Черный русский. История одной судьбы

В начале 1886 года, во время, когда годовой цикл на хлопковой ферме подошел к концу, на ферму Томасов пожаловал Уильям Г. Дикерсон, один из богатых и солидных белых землевладельцев округа Коэхома. Льюиса и Индию его появление не удивило: на протяжении вот уже восьми лет у них с ним были регулярные деловые отношения. Они дважды одалживали у него деньги (и еще один раз – у его отца), закладывая свою собственность по установившемуся порядку. Они полагали, что их отношения с Дикерсоном были основаны на дружбе и честности. Все свои векселя они оплачивали вовремя – что официально признавал и Дикерсон. И потом, они настолько доверяли Дикерсону, что годами полагались на него в подсчете тюков с хлопком, которые они доставляли ему на продажу, так же как и различных товаров и продуктов, которые они получали от него.

Но на этот раз визит Дикерсона не был дружественным. Он показал Льюису и Индии кипу бумаг и объяснил, что это были письма, полученные им от других белых землевладельцев, а затем стал зачитывать вслух выдержки из них. Соседи Томасов жаловались, что Льюис «стал весьма неприятен» им «ввиду его владения значительным объемом собственности». Они больше не желали, чтобы Льюис «жил среди них» и, учитывая давние отношения Дикерсона с Льюисом, предупреждали Дикерсона, чтобы тот завершил свои деловые сделки с Льюисом.

Затем Дикерсон назвал вторую причину своего визита и, таким образом, начал вести двойную игру, которую он, очевидно, задумал с самого начала. Во-первых, он подчеркнул содержавшуюся в письмах неявную угрозу, обратив внимание на то, что Томасам «опасно» оставаться на их ферме. Льюис и Индия прекрасно понимали, что это значит. Затем Дикерсон нанес второй удар. Он заявил, что Льюис и Индия задолжали ему почти 13 000 долларов. Это была очень большая сумма для того времени, равная примерно 300 000 долларов по сегодняшнему курсу. Дикерсон сказал, что этот долг скопился за несколько лет и что он готов забрать их имущество и продать его в возмещение этого долга. Наконец он перешел к тому, что и было, видимо, его планом. Играя в «друга-благодетеля», Дикерсон предложил «товарищеское соглашение». Если Льюис подпишет акт о передаче ему всех 625 акров фермы и всего личного имущества своей семьи, Дикерсон даст ему 2 000 долларов, а также «двух хороших мулов и повозку». Иными словами, Дикерсон предоставит Томасам транспорт, на котором они смогут бежать целыми и невредимыми, и средства, на которые они смогут начать все заново в каком-нибудь другом месте – в обмен на все, что у них есть. Таким хитрым способом он попытался представить себя их «спасителем». Чтобы сделать свое предложение более убедительным, он напомнил Льюису, что если его имущество продадут за долги, то вырученная сумма может оказаться меньше суммы долга, а значит, Льюис останется не только без гроша, но еще и с «большим долгом, висящим над ним».

Хитрая ловушка Дикерсона сработала, по крайней мере вначале. Льюис и Индия считали, что хорошо его знают. Поэтому, вероятно, рассудили они, если Дикерсон настолько добр, что защищает их от угроз, исходящих от белых соседей, и если он говорит, что они должны переписать свою ферму на него и так уладить сложившуюся между ними ситуацию, значит, он говорит правду, и им нужно сделать так, как он сказал. Поэтому 10 февраля 1886 года они подписали акт, хотя и в счет сниженного и пересчитанного долга размером в 9 600 долларов.

Льюис и Индия потеряли все, что они – и Ханна – заработали за последние семнадцать лет. Но зато они могли живыми и с детьми уехать из Коэхомы (так они рассуждали). Они прождали неделю, потом другую. Обещанных повозки и двух мулов все не было, равно как и 2 000 долларов. Когда Льюис разыскал Дикерсона и высказал свое недовольство задержкой, белый решительно заявил, что не обещал ничего подобного.

Учитывая богатство и положение Дикерсона, трудно сказать, что заставило его попытаться отобрать у Томасов землю. Он владел примерно восемью тысячами акров между Кларксдейлом и Фраерс-Пойнтом, четыре тысячи из которых возделывались, а также магазином с товарами на сумму 8 000 долларов, разными зданиями и землей во Фраерс-Пойнте стоимостью более 50 000 долларов; наконец, у него были интересы, связанные с несколькими фабриками Фраерс-Пойнта. По сравнению со всем этим 625 акров и прочие пожитки Томасов были мелочью. Хотел ли Дикерсон вернуть себе то, что считал по закону своим? Или, может быть, богатый белый думал, что может попросту отделаться от черной пары, чей успех «оскорблял» его расистские чувства? Дальнейшее развитие событий говорит о том, что Томасы стали жертвами одного позорного эпизода из истории семьи Дикерсона.

Для Томасов отказ Дикерсона от своего обещания означал, что они остались ни с чем. Но вместо того, чтобы смиренно принять этот новый удар, Льюис и Индия нашли в себе силы бороться. Они усомнились в том, что сказал им Дикерсон. Хотя они не хранили на ферме множество бумаг, но зато у них была хорошая память, особенно когда дело касалось урожаев хлопка. К тому же у них были арендаторы или издольщики, которые обрабатывали их землю и тоже помнили, какие годы были удачные, какие – так себе, а какие – плохие. Сложив вместе свои «воспоминания», подсчитав, сколько тюков хлопка они собрали в каждом году и сколько стоили эти тюки, произведя перерасчет всех прочих деловых операций, оценка которых была в свое время наивно доверена Дикерсону, Льюис и Индия не могли понять, как им удалось задолжать ему ту огромную сумму, что он назвал. Действительно ли он кредитовал их за весь хлопок, что они передали ему? Не был ли взыскиваемый им процент «чрезмерным и ростовщическим»? Не мог ли он «ошибочно взыскивать с них» на «незаконных и произвольных основаниях»?

Льюис и Индия сделали и другое тревожное открытие – что никто из их белых соседей вовсе не писал Дикерсону никаких писем с угрозами, которые он якобы зачитывал им. Они поняли, что Дикерсон это выдумал, чтобы запугать их, чтобы заставить покинуть округ и согласиться на заниженную стоимость выкупа. Бороться с ним было трудным делом, учитывая богатство и положение, которым располагали он и его семья. Но Томасы были так сильно задеты тем, как он обошелся с ними, что приняли решение – проявив тем самым огромное мужество – все же добиваться справедливости.

Мошенничества, подобные этому, были на Юге нередки, и часто ущерб терпели не только непосредственные жертвы обмана, но и их дети. В другом штате один черный юноша, чей отец был обманут белыми и лишился имущества, решил, что «не было смысла подниматься слишком быстро <…> [и] не было смысла подниматься медленно тоже, если они собирались забрать все, ради чего ты работал, стоило тебе оказаться слишком высоко».

Совсем иной урок извлек из этой истории Фредерик, если судить по его поведению в последующие годы. Весной 1886-го ему было тринадцать – достаточно, чтобы понять, жертвами какого искусного обмана стали его родители. Он рос в Коэхоме и должен был с детства помнить, каким унижениям, враждебности и насилию то и дело подвергались черные. Но реакция его родителей едва ли была обычным ответом на такое обращение, и это показало ему, что борьба за то, что принадлежит тебе, возможна вне зависимости от того, кто твой противник и насколько призрачен шанс на победу. Хотя обстоятельства в Москве и Константинополе будут совсем другими, Фредерик проявит там точно такую же стойкость, когда столкнется с попытками купцов, ростовщиков и юристов обмануть его.

