «Руси веселие есть пити», и старые привычки быстро восстановились. Крайне непопулярный запрет быстро растворился в океане уловок, продажности и незаконной торговли спиртным – в точности как это будет в Соединенных Штатах через несколько лет. Это не должно было удивить Фредерика с его пятнадцатилетним опытом работы в сфере ресторанов, кафе и баров Москвы.
Русские стали принимать меры для обхода ограничений еще до их вступления в полную силу. В середине ноября 1914 года некий американец наблюдал в Петрограде, как тысячи мужчин, женщин и даже детей уже в 4 часа утра, несмотря на снежную бурю, выстраивались в очереди у винно-водочных магазинов, потому что это был последний день, когда они еще могли купить вино и пиво до начала действия запрета. В Москве же после введения «сухого закона» у жителей был лишь один законный способ приобрести алкоголь, будь то водка или вино – по предписанию врача, в ограниченном количестве и только один раз. Однако то, что должно было быть управляемым ручейком, вскоре стало потоком, когда «медицинская» пробка была рывком выбита посредством взяток; к тому же начали распространяться незаконные дистилляторы и производство самогона.
Если у человека в Москве были деньги и он знал места, он мог достать что угодно. Обеспеченные клиенты Фредерика соглашались только на лучшее, и именно его умение удовлетворять их запросы во время действия «сухого закона» за короткий, трехлетний отрезок времени сделало его мультимиллионером. В таких местах высокого класса, как «Аквариум» и «Максим», для владельца было нормальным делом платить полицейским чиновникам, ответственным за обеспечение запрета на продажу спиртного. Подобные взятки могли достигать солидного размера. Так, некий Ричард Фомич Жичковский, который служил начальником отдела полиции в районе, где располагался «Аквариум», и которому Фредерик, несомненно, давал взятки, скопил достаточно денег для покупки автомобиля для двух своих любовниц, а также пары лошадей и двухместного мотоцикла.
Некоторые московские предприятия общественного питания и питейные заведения старались поддерживать видимость выполнения закона, продавая спиртное в кувшинах или бутылках из-под фруктовых напитков или минеральной воды. Официанты подавали водку в чайниках, а клиенты пили ее из фарфоровых чашек. Другие рестораны вовсе игнорировали закон и продавали все в открытую. Из-за дефицита взлетели цены, и незаконная продажа спиртного стала высокодоходным делом. В 1915 году бутылка французского шампанского в модном кафешантане могла стоить тысячу долларов по сегодняшнему курсу. До запрета продажа водки была монополией российского правительства, приносившей в имперскую казну огромные деньги. Часть этих огромных прибылей посыпалась в частные руки, поскольку винокуры продавали теперь свою нелегальную водку по цене, в тысячи раз превосходившей стоимость сырья, и без посредничества государства. Даже Николай II, как говорили, пренебрегал введенным им же запретом и продолжал наслаждаться своим коньяком с лимоном, хотя иногда, посещая фронт, он и его свита все же отказывались от хрустальных бокалов в пользу серебряных кружек.
Результатом такой раскованной атмосферы стало то, что спустя год после начала войны по Москве пошел слух, будто Фредерик наслаждается в «Аквариуме» «неслыханным успехом» и в «колоссальных» количествах «собирает лавры и серебряные рубли». Это было возможно, несмотря на взлетевшие цены на напитки, благодаря новым деньгам, появившимся в России в результате войны, и новой, исступленной атмосфере московской ночной жизни. Как только начался призыв, пьяные проводы офицеров в лучших ресторанах стали обязательным делом. В подобных случаях под оркестровые звуки бравурных полковых маршей было, конечно, не время экономить на тостах за победу русского оружия над «ордами тевтонских варваров». Позднее, по мере роста числа сообщений об ужасающих потерях, в эти торжества вкралась нервная, лихорадочная нота, но они стали при этом еще более необходимы.
После начала войны в модных и дорогих заведениях даже стали появляться новые типы богатых клиентов. На некоторых была военная форма, хотя они и были «героями» тыла, а не передовой – начальниками снабжения, благополучно присваивавшими кругленькие суммы от потоков провианта, проходивших через их руки; военными врачами, продававшими освобождения сыновьям богатых родителей. И было еще, как на всякой войне, множество предпринимателей, проворно делавших деньги при помощи контрактов на снабжение армии всем чем можно, – от сапог и мясных консервов до высоковзрывчатых веществ. «Максим» особенно в эти годы подтвердил свой статус «любимого места москвичей», согласно слогану, многократно использованному Фредериком в рекламе.
В январе 1915 года, посреди очень холодной зимы, внимание москвичей было приковано к очередному страшному взмаху, сделанному косой войны в Галиции. Австро-венгерские войска начали контрнаступление на русские силы в Карпатах. Но эта атака потерпела фиаско, и к марту наступающие русские взяли огромную крепость Перемышль, тем самым приготовившись к маршу по перевалу к Будапешту и Вене – двум столицам Габсбургской монархии.
Драматичные события разворачивались и на юге – москвичи следили за ними, испытывая смесь тревоги и возбуждения. В это время Россия открыла второй фронт – в Кавказских горах и Черном море. Османская империя была ее давним врагом, который теперь объединился с Центральными державами. Через два месяца после начала войны турецкие военные корабли обстреляли города на южном побережье России, в том числе Одессу. Главным призом, то есть наиболее привлекательной целью в этой части мира, был Константинополь. Если бы Россия смогла взять этот древний город, с византийско-христианским прошлым которого русские ощущали глубинную связь, то она получила бы свободный проход из Черного моря через турецкие проливы к Средиземному морю, а оттуда – во все океаны мира. (В секретном договоре о послевоенном разделе Османской империи Франция и Великобритания формально пообещали Константинополь и проливы России.)
На новости с обоих фронтов москвичи отвечали выдающимися проявлениями патриотического великодушия. В начале февраля руководители городских театров организовали кампанию, которую они назвали «Российской армии – артисты Москвы». Фредерик играл заметную роль в длившейся неделю серии благотворительных концертов и представлений, имевших целью собрать подарки для солдат, и «Максим» удостаивался хвалебных упоминаний в прессе. Кампания началась с торжественного молебна в огромном, построенном из белого мрамора храме Христа Спасителя, что к югу от Кремля. (Сталин взорвал его в 1931 году и использовал большое количество декоративного камня оттуда для облицовки стен новых станций московского метрополитена; храм отстроили заново лишь в конце 1990-х.) Завершилась неделя гала-представлением в Большом зале московского Дворянского клуба, расположенного на Большой Дмитровке неподалеку от Большого театра, во время которого на сцену вышли артисты из всех театров и цирков Москвы. Кампания имела большой резонанс, а актеры и выдвинувшие их театры получили высокую оценку публики.
Фредерику пригодится этот и остальной накопленный им репутационный капитал, когда через два месяца у него возникнут проблемы с городскими властями. В апреле 1915 года «Максим» был закрыт под тем предлогом, что туда впускали московских гимназистов и студентов-юристов из Петрограда. Как и в случае с продажей спиртных напитков вопреки запрету, на кону стояла слишком большая прибыль, чтобы подходить к возрастным и иным ограничениям чересчур серьезно, и штрафы и закрытия заведений часто были всего лишь платой за ведение предпринимательской деятельности. Фредерика, разумеется, не смущали временные проблемы с «Максимом», где зимний сезон и так уже подходил к концу. Вместо этого, по словам одного журналиста, он продолжал «энергично готовиться» к летнему сезону «Аквариума», до которого оставалось всего несколько недель. К тому же та весна была ознаменована радостным событием в его личной жизни – рождением 25 апреля их с Эльвирой второго сына, которого они назвали по среднему имени отца – Брюсом.