Томасов, должно быть, весьма обрадовала готовность небольшой группы известных адвокатов (разумеется, белых) взяться за их дело; это были Джордж Ф. Мэйнард и братья Уилл Д. и Джон У. Кутреры. Джон (или «Джек») Кутрер был еще и политиком с хорошими связями, позднее он удачно женится и станет богатым, известным человеком, заметной фигурой округа Коэхома. (В 1890 году, в самый разгар затяжного дела Томасов, он средь бела дня застрелит белого журналиста, усомнившегося в чистоте его белого происхождения, и это сойдет ему с рук.) У Дикерсона, напротив, был только один адвокат, Дэниэл Скотт. Такое несоответствие говорит о том, что у влиятельных белых была, по-видимому, некоторая антипатия к Дикерсону, – и дальнейшее развитие событий подтверждает эту догадку.

6 мая 1886 года Льюис подал в Коэхомский окружной суд во Фраерс-Пойнте иск против Дикерсона. Он добивался отмены сделки по передаче фермы Дикерсону, пересмотра и перерасчета своих счетов, вычитания из них ростовщических процентов и беззаконных взиманий, а также получения кредита на все суммы, на которые он имел право и в которых Дикерсон ему отказал. Дикерсона, вероятно, застала врасплох смелость иска Льюиса. Этот черный не только пытался вырвать из его рук хороший земельный участок, едва он успел отобрать его; он еще и подвергал сомнению честь белого на глазах у всех и при участии других влиятельных белых.

Но было и еще кое-что, что возмущало Дикерсона. Иск всколыхнул воспоминания о череде скандалов, относящихся к прошлому его семьи и связанных с особенно постыдным переплетением вопросов расы и денег.

Появление Дикерсонов в том районе восходит к ранним временам поселения белых в округе Коэхома. Около 1847 года три брата из Мэриленда – Питер, Левин и Джордж Дикерсоны – купили землю и создали плантации, которые станут одними из самых больших и богатых в северо-западной четверти округа. Питер был отцом Уильяма Дикерсона.

Первый семейный скандал был связан с Левином, дядей Уильяма. Вместо того чтобы жениться, он предпочел более или менее открыто жить с черной женщиной по имени Анн; это продолжалось с 1855 года вплоть до его смерти в 1871-м. Межрасовый брак был при рабстве незаконен, хотя до начала и во время Гражданской войны многие белые держали рабынь в наложницах (применяя при желании и насилие). После Гражданской войны открытая связь такого рода по-прежнему была редкостью и считалась у белых плантаторов глубоко возмутительной. Более того, у Анн и Левина было двое детей, Сюзан и Оливер, и Левин признал их, несмотря на их «незаконность». Эти два обременительных отпрыска были первыми кузенами Уильяма. Когда Левин умер, оставив после себя «большое движимое и недвижимое имущество» стоимостью 115 000 долларов, двое его детей рассчитывали получить все это в наследство. Но у Питера Дикерсона и его семьи были другие планы. Сам Питер, его дочь Мэри и ее муж У. Н. Браун подали в Коэхомский канцлерский суд иск с целью получить право собственности на землю и имущество Левина, заявив, что они единственные его законные наследники. Они выиграли дело, и Мэри с мужем забрали плантацию у Сюзан и Оливера.

Несмотря на стоявшие перед ними расовые барьеры, Сюзан и Оливер решили бороться – и обжаловали решение нижестоящей инстанции в верховном суде Миссисипи. В пользу честности и аккуратности этой инстанции, а также необычайной либеральности, царившей в Миссисипи во время Реконструкции Юга[9] в октябре 1873 года, говорит то, что верховный суд штата отменил решение нижестоящего суда. Он постановил, что Анн и Левин Дикерсон после Гражданской войны жили де-факто в браке, и, следовательно, их дети-мулаты были законными наследниками Левина. В результате Сюзан и Оливер получили наследство, а Питеру Дикерсону, его дочери и зятю пришлось оставить плантацию.

Есть заметное сходство между попыткой Уильяма Дикерсона отобрать имущество у Льюиса и Индии и попыткой, которую предприняли его отец, Питер, и члены его семьи, – отобрать собственность у Сюзан и Оливера. Более того, поскольку Уильяму в 1873 году было восемнадцать, он должен был во всех подробностях знать ту постыдную историю, пусть и нет доказательств, что он сам был в ней замешан.

В округе Коэхома об этом знал каждый: решение верховного суда, узаконившего смешанный брак и признавшего детей-мулатов законными наследниками, было настолько скандальным, что молва о нем прокатилась по всему Миссисипи. Одна газета в Джексоне – столице штата – гневно осудила это решение, потому что оно приравняло «святость брачных уз» к «животному упадку сожительства» и потворствовало «буйному расцвету совокуплений».

Несомненно, что каждый член большого клана Дикерсонов, те, кто еще был жив в 1886 году, когда Уильям вступил в противостояние с Томасами, прекрасно помнили то судебное решение 1873 года. И вполне возможно, что, когда Уильям явился со своими «угрожающими» письмами, рассчитывая запугать успешного черного, он имел в виду тот давний провал и надеялся на своеобразное отмщение. Чего он не мог, однако, предвидеть, так это то, что его план будет иметь обратные последствия и что это воскресит жуткие воспоминания о семейном фиаско 1873 года.

Дело, заведенное по иску Льюиса против Уильяма Дикерсона, было непростым и тянулось в канцелярском суде округа Коэхома почти три года (перед тем как оно приняло неожиданный оборот и тем самым обрело вторую жизнь еще на пять лет). Неясно, как жили Томасы в этот промежуток времени без фермы, которая прежде была их единственным источником средств к существованию. Возможно, в это время они и открыли пансион в Кларксдейле, о котором позднее будет вспоминать Фредерик. Обе стороны судебного разбирательства просили и получали отсрочки, чтобы собрать дополнительные свидетельства и доказательства; были перерывы в процессе и по разным другим причинам.

Когда 19 апреля 1889 года суд наконец вынес решение, оно было более чем поразительно, особенно для Уильяма Дикерсона. Льюис и Индия выиграли по всем пунктам. Суд не только велел Дикерсону вернуть им имущество, но еще и перерасчет сделок между ними показал, что он задолжал Томасам почти ту самую сумму, которую в 1886 году назвал в качестве размера их долга – ему. К тому же суд дал поведению Дикерсона характеристику еще более обидную, чем сам вердикт. Было объявлено, что тот «ввел в заблуждение» Томасов, предал их наивное доверие и обманул их, не дав им обещанных повозки, мулов и денег. Охваченный гневом Дикерсон поклялся, что подаст апелляцию в верховный суд Миссисипи.

Хотя решение суда Коэхомы было весомым подтверждением заявлений Томасов, вокруг их судебного разбирательства были задействованы и другие могущественные силы. Вполне можно было ожидать, что при рассмотрении в Дельте такого дела, в котором столкнулись черная пара и богатый и солидный белый плантатор, восторжествуют не только правда и справедливость. Возможно, что личные отношения между Льюисом и влиятельными белыми из округа Коэхома могли сыграть свою роль в том, как к нему отнесся суд, и даже в исходе процесса, особенно если у Дикерсона были враги. А они у него были.