Но надвигались другие бедствия. Известность и успех Фредерика привлекали внимание не только жадных чиновников, рассчитывавших отхватить себе кусок от пирога, но и завистливых конкурентов, желавших ему навредить. В том же апреле Фредерик подвергся атаке со стороны Андрея З. Серполетти (его настоящая фамилия была Фронштейн) – сварливого редактора московского театрального журнала и эстрадного сатирика, который заботился об интересах коллег-артистов и искал возможность свести счеты с давними врагами. Он жаловался, что директора театров-варьете, даже при стремительном росте прибыли от нелегальной торговли спиртным, урезали гонорары нанятых артистов, и в особенности нападал он на Фредерика, высмеивая его ломаный русский.
Если эта первая атака Серполетти была относительно незначительна, то другая, организованная им год спустя, была уже опасна, тем более в атмосфере растущей ксенофобии, что было характерно для Москвы того времени. То, что написал тогда Серполетти под видом злобного очерка, было единственной недвусмысленной атакой, которой подвергся в России Фредерик как чернокожий. Но стоит заметить, что даже в этом случае главным поводом для критики был не цвет кожи.
Стараясь казаться остроумным, Серполетти сначала как-то глупо вуалирует имя и род деятельности Фредерика, а затем дает в зашифрованном виде краткий очерк его биографии, которая, очевидно, была хорошо ему известна. Этот «гражданин», как Серполетти демонстративно называет его, «презренный» в родных «египетских колониях» (это намек на заявление Фредерика, его африканскую кровь, положение черных в Соединенных Штатах и первоначальный статус этой страны как английской колонии), приехал в Россию из Парижа лакеем, «отъелся на русских хлебах», воспользовался добрым русским характером, заработал много денег, стал старшим официантом в ресторане, метрдотелем и, наконец, владельцем увеселительного сада. Основной тезис Серполетти заключался в том, что, несмотря на такое скромное происхождение и на незаслуженный успех, – которому Серполетти сильно завидовал, – Фредерик «бравировал своим положением» и «относился негритянски-тупонадменно» к русским артистам, которых вдобавок называл «свиньями». Затем мы видим заключительный, весьма жестокий удар Серполетти – обвинение, выдвигать которое в России времен Первой мировой было столь же опасно, как и называть кого-то коммунистом в Соединенных Штатах 1950-х: Фредерик «с иностранцами в частности, а с немцами в особенности, был „закадыка”». Причина враждебности Серполетти понятна: Фредерик, по-видимому, предпочитал нанимать на работу в «Аквариуме» и «Максиме» иностранных артистов, а не коренных русских (включая Серполетти и его протеже).
Фредерик успешно противостоял этим обвинениям, продолжая демонстрировать свою русскость при всяком удобном случае – вплоть до того, что всего через несколько дней после удовлетворения его прошения о подданстве стал одним из руководителей большой патриотической демонстрации, начавшейся 19 мая 1915 года в Москве. Это был важный момент для воюющей России. Германское наступление в Галиции нанесло русским огромный урон, и отступление, которое поначалу было организованным, выродилось в «безумную вакханалию» по всему фронту: войска оставляли свои позиции, сотни тысяч гражданских беженцев устремлялись на восток. Объединенное германское и австро-венгерское наступление продолжалось пять месяцев. К октябрю 1915 года русская армия не только утратила все, чего добилась, но и была оттеснена на сотню миль назад и потеряла территорию, которая с конца XVIII века была русской Польшей.
Однако к концу мая масштаб разворачивавшейся катастрофы все еще был в Москве не виден, и – в атмосфере бодрого патриотизма – московский Красный Крест запланировал трехдневную акцию под названием «На табак солдату». Утром 19 мая несколько тысяч актеров и прочих артистов из театров-варьете со всего города собрались в саду «Аквариума», который Фредерик и Царев предоставили в качестве пункта сбора. Участники организовались в длинную процессию и выдвинулись в 4 часа дня, направившись вниз по Тверской улице к Кремлю. Возглавляли шествие актеры «Аквариума» – они ехали в украшенных фургонах, одетые в национальные костюмы стран-участниц Антанты. За ними следовали многочисленные группы людей, повозки и платформы на колесах. Участников было несколько тысяч, и они собирали вокруг себя огромные толпы зрителей.
Как только на Красной площади показалась голова колонны, на Лобном месте – высокой круглой каменной платформе, обычно используемой для оглашения высочайших манифестов, – окруженный множеством священников епископ начал молебен. На платформу вынесли из близлежащей часовни Иверскую икону Божьей Матери – издавна почитаемую москвичами в качестве «чудотворной», – а также другие иконы и хоругви из находящегося в нескольких десятках ярдов храма Василия Блаженного. Вокруг собрались раненые солдаты из московских госпиталей, сопровождаемые сестрами милосердия. Остальную часть огромной площади – от устремленных ввысь побеленных стен Кремля до изысканно украшенных фасадов Верхних торговых рядов – заполнили десятки тысяч людей: мужчин с непокрытыми головами и женщин, стоящих на цыпочках, чтобы лучше видеть, или даже держащих своих детей на вытянутых руках, – в то время как епископ, священники и дьяконы распевали молитвы за отважных воинов, императора и его «августейшего семейства», за всех истинно верующих русских православных христиан в эту пору ужасных страданий. Над толпой воцарилось полное благоговения молчание. Золотые и парчовые одеяния священнослужителей блестели в лучах полуденного солнца, сладкий ладан дымкой струился из их позванивающих кадильниц, и звуки песнопений в исполнении басовитого мужского хора подымались, опускались и вновь подымались. В конце службы вся огромная людская масса запела гимн «Боже, царя храни», повторяя его снова и снова. Актеры «Аквариума», возглавлявшие шествие, держались вместе возле памятника Минину и Пожарскому, двум русским национальным героям войны за освобождение Москвы от поляков в XVII веке.
По окончании службы процессия вернулась в сад «Аквариум», вновь во главе с труппой его актеров. Тем вечером и в следующие два дня в театрах по всему городу давались специальные представления в пользу солдат; кроме того, сотни добровольцев собирали пожертвования на улицах, в магазинах и ресторанах. Фредерик и Царев лично обходили гостей «Аквариума» с кружкой в руке и несколько раз удостаивались отдельной благодарности в газетных и журнальных репортажах.
Верный сын России не мог сделать больше, чтобы выказать свою преданность. Деятельность Фредерика видели сотни, если не тысячи, москвичей, а знали о ней и того больше, включая самых выдающихся жителей города. Он также решительно вписал себя в традицию благотворительности, которой славились по всей России московские купцы и предприниматели. Никакие мстительные замыслы Серполетти против черного экс-американца не могли пробить броню репутации, которой окружил себя Фредерик.
Свою русскость Фредерик демонстрировал с невероятно точным расчетом по времени; спустя неделю москвичи продемонстрировали вторую непременную личину патриотического запала – ненависть к врагу и паранойю в отношении чужаков. Для многих катастрофическое отступление русских в Галиции не имело других объяснений, кроме саботажа или измены в тылу. В конце мая в городе вспыхнули выступления против немцев, а затем и вообще иностранцев. Были разгромлены сотни магазинов, целые улицы были подожжены. Один испуганный англичанин, по его воспоминаниям, видел, как выталкивали рояли из окон расположенного на четвертом этаже знаменитого музыкального магазина Циммермана на Кузнецком мосту, самой изысканной торговой улице Москвы, и как они с жалобным звоном обрушивались на тротуар, а страницы нотных тетрадей, словно стаи белых птиц, кружились в воздухе. Некоторые погромщики поднялись выше по Тверской улице, что вела к «Аквариуму». Финансовые и социальные последствия мятежей были огромны: ущерб оценивался примерно в 1 миллиард сегодняшних долларов. Были к тому же тяжелые политические последствия: принадлежавшим преимущественно к низшему сословию погромщикам была дана возможность «брать власть» в свои руки и использовать уличное насилие для проявления своего недовольства тем, как правительство ведет войну. Немногие наблюдатели тогда понимали это, но московский «антигерманский» погром был предвестием грядущих, куда более страшных событий.
К первой годовщине войны пути Фредерика и его приемной родины стали расходиться в разные стороны. Россия потеряла миллион человек убитыми или ранеными и еще миллион – пленными; все указывало на то, что страна была удручающе неподготовленной к столь долгой и масштабной войне. Не умея совладать с историческими событиями, которые он был неспособен понять, а уж тем более взять под контроль, Николай II в сентябре 1915 года уволил главнокомандующего – великого князя Николая, который был не только профессиональным солдатом, но и его дядей. Царь взял командование всеми российскими войсками на себя, хотя и не имел военного опыта. Тем временем попытка Великобритании поддержать Россию путем взятия турецких проливов и открытия пути в Черное море закончилась катастрофой. По иронии судьбы, столь нередкой в то время, героем турецкой обороны на Галлиполи был полковник Мустафа Кемаль, который позже станет спасителем своей страны и вершителем судьбы Фредерика.
Но все это пока никак не касалось Фредерика, и он зарабатывал столько денег, что уже начал думать, во что бы еще их вложить. Его выбор пал на недвижимость. Летом 1915 года появились слухи, что «Цирк Чинизелли» в Петрограде собираются продать с аукциона. Это был заманчивый вариант, поскольку, несмотря на все экономическое и культурное значение Москвы, она все же была вторым городом страны. «Цирк Чинизелли» был престижным, а потенциально – и весьма доходным предприятием. Это было старейшее постоянно действующее заведение такого рода в России и одно из самых известных во всей Европе. Кроме того, оно пользовалось успехом среди сливок петроградского общества – начиная с императорской семьи.
Торги были назначены на 7 декабря, и Фредерик отправился в Петроград, чтобы принять в них участие. Участвовало в них и разнообразное множество других людей, включая Федора Шаляпина, знаменитого оперного баса, которого Фредерик несколько лет тому назад встречал в «Яре» и которого на аукционе представлял агент. Ставки были для самых отчаянных игроков: начальный размер годовой арендной платы равнялся 60 тысячам рублей (это примерно 2 миллиона долларов по сегодняшнему курсу), и все участники, чтобы доказать серьезность своих намерений, должны были предоставить задаток в размере 30 тысяч рублей.
Очень быстро минимум был превзойден. Антрепренер из Петрограда предложил 73 тысячи рублей; другой, из Москвы, предложил 76 тысяч; затем Фредерик побил его ставкой в 78 тысяч. Но кто-то быстро предложил 80 тысяч, и Фредерик решил выйти из игры. Может быть, он почуял что-то жульническое во всей этой затее. Через несколько месяцев, когда победителем неожиданно оказался прежний арендатор, пошли слухи, что торги с самого начала были нечестными.
Но у Фредерика все еще были деньги для инвестиций, и он обратил свой взор на юг и на Одессу. Сначала он поехал туда за новыми номерами, которые можно было бы поставить на сценах «Аквариума» и «Максима». Поскольку война осложнила поездки в Западную Европу и обратно, единственным доступным источником новых талантов были другие российские города. Одесса была городом-полиглотом и городом-космополитом, и театральная жизнь там била ключом. Накануне войны ее население насчитывало 630 тысяч человек, треть которых составляли евреи и 30 тысяч из которых были иностранцы – греки, армяне, немцы, румыны, итальянцы и многие другие. За две поездки в феврале и июле 1916 года Фредерик заказал множество броских номеров (поющий дуэт, мужчина, изображающий женщин, актриса – местная звезда, десятилетняя малютка, горланящая цыганские романсы), а также провел переговоры с антрепренерами, желавшими арендовать на следующий сезон театр в «Аквариуме». Фредерику, вероятно, очень понравился сам город, потому что во время второго визита он еще и купил там красивую виллу за 100 000 рублей – то есть примерно за 3 миллиона долларов по нынешнему курсу.
Климат в Одессе был немного мягче, чем в Москве, но еще более привлекательным свойством города было то, что он находился на берегу Черного моря. С его широкими, прямыми, тенистыми улицами и элегантными каменными домами он не был бы неуместен где-нибудь в Средиземноморье. Во времена Фредерика Одесса являлась важным торговым центром и, несмотря на свою удаленность от двух столиц, никогда не была тихим или провинциальным городом. Модные рестораны и гостиницы, изысканные магазины, популярные кафе и несколько театров пользовались вниманием множества состоятельных горожан. Моряки из экзотических портов перемешивались с городскими разбойниками в шумных, пропахших пивом кабачках рядом с торговым портом. На окраинах города берега лиманов были усеяны виллами, смотрящими на сверкающую морскую гладь. Тогда, в 1916-м, Фредерик не мог представить себе, какую роль сыграет Одесса в его жизни через каких-то два года.
На втором году войны москвичам было все труднее не замечать ее последствий. Город начали заполнять целые железнодорожные составы раненых солдат, эвакуированных с европейского и южного фронтов. Как и в случае с большинством других русских военных приготовлений, число госпиталей оказалось недостаточным, и властям пришлось искать частную собственность, которую можно было бы изъять на время – пока не появятся дополнительные ресурсы, специально предназначенные для этой цели. «Яр» был закрыт для публики почти на год, а его ресторан был переделан в госпиталь: столы заменили на ряды коек, занятых покорными, стоически переносящими боль солдатами, в основном крестьянского происхождения. Военные комиссии также исследовали «Аквариум» и «Максим» с целью использовать просторные театры под клиники или хранилища медицинских материалов, но Фредерик, как всегда, был искусен в заключении сделок, и в результате лишь часть каждого из его заведений была взята под военные нужды в 1915 году и – еще раз – в 1916-м.
Были и другие случаи возложения на антрепренеров дополнительных обязанностей, характерных для военного времени. Начиная с конца 1915 года нехватка топлива и электричества заставила командующего московским военным округом объявить, что театры должны соблюдать неполный рабочий день – с восьми часов вечера до полуночи. Кроме того, на театрально-зрелищные предприятия были возложены новые налоги для поддержки военной экономики и принудительные «добровольные пожертвования» официальным императорским благотворительным фондам, имевшим общее название «Ведомство учреждений императрицы Марии». В некоторых случаях налог доходил до тридцати процентов от общего дохода заведения.
Новости из Петрограда также становились все более неутешительными, и все чаще возникало чувство, что центр империи не удерживает ситуацию под контролем. Николай II находился в штабе главнокомандующего в Могилеве, что в четырехстах милях к югу от Петрограда, и фактически отошел от непосредственного управления своим правительством. Зарождающийся российский парламент пытался опереться на искренний подъем патриотизма, сопровождавший начало войны, и мог выступить посредником между правительством и все более взволнованной общественностью. Но поскольку Николай не желал даже рассматривать какой-либо формы взаимодействия с ним, он оставил столицу в опасном состоянии вакуума власти. Последний частично заполняла его жена, царица Александра, недалекая и доверчивая женщина, которая вмешивалась в дела правительства, а сама находилась под влиянием Григория Распутина, выдающегося злого гения императорской России. В результате в следующие полтора года после отбытия Николая из столицы возник процесс, получивший название «министерская чехарда»: одного за другим она дала России четырех разных премьер-министров, пятерых министров внутренних дел, трех министров иностранных дел, трех военных министров, трех министров транспорта и четырех министров сельского хозяйства. Немногие из них были компетентны; почти все были малодушны и неумелы.