В 1880-е годы округ Коэхома был таким местом, где любили поспорить, да и поводов, из-за которых ссорились белые, было немало. Кое для кого одним из важнейших вопросов стало местоположение окружного суда. С 1860-х годов он находился во Фраерс-Пойнте, но в 1880-х появились люди, желавшие, чтобы его перенесли в новый городок Кларксдейл. Предводителем этой группы – и зятем основателя Кларксдейла – был не кто иной, как Джек Кутрер, один из адвокатов Томасов. Дэниэл Скотт, защищавший Уильяма Дикерсона, был, напротив, известен как сторонник сохранения суда во Фраерс-Пойнте. Стороны конфликта дошли до того, что принялись срывать друг другу собрания, вооружаться дубинками и пистолетами и угрожать друг другу физической расправой. Этот конфликт принял столь скандальный характер, что в 1887 году о нем даже писали в Бостоне. На кону было не только расположение центра местной власти и влияние этого расположения на местные коммерцию и строительство. Еще важнее было то, где в Дельте построят железные дороги, которые свяжут Мемфис и населенные пункты к северу с Виксбургом и, в конечном счете, с Новым Орлеаном. Питер Дикерсон владел плантацией в десяти милях к северу от Кларксдейла и всего в трех – от Фраерс-Пойнта. В 1889 году он добился строительства на принадлежащей ему земле железнодорожной станции, назвав ее в честь своего сына Уильяма. Возможно, что такая решительная и прибыльная инициатива и настроила Кутрера и его кларксдейльских союзников против Дикерсонов и повлияла на решение братьев Кутреров взяться за дело Томасов. Могло сыграть роль и местное политическое и избирательное соперничество.

Спустя год после того, как коэхомский суд вынес свой вердикт, в ходе апрельской сессии 1890 года верховный суд Миссисипи рассмотрел апелляцию Уильяма Дикерсона. В своем официальном «заключении» судьи выразили недовольство тем, что сотни страниц показаний и документов, которые им пришлось анализировать, были чрезмерны и неясны. В итоге и вынесенное ими решение было неоднозначным и невразумительным.

С одной стороны, судьи поддержали решение нижестоящего суда аннулировать передачу земли Дикерсону, осуществленную Льюисом в 1886 году. Это вроде бы являлось подтверждением победы Льюиса. Но, с другой стороны, судьи усомнились в доказательной базе, на которой основывались решение нижестоящего суда и, следовательно, победа Льюиса, и постановили, что его операции с Дикерсоном должны быть подвергнуты перерасчету. Кроме того, они высмеяли иные обвинения, предъявленные Томасами Дикерсону, процедуры нижестоящего суда и то, что адвокаты Льюиса изобразили его простым и необразованным черным. Единственным реальным замечанием в адрес Дикерсона было то, что он несколько раз взыскал с Томасов слишком большой процент. И все же ясно, что судьи не сочли иск Томасов к Дикерсону абсолютно несостоятельным (а может, влияние местной политики в Коэхоме – совершенно незначительным).

Обе стороны судебного разбирательства, должно быть, тоже нашли решение верховного суда невразумительным. Льюис и его юристы, естественно, сосредоточились на наиболее благоприятной для себя части. Так, 7 июня 1890 года Льюис попросил местный суд выдать ему «приказ о вводе во владение», позволяющий ему вернуть себе имущество, на что суд ответил положительно. В то же время суд постановил: все операции между ним и Дикерсоном должны были перепроверены, – чтобы раз и навсегда разобраться, кто кому сколько должен.

Планы Дикерсона были вновь сорваны неожиданным союзом черной пары и местной белой правовой системы. Он немедленно решил направить повторную жалобу в верховный суд Миссисипи. Ставки для Томасов возросли, борьба с Дикерсоном стала более трудной, но они не собирались сдаваться. Почти все это время они не имели ни фермы в своем владении, ни прибыли от нее, и на руках у них не могло быть много денег. Поэтому через два дня после заявления Дикерсона о намерении подать вторую апелляцию Томасы передали своему основному адвокату, Джеку Кутреру, половину фермы в качестве аванса и выдали ему залоговое право на вторую половину – на тот случай, если он понесет дополнительные издержки. Поскольку они крайне нуждались в деньгах на текущие нужды, контракт также предусматривал, что в момент его подписания Кутрер выдаст им десять долларов наличными.

Уильям Дикерсон и его семья едва ли были единственными в целом округе, кто видел в Томасах смутьянов, заслуживающих хорошего урока. К концу 1880-х Миссисипи превратился в самый «самосудный» штат в стране. Томасам, пожалуй, было самое время уехать. Судя по всему, летом 1890 года, после того как ферма была переписана на Кутрера, они и в самом деле покинули округ Коэхома и переехали в Мемфис. Это был ближайший город к Фраерс-Пойнту, он находился примерно в семидесяти милях – достаточно далеко, чтобы быть на расстоянии от возможных угроз, и достаточно близко, чтобы следить за ходом судебного дела.

* * *

К 1890 году Мемфис насчитывал около 60 тысяч человек, 56 процентов из которых были белые и 44 процента – черные, и являлся крупным деловым центром. Это был самый большой рынок хлопка на территории Соединенных Штатов, отгружавший на домашние и зарубежные (прежде всего английские) текстильные фабрики по 770 000 тюков в год. Речной транспорт на Миссисипи и железные дороги, соединявшие остальную страну с Югом, еще больше повышали экономическое значение города и делали его привлекательным местом с точки зрения поиска работы.

Хотя Мемфис и стал для Томасов временным пристанищем, он все же едва ли был образцом расовой терпимости. В 1866 году там произошел один из самых страшных расистских мятежей, какие бывали на Юге после Гражданской войны; в 1880-х случаи линчевания стали учащаться. Но при этом Мемфис был достаточно велик для того, чтобы черная семья могла незаметно раствориться в нем и избежать неприятностей.

Льюис и Индия сняли дом по адресу Канзас-авеню, 112 – на углу Каролина-авеню, в районе Форт-Пикеринг, что на самом юге Мемфиса. Тогда это был пригородный, заселенный преимущественно черными район. Дом представлял собой просторный, длинный и узкий двухэтажный деревянный корпус с дворами по обеим сторонам и конюшней позади. Находился он посреди района, который можно было бы охарактеризовать, говоря современным языком, как смешанную жилую и индустриальную зону. Это было тесное, шумное, дурно пахнущее, грязное место. Дровяной склад располагался прямо через улицу, а наискось его пересекали помещения компании «Милберн джин энд машин», занимавшей целый городской квартал и включавшей в себя различные мастерские и склады. В одном квартале к западу находилось депо железной дороги Канзас-Сити – Мемфис – Бирмингем. Колея одного из ее боковых путей проходила прямо перед домом Томасов и раздваивалась через несколько домов; другая группа из трех путей проходила прямо за конюшней, стоявшей на заднем дворе. Скрежет стальных колес и визг паровых свистков снующих туда-сюда поездов, клубы едкого, черного угольного дыма и оседавшая повсюду пыль были, вероятно, большим потрясением для выросших в деревне Фредерика и Офелии, привыкших к пышным зеленым просторам, спокойным байю и сладким бризам округа Коэхома.

Но город предоставлял и волнующие возможности, которые не были доступны дома. Льюис должен был найти работу, и ему удалось устроиться регулировщиком на железной дороге Канзас-Сити – Мемфис – Бирмингем. Поскольку дом, который арендовали они с Индией, был чересчур велик для одной семьи, они решили использовать его часть как пансион, где заправляла Индия. Она не только была хорошим поваром, но и, кажется, уже имела дело с квартирантами в кларксдейльском пансионе.