Пока падало настроение в стране, лихорадочная атмосфера начала проникать в развлечения, которых искали гражданские и военные. В канун войны пришла из Аргентины, перелетела в Париж и промчалась по миру новая танцевальная мода – танго. Его популярность в России была столь быстрой и огромной, что Фредерик, всегда следивший за новинками, решил как следует заработать на нем, переоборудовав большие помещения в своих театрах и назвав их по названию танца, что заставило одного журналиста объявить: «Максим» стал московским «королевством танго». За годы войны популярность танго возросла; при этом некоторые профессиональные танцоры и певцы привносили зловещие нотки в его элегантный, стилизованный эротизм. Одна пара прославилась своим «Танго смерти», в котором мужчина, по обыкновению одетый в безупречный фрак, был загримирован таким образом, что лицо его выглядело как череп. Это было мелодраматическое эхо мрачных новостей, приходивших с фронтов, как и другие популярные мелодии, например «Кровавое танго Вильгельма» (названное в честь германского кайзера) и «Последнее танго», в котором брошенный любовник закалывает женщину насмерть.
Эмоциональная несдержанность, которую русские искали в танго во время войны, и душевный подъем, который они получали от водки и вина, нашли нового кровного родственника в наркотиках, прежде всего в кокаине. В определенных городских кругах кокаин стал наиболее предпочтительным путем к эйфорическому забытью перед лицом неразрешимых проблем, бурлящих вокруг. И он быстро стал эмблемой декаданса, ослабевшего духовного здоровья нации: вновь то затихали, то вспыхивали сражения на фронтах; плели интриги министры и придворные чины; строили свои схемы спекулянты. Для многих людей повседневная жизнь делалась все тяжелее, а иным и вовсе казалась бессмысленной.
«Кокаиноманьяки», как стали называть пристрастившихся, были обычным зрелищем в московском театральном мире, и одного из самых известных довелось знать Фредерику, и очень хорошо. В конце 1915 года стал широко известен своими романсами о смирении перед печалями и страданиями жизни, а также сопровождавшей их эскапистской жажде экзотических мест Александр Вертинский, который выступал в «Максиме» и который позже будет работать у Фредерика в Константинополе. Хорошо известный пример его репертуара – песня «Кокаинетка», датируемая 1916 годом, в которой оплакивается «одинокая деточка, кокаином распятая в мокрых бульварах Москвы». (Позднее он поставит танец на схожую тему – «Танго-гашиш».) На сцене Вертинский был одет в костюм Пьеро, грустного, простодушного клоуна из итальянской комедии дель арте, чье сердце навсегда разбито Коломбиной. Его лицо напудрено до мертвенно-бледного цвета, глаза и брови подчеркнуто выделены трагическим черным цветом, а на губах кроваво-красная помада – он выглядит как призрачный персонаж из загробного мира.
К 1916 году пути Фредерика и России уже резко разошлись. «Аквариум» и «Максим» по-прежнему процветали, и деньги лились рекой. Но его новая родина уступала бесчисленным болезням, которые съедали ее изнутри и которые никто не умел ни замедлить, ни тем более излечить. Страна истекала кровью. Общественная поддержка губительной войны быстро падала, революционная агитация против имперского режима усиливалась. Возрастала нехватка топлива и продуктов. Рабочие протестовали против дороговизны жизни; среди забастовок были и забастовки на таких ключевых предприятиях, как огромный военный завод Путилова в Петрограде, который был самым крупным в Европе и на котором работали 30 000 человек, Николаевский судостроительный завод на Черном море и донбасский регион на Украине, где трудились 50 000 углекопов. Власти ответили жестоко – призвали физически крепких, арестовали и судили других. Когда нехватка рабочей силы заставила правительство призвать несколько сотен тысяч мусульман из Туркестана и Центральной Азии на работу на военных заводах рядом с фронтом, вспыхнуло восстание, и пришлось направить войска для подавления его силой, что закончилось тысячами смертей.
Но самым гротескным знаком болезненного состояния империи был Распутин, самозваный «божий человек», который в течение почти десятилетия имел пагубную власть над царицей Александрой, а через нее – над Николаем II и правительством. Малограмотный, коварный и любострастный крестьянин, он сочетал в себе жадность с примитивным мистицизмом и обольстительной манерой поведения, что притягивала подхалимов и завораживала излишне доверчивых. Императрица была болезненно застенчивой и высокомерной женщиной, в ее жизни господствовали набожность, озлобленность и исступленное беспокойство о здоровье ее единственного сына, царевича Алексея, наследника престола и самого знаменитого гемофилика в истории. Как свидетельствовали очевидцы, именно странная способность Распутина успокаивать мальчика в моменты опасного для жизни кровотечения заставила его мать поверить в целительную силу «старца» и следовать его советам по всякому поводу.
Известность Распутина в России и по всему миру побуждала современников выдумывать встречи с ним, чтобы представить свою жизнь более интересной. Этому искушению поддался и боксер Джек Джонсон, согласно одному мемуаристу, который при этом утверждал, что представил Джонсона Распутину Фредерик – ни больше ни меньше как на дворцовом балу в Петрограде. Судя по документальным свидетельствам, очевидно, что ничего такого не было. Но Фредерик хорошо знал нескольких людей, которым пришлось иметь дело со скандальным поведением Распутина в Москве, – как и в тот раз, когда Фредерик приехал из Петрограда, чтобы закрыть одну сомнительную коммерческую сделку. Вечером 26 марта 1915 года Распутин пришел со своей свитой в «Яр», которым тогда все еще владел старый начальник и учитель Фредерика Алексей Судаков. Эскападам «царского друга» не было счета, но на этот раз он умудрился превзойти себя. Он был уже пьян, когда сопровождавшие его заняли приватный кабинет. Они заказали ужин и еще спиртного, пригласили хор и начали шумный кутеж. Как и всегда, в центре внимания был Распутин: он заказывал хору свои любимые песни, заставлял хористок исполнять «циничные танцы» (как впоследствии будет указано в полицейском рапорте), сам танцевал русские народные танцы, усаживал женщин себе на колени. Не забывая о своей роли «святого старца», он также строчил записки, в которых побуждал их «любить бескорыстно» (имея в виду, что они должны отдаться ему, потому что их любовь будет освящена). Узнав, что происходит, Судаков впал в панику и постарался убедить других гостей, что это не настоящий Распутин кутит наверху, а самозванец, выдающий себя за знаменитого «друга» царской семьи. Распутин, услышав об этом, был так возмущен, что принялся удостоверять свою личность самым разнузданным способом из всех возможных – бесстыдно намекать на свои отношения с императрицей, хвастаться, что она лично сшила кафтан, который в тот момент был на нем, и, наконец, спустил штаны, непристойно обнажившись перед юными девушками.
Безобразное поведение и предполагаемая влиятельность Распутина играли на руку его многочисленным врагам, и в начале 1916 года он был убит в Петрограде тремя заметными общественными деятелями, среди которых был первый кузен царя[19]. Таким неловким и кровавым способом они попытались спасти свою страну от одной из злокачественных опухолей в ее центре, хотя и ошиблись в масштабе и природе этой задачи. Коррупция уже въелась слишком глубоко, чтобы ее можно было искоренить путем убийства одного человека. Но в отличие от правящих кругов те трое хотя бы смотрели внутрь – то есть в правильном направлении.