Фредерик получил работу курьера у Джозефа А. Уира, белого коммерсанта, владевшего известным рынком на Бил-стрит и предлагавшего в своей рекламе «первоклассное мясо, устрицы, рыбу и дичь». Это первая городская работа Фредерика, о которой хоть что-то известно, и интересно отметить, что она была предзнаменованием его занятий в последующие годы и в иных краях, всякий раз связанных с оказанием тех или иных услуг и с утонченной кухней.

Кроме того, Фредерик попробовал в Мемфисе продолжить свое формальное образование. «На короткое время» он поступил в Институт имени Хау – школу для чернокожих юношей. Открытая в 1888 году под названием Баптистский библейский и педагогический институт, на следующий год она была переименована в честь Питера Хау, ее белого основателя и главного благодетеля. В период, когда там учился Фредерик, директором, скорее всего, был Джозеф Истбрук, приходской пастор и педагог родом из Мичигана, а одним из преподавателей – жена Истбрука, Ида Анн, уроженка Нью-Йорка. Вероятно, это была первая встреча Фредерика с такими терпимыми и просвещенными белыми с Севера, и это должно было дать ему совершенно новое представление о том, как белые могут обращаться с черными.

Образовательные задачи, которые стремился решать Институт имени Хау, были пестрыми, как лоскутное одеяло. Там давали все – от религиозного воспитания до академических предметов и специального обучения таким навыкам, как шитье и уход за больными для девочек или плотницкое дело для мальчиков. Местная газета определяла «специализацию» Института имени Хау как «обеспечение жителей Мемфиса образованными слугами – и ввод в строй, ни много ни мало, до ста работников ежегодно». Поскольку Фредерик много лет будет работать слугой, хотя и на куда более высоком уровне, чем был способен представить себе газетный репортер в Мемфисе, можно предположить, что кое-какие соответствующие познания и определенные манеры он получил в Институте имени Хау. В аккуратном, каллиграфическом письме, которое будет отличать его в будущем, также сказывается влияние школьного образования.

* * *

Пребывание Фредерика в Институте имени Хау и вообще в Мемфисе будет, увы, и впрямь недолгим. Впереди ждали две трагедии, которые нанесут внезапный удар по его семье и в конце концов уничтожат все то, чего достигли его родители.

Среди квартирантов, живших в доме Льюиса и Индии, была черная супружеская пара – Фрэнк Шелтон и его жена. Согласно мемфисским газетам от октября 1890 года, старавшимся превзойти себя в изображении Шелтона самыми зловещими красками, он был «ничтожным» и «никчемным негром», обладавшим «порочным нравом», «репутацией дикаря» и «звериными инстинктами». Они даже приводили слова его жены, описывавшей его как «очень жестокого, упрямого и отчаянного» человека. Шелтону было около тридцати; у него была гладкая темно-коричневая кожа, крупный нос и широкая грудь; он был в пять футов десять дюймов ростом и имел шрам на затылке, полученный, по словам жены, в результате драки с работодателем на лесопилке в Алабаме. Он работал тормозным кондуктором на железной дороге, а в Мемфис приехал пятью месяцами ранее.

Льюиса же все газеты описывали, наоборот, в самых положительных выражениях. Он был «крайне уважаемым цветным горожанином», «усердным», «умным» и «сознательным» человеком, который ни разу не был замечен в драке или кабацкой потасовке, какие часто выплескивались на улицы Форт-Пикеринга. Они с женой смогли снять дом благодаря своим «усердию и экономности» и жили «в довольстве» на трудовые доходы. В 1890 году Льюису было около пятидесяти пяти, а Индии – под пятьдесят. В соответствии с нормами того времени, газеты описывали ее как «пожилую», а его – как «безобидного старого негра».

В пятницу 24 октября Фрэнк Шелтон по неизвестной причине отказался внести арендную плату и вступил в спор с Льюисом, заявившим, что Шелтоны должны освободить комнату. Они отсутствовали только одну ночь: когда они возместили убытки, Льюис позволил им вернуться. Спокойствие длилось недолго. Следующим вечером Шелтон поругался с женой и набросился на нее. Он сбил ее с ног, выволок из дома и ударил ногой по лицу. По одному из свидетельств, Шелтон еще и бил ее лопатой – с такой силой, что ее лицо и голова были «ужасно изуродованы и в кровоподтеках». Льюис заметил нападение издалека и поспешил к ним, прося Шелтона немедленно прекратить. Поняв, что ничего не может поделать, он отправился за полицейским. Шелтон понял, что собирается сделать Льюис, и, испугавшись ареста, остановился. Но перед тем, как сбежать, он обратился к Льюису с жуткой угрозой: «Я разделаюсь с тобой за это, даже если мне это будет стоить десяти лет! Ты – мое мясо!»

Следующим утром, в воскресенье 26 октября, примерно в девять часов, жена Шелтона сама пришла в полицию и попросила арестовать ее мужа за нанесенные ей побои. Разобраться с делом было поручено полицейскому Ричардсону. Он направился к пансиону Томасов, рассчитывая понаблюдать за ним издали и поймать Шелтона, если тот вернется. В конце концов Ричардсон увидел его и погнался за ним, крича, что тот арестован. Когда Шелтон побежал, Ричардсон выхватил револьвер и выстрелил, но промахнулся. Шелтон забежал за угол и скрылся.

Следующим вечером, в понедельник 27 октября, Льюис лег спать в обычное время. Около трех часов ночи Шелтон проник в дом Томасов, прокрался по лестнице на второй этаж и неслышно зашел в комнату Льюиса и Индии. Он держал в руках заточенный топор и, вероятно, остановился на минуту возле двухместной кровати, пытаясь в тусклом свете разглядеть свою цель. Льюис спал, лежа на спине, рядом с Индией. Шелтон поднял топор, прицелился и с силой рубанул Льюса по лицу. Звук тяжелого удара разбудил Индию. Она приподнялась на локтях и увидела мужа, вытянувшего вперед руку и силящегося подняться. Затем сверкнула сталь, и еще один тяжелый удар обрушился на Льюиса. Индия в ужасе закричала. Шелтон кинул топор, выскочил из комнаты и бросился вниз по лестнице.

Крики Индии подняли весь дом. Фредерик, Офелия, жена Шелтона и другие жильцы вбежали в комнату. Через несколько секунд паники кто-то зажег свет – и взорам предстала ужасающая картина. Льюис корчился в агонии на кровати, из зияющей раны от левого виска до самого рта ручьями лилась кровь. Первый удар рассек ему скулу и раскроил череп. Второй пришелся на руку выше локтя, когда он поднял ее в тщетной попытке защититься, и почти отрубил ее, разрезав мышцу и кость. Льюис несколько раз пытался подняться, пока кровь хлестала на постель и лилась на пол, образуя лужу рядом с топором, брошенным Шелтоном. Прошло еще несколько страшных секунд, пока кто-то не овладел собой и не вызвал доктора и полицию. Удар по лицу был роковым. Прибывший врач не смог ничего поделать из-за глубины раны и большого количества крови, которое потерял Льюис. Каким-то образом он протянул еще шесть часов, без сознания, пока наконец в 9 часов утра не умер.

Прибыли двое из управы, чтобы сделать вскрытие и провести расследование. Показания всех свидетелей убедительно указывали на Шелтона. Мемфисское отделение полиции быстро объявило его главным подозреваемым. На следующий день он был замечен садящимся в поезд, следующий в Холли-Спрингс, городок в Миссисипи в тридцати милях к юго-востоку от Мемфиса. Там, попытавшись скрыться от поджидавшей его охраны, он был расстрелян на месте. На следующий день, демонстрируя профессиональное усердие, а также поразительную нечувствительность к душевной травме, которую переживала Индия, мемфисская полиция отправила ее на дневном поезде на опознание убийцы мужа. Ни тени сомнений у нее не было, и дело закрыли.

* * *

Дойдя до округа Коэхома, известие о случившемся с Льюисом едва ли могло не обрадовать Уильяма Дикерсона. Этот черный доставил ему много неприятностей за последние годы, и его смерть, вероятно, была для Дикерсона справедливым вознаграждением, если не сбывшейся мечтой. Впрочем, на то, что Дикерсон каким-то образом стоял за убийством Льюиса, ничто не указывает. Это было простое невезение – и цена, которую заплатил Льюис за свою порядочность, решив помочь женщине с жестоким мужем.

Вскоре Дикерсон узнал еще одну благоприятную для него новость. В октябре 1890 года верховный суд Миссисипи обнародовал мотивировку своего прошлого решения. Теперь он утверждал, что канцелярский суд не должен был возвращать спорный участок Льюису до завершения перерасчета возникшего между ним и Дикерсоном долга.

Однако все надежды Дикерсона на то, что смерть Льюиса положит конец судебному разбирательству, быстро развеялись. 24 декабря 1890 года, всего через два месяца после убийства, Индия подала заявление в канцелярский суд с просьбой признать ее распорядителем имущества покойного мужа. Согласно процедуре, она должна была дать присягу в суде во Фраерс-Пойнте. Ее готовность вернуться в город, где немало людей было настроено к ней весьма враждебно, доказывает, что она была в высшей степени решительной женщиной, которую было не так-то легко напугать. 10 января 1891 года она возобновила дело против Дикерсона от своего имени и от имени своих детей – Фредерика и Офелии.

Процесс шел с большими перерывами и разнообразными поворотами еще почти четыре года. Он пережил обе судящиеся стороны: Уильям Дикерсон умер 18 февраля 1894 года в относительно молодом возрасте – тридцати девяти лет; его вдова, Лула, заняла его место, чтобы продолжить борьбу, так же как в свое время это сделала Индия. В конце концов решением от 28 ноября 1894 года Коэхомский канцелярский суд постановил, что Индия должна Луле намного меньшую сумму. Индии пришлось продать с аукциона часть земли, чтобы выплатить долг, и год спустя она все еще перезакладывала оставшуюся часть, чтобы быстро добывать деньги на другие нужды, – возможно, для Фредерика.

На протяжении всего этого времени Индия продолжала участвовать в процессе, представляя в нем себя и детей, несмотря на то что ее семья фактически распалась, а активная связь с фермой в Коэхоме была разорвана. Она прожила в Мемфисе еще год после убийства, хотя и в другом доме, а не в том, где жила с Льюисом, и в 1892 году переехала, предположительно с Офелией, в Луисвилл, штат Кентукки, где устроилась на работу поваром к преуспевающему белому ювелиру. Она проработала на него несколько лет и, по-видимому, умерла в Луисвилле где-то в середине 1890-х. Судьба Офелии неизвестна.

* * *

4 ноября 1890 года, через неделю после убийства его отца, Фредерику исполнилось восемнадцать, и вскоре он покинул Мемфис. Позднее он не сможет точно припомнить, в каком году это было. Десятилетия спустя, когда ему доводилось рассказывать встречавшимся за границей американцам свою историю, он не скрывал, что его родители были рабами, как это иногда делали другие черные американцы, однако он ни разу не упомянул об убийстве отца. Возможно, воспоминание об этом было для него слишком мучительно. Отъезд из Мемфиса он объяснял только тем, что жизнь вблизи железнодорожных узлов в Форт-Пикеринге «развила» в нем «желание путешествовать».

Нет причин сомневаться, что эта часть объяснения – правда. Действительно, нетрудно представить себе молодого человека на пороге совершеннолетия, очарованного притягательностью железной дороги – и видом поездов, что прибывают из знаменитых городов Юга, в то время как другие отправляются на еще более заманчивый Север, и протяжным свистом, уходящим вдаль и внушающим надежду на перемены. Восемнадцать лет – подходящий возраст, чтобы стать самостоятельным человеком, сбежать из-под тяжелых взглядов белых южан, повидать мир и обрести дом в новом месте.

Глава 2

Путешествия и перевоплощение

Следующие десять лет Фредерик много путешествовал, и каждое его перемещение было для черного юноши той эпохи необычным шагом в сторону, прочь от прошлого. Он покинул Юг и стал жить исключительно в городах. Он приобретал городские навыки и вращался в кругах, которые по цвету кожи были чем далее, тем более белыми. И в конце концов он покинул Соединенные Штаты.

Из Мемфиса Фредерик поехал на запад, пересек Миссисипи и очутился в Арканзасе. Поскольку Арканзас был некогда рабовладельческим штатом, а его восточная часть очень напоминала низины Дельты – и внешне, и по своей истории, и в смысле зависимости от хлопка и кукурузы, – Фредерик не счел его достаточно привлекательным и пробыл там всего два месяца. Затем он отправился на север, и его «занесло», по его же выражению, в Сент-Луис. Это была уже более дальняя поездка, примерно на три сотни миль – и более решительная перемена в жизни.

В 1890 году Сент-Луис являлся четвертым по величине городом в стране. Его население достигало пятисот тысяч человек, и он начал принимать самую типичную для Америки форму роста городов – вверх, посредством строительства многоэтажных зданий на стальном каркасе. Промышленно-коммерческая суета, непривычные толпы белых, в которых черных было даже меньше, чем каждый десятый, и воздух, наполненный обрывками немецкой, чешской и итальянской речи, – все это, вероятно, понравилось Фредерику. Прожив там несколько месяцев, он направился еще севернее, в город, олицетворявший собой молодую, сильную, многоязычную и дерзкую Америку.

К 1890 году Чикаго захватил воображение всего мира как воплощение «американского чуда». Всего за два поколения пограничное поселение, основанное в 1833 году, выросло во второй по величине город в стране с населением 1,1 млн человек (его превосходил лишь Нью-Йорк с его 1,5 млн) и пятый по величине город в мире. После опустошительного пожара в 1871 году, вместо того чтобы зачахнуть, город в последующие десятилетия продолжал расти и выстраиваться заново – как современный мегаполис, как индустриальный, коммерческий и транспортный центр. Чикаго с его первыми в мире небоскребами стал символом не только американского технологического мастерства и экономической мощи, но и всей современной индустриализированной цивилизации в целом.

Эмигранты из Старого Света, мечтающие начать вторую жизнь, наводнили Чикаго. Среди них были немцы, ирландцы, скандинавы, поляки, литовцы, чехи, итальянцы и евреи из нескольких восточноевропейских стран. В 1890 году целых 78 процентов его населения родилось за границей или хотя бы имело родителей-иностранцев. Как отмечал современник, в городе существовали такие районы, где за целый день можно было не услышать ни одного английского слова. Есть горькая ирония в том, что черные американцы, которые все еще жили преимущественно на Юге и условия жизни которых были не лучше, а иногда и хуже, чем у безземельных крестьян в Ирландии или нищих рабочих в Германии, не имели такого же шанса на перемены, каким пользовались многие белые иностранцы. В то время в Чикаго было совсем мало черных; они составляли лишь 1,3 % населения – около 15 000 человек, из которых мужчин было чуть больше, чем женщин. Пусть многие из иностранных эмигрантов едва могли наскрести средства к существованию и жили в грязных трущобах, но они хотя бы имели возможность приехать туда, где их, возможно, ждала лучшая доля. Прибытие же Фредерика, напротив, было частью тонкого ручейка коренных черных южан, которые стали приезжать в Чикаго спустя годы после Гражданской войны. «Великое переселение», когда сотни тысяч хлынут на Север, ища экономические возможности и спасаясь от невыносимых условий жизни у себя дома, произойдет лишь спустя десятилетия – во время и после Первой мировой войны.