В последние месяцы своей жизни Российская империя испытывала угрозы одновременно с двух сторон. Царь, его министры и высшие военные чины почти полностью сосредоточились на внешней опасности, которую представляли Центральные державы, и посвящали себя прежде всего «войне до победного конца». И сильно недооценили серьезную внутреннюю угрозу всему социально-политическому порядку в империи – недовольство большой части населения, включая многих сражавшихся на фронте, рабочих и крестьян. Так созрели условия для того, чтобы революционные группировки воспользовались ситуацией и разожгли открытое восстание.
В конце концов слепое стремление имперского режима к победе оказалось самоубийственным. За шесть месяцев до падения империи российская армия смогла собраться с силами для новой серьезной попытки и добилась своей крупнейшей победы в войне против Австро-Венгрии, известной как Брусиловский прорыв. Некоторые историки даже называли его величайшим военным триумфом Антанты в борьбе с Центральными державами – и одним из самых кровавых сражений в мировой истории. Но то была классическая пиррова победа. Российская армия понесла такие ошеломительные потери убитыми и дезертирами, что начала рассыпаться. Более чем что-либо другое, большой успех генерала Брусилова подчеркнул, насколько растрата человеческих жизней, благосостояния и огромного национального потенциала были трагическим уделом России в ходе Великой войны.
Фредерик не разглядел надвигающегося катаклизма. Даже несмотря на то, что жить как прежде становилось в Москве с каждым месяцем все труднее – из-за нехватки продуктов, алкоголя, электричества, топлива и людей, – театры-варьете и рестораны были заполнены и прибыль продолжала литься рекой. Единственный корректив, который в те трудные времена внес Фредерик, был вызван, как это ни парадоксально, его личным успехом. Чтобы освободить себя от ежедневной обязанности руководить своими заведениями, он превратил бо́льшую часть своих активных деловых интересов в пассивные вложения, сдав театры в аренду другим антрепренерам. Одновременно с этим – беспрецедентный случай в московском театральном мире – он щедро вознаградил некоторых своих работников старшего звена – постановщика, бухгалтера, шеф-повара и нескольких метрдотелей, – передав им повседневное управление разнообразными аспектами работы сада «Аквариум». Он продолжал смотреть в будущее с оптимизмом: контракты на аренду, которые он подписывал, были многолетними, а плата, которую он устанавливал арендаторам и получал, была высока.
Свое самое крупное вложение в Москве Фредерик сделал – тем самым связав свою судьбу с судьбой России сильнее, чем когда-либо, – фактически в последние дни существования Российской империи. Он уже подыскивал недвижимость в Москве какое-то время, прежде чем наконец нашел подходящую ему по местоположению, качеству, величине и доходу. 16 февраля 1917 года он подписал бумаги, сделавшие его владельцем шести прилегающих друг к другу домов с тридцатью восемью квартирами разной величины для сдачи в аренду на одной из главных улиц – спиц московского колеса, по адресу Каретный ряд, 2. От того места меньше мили до Кремля, и, по иронии судьбы, оно находилось (и находится) буквально через улицу от сада «Эрмитаж» – единственного соперника «Аквариума». Заплатил он 425 000 рублей, что сегодня составило бы примерно 7 миллионов долларов.
Совершая это приобретение, Фредерик, должно быть, нашел забавным невероятное совпадение: один из прежних владельцев – и обладатель двух громких титулов: князь Михаил Михайлович Кантакузин, граф Сперанский – имел тесную связь с Америкой. В 1899 году он женился на Джулии Дент Грант, внучке Улисса Гранта – командира армии Союза во время Гражданской войны и восемнадцатого президента Соединенных Штатов. Джулия родилась в Белом доме во время президентства ее дедушки, а после свадьбы жила в России с мужем, который был близким помощником царя и в конце концов дослужился до звания генерала во время войны. Кто бы в Хопсон-Байю мог вообразить, что чернокожий сын Миссисипи вступит в имущественную сделку с такой семьей в далекой Москве?
Этим приобретением Фредерик завершил процесс вложения денег, заработанных во время войны. Его внимание к недвижимости отражало не только желание еще глубже пустить корни на приемной родине. Приобретение ее в такой момент российской истории показывает черту характера, которую он унаследовал от своих родителей: убежденность, что он может преодолеть все.
Глава 6
Крах и бегство
Фредерик не смог бы выбрать худшего момента, чтобы сделать свое крупнейшее денежное вложение в Москве: ровно через неделю после того, как он купил у Кантакузиных-Сперанских многоквартирные дома, в Петрограде разразилась первая революция 1917 года. 23 февраля по старому стилю (на Западе – 8 марта) сотни тысяч бастующих рабочих, уже несколько месяцев протестовавших против нехватки хлеба и топлива в окраинных фабричных округах, стали стекаться в центр города, чтобы выразить свою злость непосредственно властям. Царь, все еще находившийся на фронте, приказал командиру столичного гарнизона разогнать демонстрантов, но войска были столь нелояльны, что отказались стрелять по толпе. Вскоре солдаты и даже некоторые офицеры начали брататься с демонстрантами и переходить на их сторону; подняли бунт и моряки Балтийского флота. Мятежники стали брать контроль над целыми частями города и атаковать правительственные здания. 11 марта, когда восстание распространилось на Москву и другие города, Николай приказал Думе, настоятельно требовавшей от него преобразований, распуститься. Большинство депутатов отказались, а на следующий день объявили о создании Временного правительства, состоявшего в основном из либеральных и прогрессивных политиков; более радикальные деятели сформировали второй центр силы – Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов. Царь предпринял вялую попытку вернуться в Петроград, но, поняв, что обе столицы империи были в руках мятежников и что он не имел поддержки со стороны генералов, 2 (15) марта сложил с себя и со своего сына Алексея полномочия в пользу брата – великого князя Михаила. Последний отрекся от власти на следующий же день в пользу Временного правительства. Как сформулировал историк Рязановский, трехсотлетняя Российская империя умерла «почти без стона».
По всей стране новость о падении монархии была встречена с ликованием. Повсюду стали ломать скульптуры и изображения с двуглавым орлом – символом монархии. В Москве – после первоначальных напряженных столкновений между войсками и мятежной толпой перед зданием Городской Думы неподалеку от Красной площади – солдаты присоединились к бунтовщикам, повязав на штыки красные ленточки. Толпы высыпали на улицы и площади в центре города, неся красные знамена в поддержку революции в Петрограде и распевая «Марсельезу». В воскресенье, 25 марта, огромный «парад свободы», состоящий из сотен тысяч человек, прошел по сердцу Москвы. Наблюдавший его американец был очень впечатлен организованностью шествия, весельем толпы, собравшейся на него посмотреть, отсутствием полиции и непринужденным смешением сословий. В соответствии с переходным характером исторического момента процессия сочетала в себе старое и новое: знамена с революционными лозунгами вроде «Земля и воля народа» соединялись с молитвой в часовне Иверской иконы Божьей Матери у входа на Красную площадь. Часть шествия имела карнавальный характер; особенно толпе нравилась цирковая труппа с верблюдом и слоном, покрытыми революционными плакатами. Следом везли черный гроб с надписью: «Старый порядок», на котором сидел кривляющийся карлик с табличкой «Протопопов» – это поносили последнего имперского министра внутренних дел, взятого под арест при новом режиме.