Сначала Фредерик получил работу, похожую на ту, что была у него в Мемфисе, только теперь он работал «мальчиком», то есть посыльным, не у мясника, а у торговца цветами и фруктами. Майкл Ф. Галлагер владел едва ли не самым успешным цветочным предприятием в Чикаго конца 1880-х – начала 1890-х, его главный магазин располагался в модном центре города. Накануне Колумбовой выставки 1893 года Галлагер открыл второй большой магазин в еще более заметном месте – на главной городской улице, раскинувшейся вдоль берега озера, и объявил о своем новом достижении рекламным слоганом: «Торговцы цветами – Всемирной выставке».

В первой чикагской работе Фредерика все предвосхищает его будущую жизнь и карьеру. Устроившись на работу к Галлагеру, он вступил в сферу деятельности, которую можно назвать индустрией изысканных услуг, существующую на благо людей с деньгами и положением в обществе. Сколь бы скромными и вместе с тем нелегкими ни были собственные обязанности Фредерика, он как-никак занимался доставкой украшений тем, кто мог себе позволить подобные предметы роскоши. Клиенты, с которыми он должен был общаться, работая у Галлагера, были образцом аристократической элегантности и соответствующих форм поведения, и он должен был научиться понимать их и соответствовать им.

Пусть Фредерик и находился теперь за пять сотен миль к северу от Мемфиса и за тридевять земель от Юга, в Чикаго конца XIX века черные все еще не были вольны делать что угодно и быть кем угодно. Проработав на Галлагера «восемь или девять месяцев», как он сам потом вспоминал, Фредерик занялся тем, что станет его главным делом на следующие двадцать лет и трамплином в богатую жизнь: он устроился работать официантом. Начиная эту карьеру, Фредерик брал на себя одну из немногих ролей, какие были ему доступны в силу расистских трудовых порядков, установленных в городе.

Треть всего черного населения Чикаго была занята в сфере бытовых и личных услуг: эта категория включала в себя работников бессчетных чикагских ресторанов и гостиниц, слуг в частных домах и проводников в пульмановских вагонах. Когда Фредерик попал в эту профессию (примерно в 1892 году), около 1500 черных работали официантами в заведениях по всему городу – начиная от сетей дешевых ресторанов и заканчивая изысканными гостиницами.

В те дни работа черного официанта, особенно в престижных ресторанных залах, отличалась многосложностью, трудоемкостью и высокой конкуренцией – в большей степени, чем сегодня, и в ином смысле. Быстро и бодро реагируя на пожелания клиентов – а все клиенты в дорогих ресторанах были белые, – черный официант выказывал принужденное раболепие и воспроизводил расовую субординацию, что некогда было – и оставалось – нормой для всех черных на Юге. Даже если посетитель был коренным северянином, которому было отвратительно рабство, ему все же могло импонировать то чувство превосходства и значимости, что на протяжении всей трапезы внушал ему преувеличенно почтительный черный официант. Проворный официант, старавшийся понравиться, получал больше чаевых.

Так или иначе, черные официанты в Америке «позолоченного века» не только актерствовали, талантливо или цинично. Они также испытывали гордость за свою профессию, которая требовала такта, шарма, чинных манер, умственной и физической живости. Официанты, обслуживавшие финансовую и политическую элиту в больших гостиницах и ресторанах второго по величине города Америки, приобретали и развивали в себе чувство собственной значимости, а также получали более высокий социальный статус в своем окружении.

Если первая работа, которую получает человек в своей профессии, служит камертоном для всей его будущей карьеры, то Фредерик стартовал с превосходной ноты. Гостиница «Аудиториум», где он начал работать официантом, занимала одно из самых заметных новых зданий в Чикаго, и именно в ней располагался один из самых изысканных и современных ресторанов города. Построенная в 1887–1889 годах на улице, сегодня известной как Южная Мичиган-авеню, она тут же была названа «главной архитектурной достопримечательностью Чикаго», символом городского успеха и даже, с известным преувеличением, «восьмым чудом света». Фредерик обрел свою нишу в городской жизни: после «Аудиториума» он проработал «следующие полтора года официантом» в других ресторанах города.

Фредерик покинул Чикаго где-то летом 1893 года – то был важный период в истории города. 1 мая открылась Всемирная Колумбова выставка; 9 мая начался банковский кризис, приведший к национальной экономической депрессии, известной как «паника 1893 года». С обрушением экономики тысячи работников, включая тех, кто приехал в город в момент подъема предпринимательской активности, связанного со всемирной выставкой, остались без работы и без каких бы то ни было перспектив.

Фредерик решил, что ему лучше перебраться в Нью-Йорк. По всем данным, ситуация там была не так плоха, как в Чикаго. К тому же в Нью-Йорке в избытке имелось все то, что поначалу делало столь привлекательным Чикаго: там было больше людей, движения, азарта, энергии, высотных зданий, а также гостиниц и ресторанов, где можно найти работу. Нью-Йорк был единственным городом в Соединенных Штатах, которому завидовали честолюбивые чикагцы. Честолюбивых же жителей Нью-Йорка могли привлечь разве только крупные города Европы.

Как и Чикаго, Нью-Йорк в 1893 году был заселен преимущественно белыми. И он тоже был полон эмигрантов со всей Европы и их детей. Отчаянная бедность многих из них, в сочетании с их иноязычным гомоном и чуждыми обычаями, заставляла старожилов Нью-Йорка опасаться за будущее своего города. Чтобы окультурить и ассимилировать этих разномастных приезжих, белые ньюйоркцы в конце XIX века ввели ряд реформ. Но, характерным образом, они игнорировали не столь многочисленных коренных черных, приезжавших в город в то же самое время. Черных заставили чувствовать себя незваными гостями на Манхэттене, и многие из них предпочитали селиться на окраинах. Бруклин, который до 1898 года будет оставаться независимым муниципалитетом, стал особенно популярен у черных после случившихся во время Гражданской войны призывных бунтов 1863-го[10], когда белые банды охотились за ними по всему Манхэттену. Но даже и в Бруклине в 1893 году черное население было очень малочисленно и достигало лишь 13 000 человек из общего числа в 950 000.

Работа, которую нашел Фредерик по прибытии в Бруклин, была предсказуема – как в личном, так и в общесоциальном смысле. Нью-Йорк был похож на Чикаго еще и тем, что черным там была доступна лишь низкооплачиваемая работа, связанная с подвластным положением. Но даже в столь узких рамках возможностей Фредерик сумел себе выкроить относительно высокую должность, которая была шагом вперед по сравнению с работой официантом в Чикаго. Бруклинская гостиница «Кларендон», где он стал «главным коридорным», представляла собой новое, большое, именитое и стратегически расположенное заведение. Открытая летом 1890 года всего в двух кварталах к северу от Сити-Холла, она к тому же находилась в двух шагах от надземной железной дороги, которая через десяток кварталов доходила до Бруклинского моста. Канатный трамвай вез пассажиров через мост в нижний Манхэттен и высаживал их неподалеку от нью-йоркского Сити-Холла, что делало «Кларендон» одним из концов транспортной системы, связывающей административные центры двух муниципалитетов.

Фредерику тогда был 21 год, и, как «главный», в штате коридорных он занимал ответственную должность, соответствующую его навыкам как обслуживания, так и управления людьми. Коридорные обычно проводили целый день на ногах, и поскольку они всегда были на виду, то их внешний облик, начиная от униформы и ухода за собой и заканчивая манерами, прямо сказывался на заведении, в котором они работали. Его работа состояла, очевидно, в том, чтобы давать задания отдельным коридорным, фиксировать их рабочие часы для расчета заработной платы, обучать новичков и устранять замечания в их адрес. Фредерик должен был блюсти баланс между положением начальника по отношению к коллегам – а поскольку он сам был черный, то уж они-то тем более – и положением нанятого белыми и прислуживающего белым. За Фредериком оставалась прерогатива прилагать самому особые старания, чтобы предоставить исключительные услуги важному клиенту.

Последующая карьера Фредерика показывает, что на гостей «Кларендона» он произвел впечатление: проработав там несколько месяцев, он ушел оттуда и стал личным лакеем крупнейшего местного бизнесмена. Перси Дж. Уильямс временно останавливался в той гостинице в начале лета 1894 года; тогда-то он, видимо, и встретил Фредерика и нанял его – за качества, необходимые всякому успешному слуге: находчивость и обаятельность. Уильямсу было под сорок, и очень скоро он войдет в историю американских массовых развлечений как крупнейший владелец водевильных театров в Нью-Йорке. Есть основания полагать, что Фредерик, наблюдая за теми или иными сторонами карьеры и характера Уильямса, извлек ряд ценных для себя уроков.

В это же самое время амбиции Фредерика начали превосходить те скромные роли, которые американское общество дозволяло ему выполнять и в которых он начал преуспевать. С положительным рекомендательным письмом от такого известного, богатого и уважаемого человека, как Уильямс, Фредерик мог долгие годы работать в Нью-Йорке личным лакеем или даже дворецким. Но помимо профессии у Фредерика еще была и страсть к музыке. Сильная настолько, что заставила его предпринять экстраординарный шаг – уехать из Соединенных Штатов на учебу.

Годы спустя Фредерик объяснит американскому консульскому чиновнику, что он «отправился в Европу по совету своего немецкого музыкального профессора Германа», который порекомендовал ему поехать в Лондон. Фредерик хотел стать певцом. Возможно, что его обучение в Нью-Йорке вокалу было связано со знаменитым наследием черного церковного пения, о котором он мог узнать в родительской молельне в округе Коэхома. Что касается немецкого учителя, то о нем ничего не известно кроме того, что его влияние на Фредерика было огромно. То, что он был иностранец, несомненно, объясняет его желание перешагнуть американский «цветной барьер» и взять Фредерика себе в ученики; этим же объясняется и его мысль о Европе как о месте, куда Фредерик мог поехать развивать свои способности.

* * *

В 1890-х движение пассажирских судов между Нью-Йорком и Лондоном было частым, быстрым, пользующимся спросом и доступным. Осенью 1894 года каждую неделю по этому маршруту отправлялось около полудюжины кораблей, перевозя тысячи пассажиров самых разных биографий и доходов. Подавляющее большинство занимало места «третьего класса», которые были самым дешевым способом путешествовать и объединяли на время невероятное количество служащих, рабочих и других представителей самых низких ступеней экономической и социальной лестниц. Совершать международные путешествия тогда было намного проще, чем сейчас: человек покупал билет и отправлялся в путь. Американцам даже не нужен был паспорт, чтобы выехать из страны.

Фредерик покинул Нью-Йорк осенью того же года, вероятно, 9 октября, на борту судна «Лан» пароходства «Северогерманский Ллойд». Конечным пунктом назначения был Бремен, что на севере Германии, но по пути он останавливался в Саутгемптоне, крупном порту на южном побережье Англии, который был популярным местом «проникновения» американцев. «Лан» за неделю пересек океан без каких-либо происшествий и стал на якорь 16 октября. Прямой поезд из Саутгемптона до станции Ватерлоо в центре Лондона шел два или три часа.

Новизна Лондона была для Фредерика отчасти смягчена теми переменами, которые он уже пережил в Соединенных Штатах. В сущности, контраст между районом Хопсон-Байю и Чикаго был во многих отношениях гораздо сильнее, чем между двумя крупнейшими англоязычными городами мира – Нью-Йорком и Лондоном.

Но в одном, более важном отношении разница между Соединенными Штатами и Англией была подобна подъему из темного трюма на залитую ярким светом верхнюю палубу. Слова «негр», «цветной» и «черный» не имели в Англии того значения, какое имели они в Соединенных Штатах. В Лондоне Фредерик впервые в жизни испытал то, чего большинству его собратьев, оставшихся дома, не суждено было узнать, – любопытствующие, заинтересованные и даже симпатизирующие взгляды белых.

Не то чтобы викторианская Англия была каким-то убежищем, где царило безразличие к цвету кожи. На протяжении поколений Британская империя подчиняла и эксплуатировала целые цивилизации в Южной Азии, Африке и многих других местах по всему свету. В самом Соединенном Королевстве откровенный расизм был направлен против ирландцев, евреев и так далее. Но, поскольку в Англии того времени было очень мало черных и еще меньше американских «негров», отношение к таким, как Фредерик, было удивительно благосклонным – «удивительно» прежде всего с точки зрения американцев, которым доводилось побывать на Британских островах.

Явная противоречивость британского снобизма обескуражила одного американского гостя, отмечавшего, что в больших университетских городах Англии можно наблюдать, как «негры» вальсируют на балах в колледжах с аристократичными юными дамами и леди высокого положения, каждая из которых сочла бы совершенно неподобающим даже поздороваться со знакомым лавочником на улице. Другой американец был потрясен, увидев «двух черных как смоль негров и двух белых женщин» в фешенебельном лондонском ресторане. «Моим первым желанием было тотчас же уйти, – признавался американец, – ведь увидеть подобное в Соединенных Штатах было бы совершенно немыслимо». А в конце он был вынужден с сожалением признать: «В Лондоне негр может ходить в лучшие рестораны и обслуживаться так же, как белый человек».

Уильям Драйсдейл, известный американский репортер, предпринявший большую поездку по Европе – и вскоре имевший запоминающуюся встречу с Фредериком в Монте-Карло, – писал, что

ни один американский негр, добравшийся до Лондона, не уедет отсюда по доброй воле. Здесь цвет его кожи нисколько не мешает ему, а то и наоборот, ведь это что-то вроде диковины. Его принимают в лучших гостиницах, если его карман достаточно полон, в меблированных комнатах, в клубах; он может купить лучшее место в театре, ездить в двухколесном экипаже, – словом, делать все то, что он мог бы делать, имей он белую кожу и розовые щечки лондонской горничной. Здесь он в большей степени человек, чем мог быть у себя дома, поскольку здесь к нему нет предвзятого отношения.

Драйсдейл с одобрением смотрел на то, как англичане относятся к американским черным. Он также многократно слышал от лондонцев нотации о варварстве линчеваний на Юге и вообще о бесчеловечном обращении белых американцев с черными. Но он слишком хорошо знал англичан, чтобы полностью поверить в их высокоморальные взгляды. Он указывал, что их критика американских недостатков

была бы сильнее, если бы очень скоро не обнаруживалось, что к определенной категории чернокожих англичанин испытывает самое глубокое и искреннее презрение: это чернокожий из Восточной Индии. В его глазах индус из низшего сословия – животное, тварь, которая должна лежать на коврике за дверью и которую можно пинать, шлепать и держать на одном рисе.

«Так что у всех нас есть свои маленькие недостатки», – горько заключал он.

Прибыв в Лондон, Фредерик подал заявление на поступление в школу, которую он позднее вспоминал как «музыкальную консерваторию». У него, должно быть, осталось совсем немного денег после оплаты трансатлантического путешествия, поскольку он надеялся договориться о покрытии расходов на обучение и на жизнь посредством работы на школу. Однако его заявление было отклонено. Если бы не описания того, как обходились с американскими черными в Лондоне 1890-х, можно было бы подумать, что Фредерику отказали из расовых соображений. Но дело скорее было в том, что школа не хотела брать ученика, который собирался работать во время обучения. Или, может быть, его сочли недостаточно талантливым, о чем говорит тот факт, что он больше не пытался заняться изучением музыки ни в Англии, ни в континентальной Европе. Учитывая, каким он стал к тому времени искателем приключений, он позже вполне мог бы попробовать поступить в другое место, будь он уверен в своих способностях.

После этого он попытался открыть собственный пансион на Лестер-сквер. То есть он не только не придал значения своей неудаче с музыкальной школой, но и опробовал иной способ пустить корни в приглянувшемся ему городе. Более того, в этом начинании он применил весь свой опыт, приобретенный в Чикаго и Бруклине. Но к кому же мог обратиться Фредерик в Лондоне с просьбой одолжить денег, которые ему потребовались?

Ответ, возможно, следует искать совсем в другом месте. 8 февраля 1895 года Индия, работавшая поварихой в Луисвилле, штат Кентукки, заложила семейный участок в округе Коэхома за двухмесячную ссуду в размере 2 000 долларов под непомерный процент. Как так вышло, что она владела землей после всего, что произошло, и зачем она это сделала, – неизвестно, но, возможно, она поступила так с целью добыть для Фредерика деньги, в которых он нуждался для своего предприятия в Лондоне или для того, чтобы сводить концы с концами, пока налаживается дело. Хронология событий подтверждает это предположение.

Как бы то ни было, в Лондоне Фредерик потерпел фиаско. План с пансионом провалился, и ему пришлось вернуться к работе, которую он знал лучше всего. Сначала он работал в немецком ресторане под названием «Тьюб» (по его позднейшему воспоминанию), затем в «Пансионе миссис Джеймс». Вскоре после этого – в поисках ли лучшей работы, из любви ли к странствиям или из-за того и другого – Фредерик перебрался из Англии во Францию.

* * *

Приезд Фредерика в Париж можно датировать довольно точно. Судя по всему, он оказался там незадолго до 12 июля 1895 года – в тот день он получил письмо-представление от американского посла во Франции Дж. Б. Юстиса, адресованное парижскому префекту, или начальнику, полиции. Посол выражал надежду – на французском языке и используя стандартные для подобного письма выражения, – что префект радушно примет «мистера Фредерика Брюса Томаса», поселившегося по адресу: улица Бре, 23, когда тот явится за регистрацией. Одной из обязанностей префекта был учет иностранцев, планировавших остаться в городе.

Путь по Английскому каналу от Дувра до Кале, откуда шли поезда до Парижа, составляет всего 30 миль, и в 1895 году работавшая трижды в день переправа не занимала и двух часов. Тем не менее переезд Фредерика во Францию был в каком-то смысле более трудным, чем в Англию. Какими бы странными ни были поначалу для американца произношение и устойчивые выражения в Великобритании, язык был все тот же, особенно для того, кто привык к очень разным региональным вариантам, таким как, например, на Юге, на Среднем Западе и в Бруклине. Но почти во всем остальном мире в 1890-х годах, да и в начале XX века, французский был вторым языком коммерции, государственного управления и культуры. Владеющий лишь родным языком американец, приехав в другую страну, нечасто встречал говорящих по-английски вне стен крупных туристических гостиниц. Чтобы жить и работать во Франции или вообще в континентальной Европе, Фредерику срочно нужно было учить французский. У него был подходящий для этого темперамент: его готовность покинуть привычный мир в поисках новых впечатлений указывает на то, что он был достаточно уверенным в себе человеком и в достаточной степени экстравертом, чтобы добиться успехов в изучении иностранного языка.

Необходимость выучить французский была тем более срочной, что он вновь получил работу слуги или лакея, что требовало от него быстро и легко общаться с работодателями, а если те владели английским, то с людьми «снаружи», такими как торговцы и лавочники. Его наниматели были при деньгах, судя по адресам, которые он указал в нескольких документах: все это были элегантные здания, сохранившиеся до наших дней и расположенные в фешенебельных районах Парижа неподалеку от Триумфальной арки.

Франция, как и Англия, была благосклонна к черным. В сущности, отношение к черным в Париже того времени было еще более либеральным, чем в Лондоне. Реакция Джеймса Уэлдона Джонсона, афроамериканского писателя, композитора и интеллектуала, впервые приехавшего в Париж в 1905 году, позволяет представить себе, что мог чувствовать и Фредерик:

С того дня, как я ступил на французскую землю, я почувствовал, что во мне происходит какое-то чудо. Я почувствовал, как вдруг заново приспосабливаюсь к жизни и окружению. Впервые с детства я вернул себе это ощущение – просто быть человеком. <…> Внезапно я стал свободен; свободен от чувства надвигающейся беды, незащищенности, угрозы; свободен от противоречия, скрытого в таком двойственном явлении, как «человек-негр», и от бесконечных маневров мысли и поведения, которые оно вызывает; свободен от проблемы многих явных или неявных попыток приспособиться к разнообразным запретам и табу; свободен от особого презрения, особой терпимости, особого снисхождения, особого сострадания; свободен быть просто человеком.

Относительная малочисленность черных в Париже делала такого, как Фредерик, привлекающей внимание диковинкой и повышала его шансы на трудоустройство. Поскольку французов гораздо меньше заботили классовые различия, чем их солидных соседей-англичан, он, вероятно, нашел условия работы в Париже более благоприятными по сравнению с Лондоном. На улицах и в магазинах города слуг вежливо приветствовали словами «мадемуазель» и «месье» даже те прохожие, которые знали их настоящий статус. Да и жалованье и график работы у лакея были лучше, чем у официанта.

Поскольку Фредерик был очень интересным молодым человеком (судя по его фотографиям, сделанным около 1896 года), Париж должен был быть для него неограниченным полем для романтических приключений. Один белый американец, хорошо знавший город, отмечал не без зависти, что «французы не связывают негров с плантаторским прошлым, как это делаем мы. Привлекательные женщины взирают на них с любовью и восхищением – так Дездемона смотрела на Отелло». Еще большее отношение к Фредерику имеет замечание, что «повсюду можно видеть одно и то же. Цветными слугами, сопровождающими американцев, восторгаются хорошенькие французские горничные».

В 1890-е Париж во всем мире считался столицей современной городской цивилизации – местом, где стремился жить всякий, кто имел претензию на утонченность или положение в обществе. Пребывание там Фредерика было заключительным этапом в его освоении жизненных укладов и норм поведения. После Парижа – с его музеями и театрами, памятниками и широкими бульварами, кафе и модными магазинами, храмами высокой кухни и шумными варьете – едва ли в Западной Европе был другой такой город, который мог предложить Фредерику что-то, чего он еще не видел.