Но не все, что происходило весной 1917 года, было праздничным или мирным, и крупные собственники вроде Фредерика скоро поняли, что революция поставила их благополучие и жизнь под угрозу. Еще до того как Николай отрекся от престола, полицейские силы в Москве были разоружены и распущены мятежниками. Затем, когда в качестве одной из первых своих мер Временное правительство объявило широкие гражданские свободы, оно также амнистировало всех политических заключенных, включая террористов; вдобавок около двух тысяч воров и убийц были выпущены из тюрем в Москве. Город захлестнула волна преступности – были грабежи на улицах, нападения на дома и предприятия. Новая городская милиция, которую составили в основном студенты-добровольцы, оказалась неэффективна, и домовладельцы были вынуждены организовывать для взаимной защиты собственные объединения. Но все это было лишь первым предвестием грядущей анархии.
Другим ранним декретом, имевшим роковые последствия для всей страны, стал «Приказ № 1», изданный Петроградским советом рабочих и солдатских депутатов – вторым центром власти в столице. Этот совет объявил, что у него есть право отменить любой приказ Временного правительства, касающийся военных вопросов, и что всякое воинское подразделение вплоть до роты должно создать выборный солдатский комитет, который решал бы, как это подразделение будет действовать в той или иной ситуации. Этот «демократический» порядок положил конец иерархической командной структуре царской армии – как и планировалось. Но это было и предвестием гибели армии, которая, пусть и очень ослабевшая к началу 1917 года, оставалась последней организацией в России, способной противостоять разрушительным общественным силам, которые теперь уже накапливали ураганную мощь.
К этому времени патриотический подъем, характерный для первого этапа войны, был далеко позади. Солдаты хотели мира, и масштабное дезертирство еще более возросло. Некоторые части поднимали бунты против собственных офицеров, их избивали и даже расстреливали. Другие начинали брататься с немцами и «австро-венграми» через линию фронта. Однако Временное правительство оставалось слепо к тому, что происходит на фронте, и, считая себя обязанным сохранять верность Антанте, упорно пыталось разжечь энтузиазм для еще одного наступления, заявленной целью которого была ни больше ни меньше как «полная победа». Этот фатальный разрыв между неэффективным правительством и солдатскими массами, которые во многом состояли из крестьянства и низших сословий, наблюдался по всей стране. Крестьяне не были заинтересованы в войне, они желали земельной реформы. Рабочие хотели повышения зарплат, сокращения рабочих часов и контроля над своими фабриками. Горожане хотели, чтобы прекратилась нехватка еды, топлива и товаров массового спроса. В качестве оптимистического жеста поддержки российской военной экономики, сначала Соединенные Штаты, а затем и другие члены Антанты признали Временное правительство через несколько дней после его создания. Однако новому режиму не удалось добиться поддержки собственного народа, и эта неудача станет причиной его рокового конца.
Очень быстро театральная жизнь Москвы начала приспосабливаться к новой политической реальности в стране; но многие из первоначальных изменений были поверхностны, в основном все шло как прежде, доходы продолжали поступать. Новый городской «комиссар», пришедший на смену генерал-губернатору, переименовал бывшие «императорские» театры в «московские государственные театры». Сверхпатриотическая опера XIX века «Жизнь за царя», написанная Михаилом Глинкой, была исключена из репертуара Большого театра. И наоборот, с упразднением царской цензуры и значительным снижением влияния на общественную жизнь православной церкви широко начали ставиться фривольные и дерзкие пьесы. Особенно популярным жанром было высмеивание Распутина и его отношений с царской семьей; москвичи с удовольствием ходили на «Веселые дни Распутина», «Гришкин гарем» и «Крах дома Романовых и К°».
Несмотря на такое иконоборчество и звучащую повсюду подстрекательскую революционную риторику, многие почтенные институты царского времени в 1917 году продолжали по инерции существовать, и примечательно, что Фредерик выбрал это время, чтобы присоединиться к самому архаическому из них. 10 (23) июня 1917 года он официально стал московским «купцом первой гильдии», и его имя по всем правилам было внесено в реестр Гостиной слободы – этот московский топоним, относящийся к Средним векам, теперь просто обозначал особое купеческое объединение. В свое заявление он включил и своего старшего ребенка – Ольгу, которой незадолго до того исполнилось пятнадцать.
Полученный Фредериком титул был введен в начале XVIII века и изначально давал владельцу некоторые важные привилегии, такие как освобождение от воинской повинности, телесных наказаний и подушного налога. К тому же титул был почетным и повышал социальный статус. Но к началу XX века он уже стал едва ли не анахронизмом, хотя его преимущества не были лишены очарования: купцы первой гильдии имели в принципе право посещать царский двор и носить официальную форму, куда входило ношение шпаги. (К моменту занесения в список Фредерика эта привилегия стала, конечно, чисто теоретической – царь был помещен под домашний арест в одном из своих бывших дворцов.) И все же для Фредерика это был знак того, что он достиг вершины в своей профессии и что его русские коллеги признали его положение. Включение в заявление Ольги показывает, что он ждал, что она, а возможно, и другие его дети, став постарше, примут участие в ведении основанных им предприятий.
Но опять-таки едва ли мог Фредерик найти худшее время для этого. Став купцом первой гильдии, он фактически с гордостью подтвердил, что является зажиточным буржуазным капиталистом. В старой России это сословие было почтенным, но скоро, посреди нарастающей революционной бури, оно будет предано анафеме. Фредерик вот-вот обнаружит, что он больше не плывет по течению истории – ее силы начинали оборачиваться против него.
Во второй половине 1917 года бедственные исторические события следовали одно за другим. Через несколько недель после падения царского режима немцы решили усилить охватившее Россию революционное возбуждение, отправив Владимира Ленина, своевольного и бессовестного вождя радикальной партии коммунистов-большевиков, из Швейцарии, куда тот ранее эмигрировал, в Петроград. В последующие месяцы Ленин и его сторонники делали все возможное, чтобы подорвать слабое и все более непопулярное Временное правительство. Они призывали к немедленному выходу России из войны, к передаче контроля над фабриками рабочим, к изъятию больших имений и раздаче земли крестьянам. Массам пришлись по нраву все эти цели, но Временное правительство не могло или не хотело их поддержать. В июле попытка военного министра Александра Керенского начать в Галиции новое наступление на Германию привела к восстанию и развалу того, что осталось от российской армии. В конце августа дискредитированное Временное правительство было атаковано справа – верховным главнокомандующим, генералом Лавром Корниловым, вступившим в заговор с целью политического переворота. Угроза контрреволюции объединила радикальные партии и городских рабочих в поддержке Временного правительства, и заговор не удался. Единственными же, кто извлек пользу из этой истории, были большевики, и к концу сентября 1917 года они стали сильнейшей военной группировкой в столице.
Летом 1917 года Фредерик решил, что должен выйти из возложенной им на самого себя роли пассивного инвестора. Политический климат становился все более «левым», и ему нужно было найти способ подстроиться. Его решением стало заключение сделки с Московским советом солдатских депутатов – местным вариантом Петроградского совета, соперничавшего за власть с Временным правительством еще с Февральской революции. План был в том, чтобы открыть в «Аквариуме» новый «солдатский театр», где ставились бы представления, каких там никогда не бывало. Акцент будет сделан не на легком развлечении, а на знаменитых и серьезных драматических произведениях, классической музыке и опере. Цель плана состояла в том, чтобы идти в ногу с самыми благородными идеалами революции: демократизировать доступ к высокой культуре (путем воспитания) солдат, коих, как считалось, темные силы старого режима держали в неведении. Теперь же им будут открыты лучшие, «строго демократические» произведения, созданные в России и за рубежом, включая пьесы Гоголя, Толстого, Горького, Чехова, Шиллера, Ибсена и Шекспира, оперы Чайковского, Римского-Корсакова и Мусоргского, концерты симфонической и камерной музыки. Подобная инициатива не обещала принести столько же денег, что и французский или венский постельный фарс, но это было лучше, чем оставить театр пустым. Фредерик был, кажется, первым известным антрепренером во всем городе, который подстроился под новый порядок, сдав свой театр открыто популистской, революционной группе. Им двигал, без сомнения, трезвый прагматизм, а не политика. «Максим» оставался в аренде у другого антрепренера всю осень 1917 года, но без каких-либо больших перемен в его традиционном репертуаре.
25 октября (7 ноября) 1917 года в Петрограде большевики нанесли свой удар. Двумя днями ранее, изменив внешность, Ленин покинул временное убежище в Финляндии и проскользнул в столицу; он сумел убедить соратников, что настало время взять власть. Красные войска, координируемые Львом Троцким – талантливым помощником Ленина – заняли в городе ряд стратегических объектов. Той ночью ведомые большевиками солдаты, матросы и фабричные рабочие напали на Зимний Дворец, бывшую царскую резиденцию, где заседало Временное правительство. Небольшая оборонная сила во дворце, состоявшая из двух или трех рот юнкеров и части женского батальона, после нескольких часов противостояния была подавлена. Большевики арестовали членов правительства; Керенский, к тому времени ставший премьер-министром, смог бежать, взяв машину в посольстве Соединенных Штатов. Большевистская операция против Временного правительства увенчалась успехом, причем людей в Петрограде погибло меньше, чем после отречения царя в феврале.
В Москве же было более серьезное сопротивление. На следующее утро после падения Временного правительства большевистские войска окружили Кремль и столкнулись с кадетами из городских военных училищ и небольшим числом казаков. Обе стороны обвиняли друг друга в нелегитимности и отказывались отступить. Первыми открыли огонь большевики. В течение следующих нескольких дней в разных частях города бушевали ожесточенные сражения между «красными» и теми немногими соединениями, которые сохраняли верность Временному правительству. Ситуация быстро стала настолько хаотичной, что город, казалось, впал в шизофрению: на одной стороне площади люди стояли в очередях за суточной нормой хлеба, а на другой в это самое время вели перестрелку кадеты и «красные» отряды. Некий англичанин вспоминал, что железные дороги, почтовые отделения и другие государственные учреждения продолжали работать, в то время как тяжелые бои вспыхивали по всему городу. Несмотря на опасность, как-то вечером он рискнул и вышел из дома, чтобы пойти посмотреть знаменитую пьесу Чехова «Вишневый сад» в Московском Художественном театре, который был в нескольких кварталах от «Максима», и по пути домой ему пришлось укрываться от пулеметного огня.
У Фредерика были все основания волноваться как о благополучии обоих своих семейств, так и о своей собственности. К 10 ноября уже не ходили трамваи и не работали телефоны. Банки и предприятия были закрыты. Из страха получить пулю или шрапнель люди старались без необходимости не выходить из дома. На улицах города начали появляться патрули, состоящие из агрессивных солдат-большевиков и грубых на вид рабочих с винтовками на веревках. В многоквартирных домах члены домовых комитетов собирали огнестрельное оружие, какое только могли найти, и по очереди охраняли входы от мародерствующих банд вооруженных людей, чьи убеждения были сомнительны. Остальные жильцы в это время спали – одетые, на тот случай, если кто-то попробует вломиться.
К концу недели выстрелами из винтовок и пулеметов и артиллерийским огнем были повреждены десятки зданий в центре Москвы, включая наиболее почитаемые соборы в самом Кремле. Как отмечал один напуганный горожанин, урон, нанесенный символическому центру России во время этой братоубийственной бойни, превзошел ущерб, который причинили ему иностранные захватчики во главе с Наполеоном в 1812 году. А некий американец так описывал увиденное возле своего дома в центре города:
Дом, где мы находимся, превратился почти в развалины, а бульвар перед нами – редчайшая и грустнейшая панорама разорения. Дороги покрыты осколками и обломками; деревья, фонари и телефонные столбы искорежены; на тротуаре лежат мертвые лошади и несколько мертвых людей; сломанный газопровод все еще горит; черные, грубые, дымящиеся каркасы горящих зданий стоят словно огромные баррикады над замусоренными дворами бульвара.
В те дни погибло от пяти до семи тысяч человек. 20 ноября московский военно-революционный комитет провозгласил свою победу, объявив, что кадеты и прочие его противники сдались или убиты.
Первые недели после окончания боев были для Москвы тревожным временем. Никто не знал наверняка, чего ждать от большевиков, но то, что те захватили власть в Петрограде и почем зря пользовались ею по всему городу, было зловещим признаком. Тем не менее люди из мира Фредерика не имели другого выбора, кроме как пытаться жить как прежде, невзирая на повсеместные разрушения, беспорядок, взлетевшие цены и скудные запасы топлива и продовольствия. «Максим» избежал повреждений во время уличных боев, и директор театра, взявший его в аренду, попытался продолжать работу со старым репертуаром – мешаниной из мелодрам, комедий, легкомысленных французских песенных и танцевальных номеров и, в соответствии с духом времени, случайных тяжеловесно-серьезных пьес (эта неаппетитная смесь просуществует недолго). Сходным образом в последние месяцы 1917 года «Аквариум» продолжал давать свою по преимуществу благородную программу как официальный театр московского гарнизона. Пока оба места работали и приносили деньги – работал и зарабатывал Фредерик.
Однако когда на Россию опустилась особенно суровая зима, новый режим начал обнаруживать свою глубоко агрессивную природу, и опасность, грозившая Фредерику и его коллегам, стала очевидна. Самой насущной задачей большевиков было обеспечить удержание власти, устранив все внешние и внутренние риски. Внешнюю угрозу они устранят путем выведения России из Великой войны, а внутреннюю – путем развязывания войны нового рода – против целых классов людей, которых они сочтут своими врагами.
Согласно большевистско-марксистскому мировоззрению, охватившая Европу война была развернута «буржуазно-капиталистическими» силами, преследовавшими эгоистичные экономические и геополитические интересы, не имевшие ничего общего и даже находившиеся в противоречии с подлинными нуждами рабочих и крестьян. Поэтому, едва захватив власть, большевистский режим предложил немцам прекращение огня, и 3 марта 1918 года стороны подписали Брест-Литовский мирный договор. Большевики согласились отдать четверть территории, населения и пахотной земли бывшей Российской империи, три четверти ее металлургии и угледобычи и много чего еще. Условия были ужасны, но зато теперь большевики могли посвятить свое внимание врагу внутри страны.
Их способ определения такового должен был показаться Фредерику до абсурда знакомым. В точности так же, как черный не мог избежать расистских категорий в Соединенных Штатах, каждый человек в новом Советском государстве отныне определялся по социально-экономическому классу; и, несмотря на кажущиеся отличия, марксистская и коммунистическая концепция «класса» работала, странным образом, как квазирасистский ярлык. В глазах большевиков ты носил нестираемую печать того, что ты делаешь или делал для заработка, и люди с деньгами, люди, владевшие собственностью или открывшие свое дело, а также дворяне, духовенство, полиция, работники органов правосудия, преподаватели, военные офицеры и государственные чиновники – словом, все причастные к поддержанию или обслуживанию старого, имперского режима – были не на той стороне истории. Американец, находившийся в это время в России, описывал крайние формы, которые принимал этот подход.
Большевики вышли за скальпами всех «капиталистов» – «буржуев», как они их называют; а в глазах большевика к буржуазии принадлежит всякий, кто носит с собой носовой платок или у кого белый воротничок! Вот почему некоторые наши друзья выпрашивают у слуг старую одежду; у одетого в лохмотья меньше шансов быть застреленным на улице!
Происхождение Фредерика – чернокожего американца – никак не могло смягчить его классовых «грехов». Большевики ненавидели американцев, французов и британцев, считая, что Антанта пыталась удержать Россию в войне (что было правдой). А прошлое притеснение Фредерика как черного в Соединенных Штатах «отменялось» его превращением в богача в России. Он ничего не мог поделать с тем, как смотрел на него новый режим, – как не мог он поменять и цвет кожи.
Октябрьская революция также изменила натянутые отношения Фредерика с Валли, и то, что было стабильным, пусть и неловким, союзом, превратилось в ядовитую смесь личного и политического. В соответствии с дикой инверсией норм в России, вызванной революцией, это было так, словно бы Валли была белой американкой, которая вдруг решила, что ее живущий отдельно муж – «негр».
Уже больше года Фредерик знал, что та завела себе любовника. Это представляло некоторую проблему, потому что Ирма, Михаил и Ольга по-прежнему жили с Валли в большой квартире на Малой Бронной, в доме 32; но, учитывая, как он сам обращался с Валли, Фредерика это не должно было сильно беспокоить. Ни имя любовника, ни его род занятий до Октябрьской революции неизвестны, но, по-видимому, он был пылким сторонником революции, поскольку стал после нее «большевистским комиссаром», как позднее охарактеризовал его Фредерик. Если так, то он был важным человеком в Москве при новом режиме, и его связь с Валли представляла опасность. Он мог подкрепить своей политической властью злость, которую та испытывала к мужу.
И уже очень скоро Фредерик столкнулся с яростью Валли. Одновременно с обдумыванием способов приспособиться к новому режиму он также начал искать место, где его семья могла бы скрыться от московских угроз, ограничений и дефицита. Все резко изменилось после того, как большевики подписали Брест-Литовский договор. В феврале немцы начали оккупацию Украины, и к середине марта они уже были в Одессе. То, что было ужасной потерей территории для нового советского режима, оказалось благодатью для состоятельных русских и всех, кто хотел бежать от большевиков. Несмотря на то, что до недавнего времени немцы были презираемыми врагами, многие русские стали смотреть на них как на меньшее зло. По крайней мере на них можно было положиться в плане восстановления на оккупированной территории более привычного социального порядка, чем тот, который наводили большевики в остальной России. Фредерик мог теперь уберечь Эльвиру и детей от опасности, отправив их на виллу, купленную им в Одессе. Более того, Эльвира была немка, и у нее были родственники в Берлине, что, конечно, при местном военном правительстве было ее преимуществом.
Однако найти место было лишь началом тех трудностей, которые предстояло преодолеть Фредерику и его семье. Большевики не хотели, чтобы люди ускользали из-под их власти, и каждый желающий покинуть Москву должен был получить специальное разрешение. Заявление Фредерика было категорически отвергнуто, и это не предвещало ему ничего хорошего. Но зато он смог получить разрешение для Эльвиры и детей, использовав лазейку, существовавшую для актеров и прочих исполнителей. Он заявил, что она все еще выступала на сцене и должна была поехать на юг для работы по своей профессии.
Но впереди ждали и другие препятствия. За предыдущий год движение поездов по всей стране сильно ухудшилось: расписание стало беспорядочно, билеты были в дефиците, подвижные составы обветшали, участились задержки из-за неисправности двигателей. К тому же посадка на поезд в Москве не гарантировала достижения пункта назначения. На каждой станции столько людей старалось забраться на поезд, что пассажирам приходилось сражаться за свои места. Но Фредерик вновь добился своего и обеспечил проезд всем шестерым. Оставалось только собрать всю семью из двух разных домов.
Накануне отъезда Эльвиры Фредерик отправился в свою квартиру на Малой Бронной, чтобы забрать Михаила и Ирму. Валли его не ждала. Войдя в спальню, он с удивлением обнаружил ее там с любовником. Сцена ничего не оставляла воображению. «Я застал ее наверху в моей восьмикомнатной квартире в постели с одним из этих комиссаров», – рассказывал позже Фредерик знакомому.
Валли пришла в бешенство от внезапного появления Фредерика, равно как и от цели его визита. Обернувшись к любовнику, она стала подстрекать его отомстить за унижения, которые терпела от Фредерика долгие годы. Это не была пустая угроза: комиссары в это время носили оружие. К тому же Фредерик был не просто изменившим мужем, но еще и классовым врагом. Последовала истерическая сцена, позднее он опишет ее в письме: «…Женщина заставила своего любовника-большевика попытаться убить меня, и лишь моя маленькая девочка и мой сын, который тоже тогда был еще ребенком, <…> спасли меня от такой смерти – они громко закричали, и большевик отпустил меня».
В последовавшей сумятице Фредерик, спеша уйти, смог забрать с собой только Михаила. Ирма осталась в квартире, и Фредерик больше никогда ее не увидит. Осталась ли она с Валли добровольно или нет, удержала ли ее Валли из-за любви к ней или по расчету, в любом случае девочка стала жертвой эмоциональной борьбы между родителями. Она останется между ними заложницей на годы после их расставания.
После нелепого столкновения с комиссаром Фредерик понял, что должен держаться от Валли как можно дальше. И тогда ему на руку сыграл радикальный пересмотр семейного законодательства, затеянный новым режимом всего через два месяца после революции. В несколько скоординированных шагов он развелся с Валли, женился на Эльвире и узаконил статус Феди и Брюса; с тех пор Эльвира всегда использовала фамилию Томас как свою. Затем она и четверо детей начали долгое и тяжелое путешествие в Одессу.
Наконец Фредерик мог сосредоточиться на вопросе о том, что делать со своими предприятиями. Все его действия в первые месяцы 1918 года показывают, что он не ожидал, что большевики и их политика продержатся целый год, даже после того, как те разогнали Учредительное собрание, демократически избранный орган, который должен был создать новое представительное правительство. В январе 1918 года на юго-востоке, на земле донских казаков начало назревать вооруженное восстание «белых» сил против большевиков. В Москве той весной большевикам пришлось использовать артиллерию, броневики и массированный пулеметный огонь, чтобы выбить анархистские группировки из центра города. Среди населения были даже те, кто надеялся, что немцы проигнорируют Брест-Литовский договор и оккупируют всю страну.
Фредерик начал предпринимать ряд решительных усилий, чтобы насколько возможно приспособиться к новым условиям и спасти то, что он создал. Его арендатор к тому времени уже оставил «Максим», и Фредерик попытался восстановить его старый стиль и программы. Он подписал новый договор на аренду театра на весьма оптимистичный срок – 5 лет и на внушительную сумму за сезон – 105 000 рублей. Хотя зимний театр «Аквариума» был захвачен московским гарнизоном, в январе 1918 года Фредерик заключил с антрепренером Борисом Евелиновым новую сделку, которая касалась постановки ближайшим летом оперетт и фарсов в обоих театрах «Аквариума». Евелинов заплатил Томасу очень солидный аванс в 175 000 рублей – почти 3 миллиона сегодняшних долларов; это была приличная ставка на то, что они заработают в будущем еще больше.
Поделиться книгой: