Черный русский. История одной судьбы

Владимир Александров

Черный русский. История одной судьбы

Сибилле, услышавшей эту историю первой, посвящается

Текст публикуется по соглашению с InkWell Management LLC и Synopsis Literary Agency,

© Vladimir Alexandrov, 2013.

© В. Третьяков, пер. с англ., 2017,

© ООО «Новое литературное обозрение», 2017

Фредерик Брюс Томас, ок. 1896 г., предположительно в Париже. (NARA II)

Преуспевающий Фредерик Томас, Москва, ок. 1916 г. (С разрешения Сергея Крючкова)

Условные обозначения

Все события, происходившие в России до 1918 года, датированы по старому стилю – по юлианскому календарю, что применялся до указанного года и отставал на тринадцать дней от григорианского календаря нового стиля, который использовали на Западе в XX веке (а в XIX веке первый отставал от второго на двенадцать дней). В некоторых случаях для ясности указывается двойная дата – для событий, имевших значение и на Западе: например, 2 (15) августа – то есть 2 августа по старому стилю или 15 августа – по новому.

При передаче турецких имен я опираюсь на написание, встречающееся в источниках. Турецкие названия даются в той форме, которая употреблялась в западных источниках в описываемое время, а не в сегодняшнем варианте: Константинополь, а не Стамбул; Пера, а не Бейоглу; Галата, а не Каракёй; Скутари, а не Ускюдар; Гранд рю де Пера, а не улица Истикляль.

Конвертация тех или иных сумм в разных валютах, имевших хождение во время описываемых событий, в современные доллары осуществлена при помощи калькуляторов сайта http://www.measuringworth.com / uscompare /.

Пролог

Жизнь или смерть

Этой катастрофы не должно было случиться. Утром 1 апреля 1919 года Уильям Дженкинс, американский консул в Одессе – крупном черноморском порту России, вышел из своего кабинета и направился в «Лондон-отель», где располагался штаб французской оккупационной армии. Он был обеспокоен вчерашним отступлением на фронте – Красная гвардия выбила греческие и французские войска еще из одного города к востоку – и безумными слухами, что ходили среди десятков тысяч беженцев, хлынувших в Одессу с советской территории. Он хотел встретиться лично с французским командиром, генералом Филиппом д'Ансельмом, и прямо спросить, что тот намерен предпринять в столь скверной ситуации. Нехватка продовольствия и топлива в городе была критической. Разгоралась эпидемия тифа. Радикально настроенные рабочие бунтовали и запасались оружием. Грозные одесские банды соперничали с большевистским подпольем в грабеже домов и предприятий, убивая всякого, кто вставал у них на пути. Дженкинс составил список из двадцати девяти американцев, находившихся в городе, включая, вопреки правилам, чернокожего мужчину из штата Миссисипи с его белой женой и четырьмя детьми-мулатами. Как консул, Дженкинс отвечал за безопасность всей этой группы и уже начинал сомневаться в решительности и надежности французов.

Хотя он и не будет знать об этом еще целых полтора дня, но для его опасений имелись все основания. Несколькими днями ранее французское верховное командование в Париже решило, что военное вмешательство в русскую гражданскую войну было ошибкой. Однако генерал д'Ансельм умело скрывал это за своими по-военному грубоватыми манерами и лгал Дженкинсу в лицо.

Для начала он сделал вид, будто делится с Дженкинсом секретом, ведь тот как-никак был официальным представителем важного союзника, и отметил, что, возможно, ввиду нехватки продовольствия придется эвакуировать из Одессы часть стариков, женщин и детей. Когда же Дженкинс заговорил о необходимости всеобщей эвакуации, д'Ансельм заверил его, что о выводе французской армии из Одессы «нет и речи».

Дженкинс вышел из штаб-квартиры французов обнадеженным. На следующий день, в среду 2 апреля, он получил письменное подтверждение того, что сказал ему д'Ансельм. Более того, французский военачальник распространил свое сообщение по всему городу, опубликовав в местных газетах объявления, содержание которых сводилось к тому, что хотя и придется эвакуировать некоторых горожан – он использовал на удивление грубое выражение «все бесполезные рты», – но все же военная ситуация была под контролем.

На самом же деле французы уже приняли решение о выводе всех сил из Одессы. Однако, вместо того чтобы организовать планомерную эвакуацию – она заняла бы две недели, но это был единственный способ перевезти 70 тысяч военных с их снаряжением, а также от 50 до 100 тысяч гражданских лиц, – д'Ансельм и его команда решили как можно дольше держать решение в секрете. Перенаселенность города достигала опасных размеров, и им хотелось избежать паники. Результат был прямо противоположным – он стал известен во всем мире как французский «провал» в Одессе.

Среда прошла относительно спокойно. Все государственные учреждения были открыты и работали. После заката покой нарушали только треск стрельбы и взрывы ручных гранат – это городские криминальные элементы и большевики приступили, как обычно, к своим ночным грабежам и налетам. Во внешних и внутренних гаванях французские и прочие союзнические военные корабли спокойно стояли на якоре. В биваках греческих, сенегальских и алжирских зуавских полков было тихо.

Затем почти случайно Дженкинс узнал невероятную новость. Около десяти часов вечера Пиктон Багге, британский торговый атташе в Одессе, явился к нему со срочной и конфиденциальной информацией. Он слышал от капитана корабля Его Величества «Скёрмишер», стоявшего в порту торпедного катера, – а капитан, в свою очередь, узнал это от французского адмирала в Одессе, – что французы решили оставить город.

Дженкинс был потрясен – и не только тем, что д'Ансельм солгал ему; французское отступление означало, что через считаные дни в Одессу войдут большевики. Дженкинс также понимал, что, едва об этом станет известно, огромное число «белых» русских беженцев из Москвы, Петрограда и других северных мест пустится в бегство – из страха, что их вырежут большевики. Путь по суше будет отрезан, спастись можно будет только через Черное море, а кораблей на всех не хватит. Ему нужно было срочно разместить свою группу на борту, пока еще было время.

* * *

Большинство американцев, застрявших в Одессе, приехали в Россию по деловым вопросам и благотворительным делам, которые были хорошо известны Дженкинсу. Но явившийся к нему чернокожий не был похож ни на кого из тех, кого он когда-либо встречал в России. Мужчина назвался Фредериком Брюсом Томасом и заявил, что он – американский гражданин, владеющий ценной недвижимой собственностью в Москве. Как он объяснил, несколькими месяцами ранее, когда он бежал поездом из Москвы, у него украли паспорт, а другого документа, удостоверяющего личность, у него нет; не было таких документов и у его жены-шведки и четверых детей. Теперь он обращался в консульство за протекцией для себя и своей семьи, право на которую ему давало его американское происхождение.

Фредерик рассчитывал, что черный цвет кожи и южный акцент удостоверят его личность не менее убедительно, чем любая официальная бумага. Но при этом он не мог не знать, что помощь, которую может оказать Дженкинс, сопряжена с риском – получить обратный билет в мир американского расизма. За последние двадцать лет каждый раз, когда Фредерик подавал заявление на продление паспорта в Западной Европе или в России, представители американского консульства делали в нем отметку о цвете кожи; европейцев же и русских, напротив, такие вопросы как будто не беспокоили.

Но на сей раз Фредерик рисковал еще больше. Он скрывал нечто очень важное о себе, когда встретился с Дженкинсом, и боялся разоблачения. Четырьмя годами ранее, вскоре после начала Великой войны[1], Фредерик стал – небывалое, кажется, дело для черного американца – подданным Российской империи. Тем самым он автоматически лишился права на американское гражданство, а значит, больше не имел ни законного, ни морального права на американскую протекцию. Но Фредерик не сообщил консульству Соединенных Штатов в Москве о том, что сделал, и, насколько он знал, Министерство иностранных дел Российской империи, представившее его заявление на утверждение царю Николаю II, также не уведомляло посольство Соединенных Штатов в Петрограде. Таким образом, ни Дженкинс, ни какой-либо другой американский чиновник в России или Вашингтоне не могли знать правды.

Фредерику повезло: у Дженкинса не было оснований усомниться в его рассказе. За минувший год многие из тех, кто бежал из большевистской Москвы, пережили куда большие неприятности, чем кража документов. Поездам, что грохотали по не знающим закона и истерзанным войной российским просторам, беспрестанно угрожало нападение вооруженных группировок, как политических, так и криминальных, которые безвозбранно грабили и убивали пассажиров. А поскольку черные американцы были в России редкостью, Дженкинс не мог даже допустить, что Фредерик был кем-то не тем, за кого себя выдавал, пусть он, Дженкинс, и не слышал никогда о его, Фредерика, невероятной карьере богатого антрепренера в Москве. Консул решил, что красноречивый, солидный, среднего возраста чернокожий мужчина с широкой улыбкой – американец, хотя и указал в своем официальном докладе для Государственного департамента, что «м-р Фредерик Томас» – «цветной». Дженкинс добросовестно внес его вместе с женой и четырьмя детьми в список тех, кого он должен будет посадить на корабль.

Фредерик стоял перед трудным выбором: солгать Дженкинсу и бежать – или остаться в Одессе и рискнуть жизнью. Когда в первые месяцы 1919 года стало ясно, что французы не смогут содействовать «белым» в борьбе против большевиков – то есть осуществить план, в свое время вскруживший голову находившимся в городе беженцам, – надежды таких как Фредерик на возвращение домой, к прежней жизни и собственности, начали таять. Парадоксальным образом российское подданство, которое обеспечило Фредерику необходимую защиту в Москве во время начала Великой войны и сопутствовавшего ему взрыва патриотизма, стало теперь помехой. Большевистская революция уничтожила общество, которое приняло его и позволило ему процветать. Его театры и прочая собственность национализированы, а накопленное богатство разграблено. В ядовитой атмосфере классовой вражды, созданной большевиками, ему грозили арест и казнь только за то, что он был богат. Граждане же Соединенных Штатов и других держав-союзниц, сумевшие добраться до французского анклава в Одессе, могли обратиться за помощью к дипломатическому представителю своей страны. А поскольку после войны союзники направили к Константинополю – столице побежденной Османской империи – большой флот и превратили Черное море в свое владение, дипломаты пользовались прикрытием военной силы.

* * *

Был уже поздний час, но Дженкинс был так потрясен известием, что не мог дожидаться утра. Он немедленно принялся связываться со всеми находившимися в городе американцами, веля им как можно скорее собирать вещи и ехать в порт, пока еще можно было поймать извозчика. Затем он стал сжигать все шифрограммы в консульстве и упаковывать шифровальные книги. Трудясь всю ночь напролет, он сумел собрать всю свою группу. И рано утром в четверг, 3 апреля, посадил людей на два судна: это были корабль Его Величества «Скёрмишер», согласившийся принять большинство американских – консульских и прочих – служащих, и «Император Николай», российский корабль, который французы предоставили в распоряжение консулам нескольких стран-союзниц – Франции, Великобритании, Греции и Соединенных Штатов. Американский контингент на «Императоре Николае» был одним из самых небольших: наряду с еще шестнадцатью штатскими в него входили Фредерик, его жена Эльвира и три сына в возрасте от четырех до двенадцати лет – Брюс, Фредерик-младший и Михаил. Должен был быть еще четвертый ребенок, его семнадцатилетняя дочь Ольга, но она в последнюю минуту куда-то пропала, и никто не знал, где она.

Ольга жила отдельно от семьи, ее поселили в гостинице – возможно, из-за крайнего перенаселения и нехватки комнат в городе, заполненном беженцами, а возможно, оттого, что ее отношения с Эльвирой, которая приходилась ей мачехой, были напряжены, как это потом будет и с ее братом Михаилом. Как бы то ни было, внезапный ночной звонок Дженкинса захватил Фредерика врасплох. Он поспешил забрать жену, сыновей и скудный скарб, который можно было унести, и обратился за помощью к британскому действующему генконсулу Генри Куку, работавшему с Дженкинсом, – попросил его связаться с Ольгой и передать ей, чтобы она незамедлительно направилась в порт к кораблю. Кук согласился послать кого-нибудь в гостиницу к Ольге. Но посланник вернулся с огорчительной новостью: она оттуда уже съехала, а ее новый адрес неизвестен. Возможно, предположил Кук, Ольга решила попытаться попасть на борт какого-то другого из стоявших в порту кораблей.

Узнать, так это или нет, во время бегства по улицам спящего города было невозможно. Оказавшись же на борту, Фредерик не мог вернуться на берег – это было слишком рискованно. В любой момент могла просочиться информация об эвакуации – тогда Одесса взорвется, улицы наполнятся людьми и станут непроходимы. Несмотря на утешительную мысль, что его жена и сыновья практически в безопасности, для Фредерика это было, вероятно, мучением – ждать в двух шагах от берега и не мочь ничего поделать.

Поспешная посадка на корабль стоила Фредерику еще и остатков состояния. Перед революцией 1917 года оно достигало 10 миллионов долларов по сегодняшнему курсу. А остался он в итоге лишь с тем, что имел при себе – «меньше 25 долларов», как он скажет позднее, или, по нынешнему курсу, всего-то несколько сотен. Четверг, 3 апреля, был последним днем, когда работали одесские банки и когда клиенты еще могли забрать деньги, вот только Фредерик поднялся на борт «Императора Николая» раньше, чем те открылись.

Над городом всходило солнце; волнение от побега на корабль сменяла усталость от ожидания. «Император Николай» стоял на якоре, отправление вновь и вновь откладывалось. Во-первых, были проблемы с двигателями: нужно было 24 часа на то, чтобы развести пары. Кроме того, неожиданно сбежал экипаж, решивший примкнуть в городе к пробольшевистским рабочим, и требовалось найти ему замену. Все больше беженцев поднималось на борт, среди них было много русских. Французы все еще не объявили официально об эвакуации, хотя слух об этом уже распространялся и волнение в городе нарастало.

Наконец на следующее утро, в пятницу 4 апреля, д'Ансельм дал в одесских газетах объявление о немедленной эвакуации. Русский морской офицер, князь Андрей Лобанов-Ростовский, стал свидетелем того, что творилось в «Лондон-отеле», когда люди услышали новость и вдруг поняли, что им нужно получить от французов выездные визы, чтобы подняться на борт:

Тотчас воцарился бедлам. <…> Вестибюль был наполнен людьми, они буйно жестикулировали. Лифты были перегружены. Два потока людей, устремившихся вверх и вниз по лестнице, встречались на площадках между этажами, где начинались массовые драки. Женщины, попав в толчею, пронзительно визжали, а с лестничных пролетов сыпались чемоданы прямо на головы тем, кто находился внизу в вестибюле.

К этому хаосу добавлялось еще то, что яростная толпа, собравшаяся на улице, пыталась пробиться в гостиницу. Отряд французских солдат с ружьями наготове занял позицию в вестибюле за запертыми дверьми. С большим трудом, «рискуя быть раздавлен», Лобанов-Ростовский протолкнулся на верхний этаж, где ему «удалось миновать несколько сотен людей, которые колотились в двери занятых штабом комнат, требуя выдать визы». Попав внутрь, он получил письменный приказ, разрешающий ему подняться на борт корабля, отплывающего тем же утром; после чего он сбежал через заднюю дверь и поспешил в порт. Пароход, на который пустили Лобанова-Ростовского, оказался тем самым кораблем, что выделили для иностранцев («Императором Николаем»), и его мемуары проливают свет на судьбу, которую он разделил с Фредериком.

В порту паника была еще страшнее, ведь корабли, которые должны были отвезти беженцев в безопасное место, находились не только в пределах видимости, но и почти в пределах досягаемости. По словам Дженкинса, «сумятица была неописуемая». Десятки тысяч гражданских стекались толпой по улицам из верхней части города и заполняли причалы, пытаясь пробраться через вооруженный союзнический караул, едва справляясь с багажом и размахивая документами в воздухе.

Дисциплина во французских колониальных войсках, как и вообще у союзников, с самого начала была неважная. Внезапная эвакуация расшатала ее окончательно. Греческие солдаты в доках топорами разбивали у новых автомобилей двигатели и сталкивали их в воду, чтобы те не достались большевикам. Кук видел, как пьяные солдаты разграбляли припасы, которые они должны были эвакуировать, а офицеры просто стояли и спокойно смотрели на это. Перед самым отплытием британский капитан заметил, как несколько пьяных французских солдат – сенегальцев схватили двух юных русских девушек и затолкали их, визжащих, в сарай. Он вмешался – и смог посадить девушек на борт своего корабля. Когда он вслед за ними поднимался по мосткам, один из солдат подбежал к борту с винтовкой и выстрелил в него, но промахнулся.

Наконец, перед рассветом в воскресенье, 6 апреля 1919 года, «Император Николай» снялся с якоря и взял курс на Константинополь – это четыреста миль по Черному морю. Большевистские войска уже входили в Одессу. Они представляли собой дикую банду оборванцев, всего-то из трех тысяч человек. Даже несмотря на то, что их поддерживали многие вооруженные рабочие в городе, французская эвакуация десятков тысяч солдат перед лицом столь слабой силы выглядела особенно трусливой.

Для находившихся на борту русских это был глубоко волнующий момент. По мере того как «Император Николай» уходил во тьму, последний след их родины исчезал за кормой. Электрическая станция в Одессе не работала, и в городе не было видно других огней кроме красных вспышек пожаров, начинающихся в разных кварталах. Случайные крики и выстрелы, которые можно было слышать возле берега, уже корабля не достигали – было слышно только, как гудят двигатели и как шепчутся и шаркают ногами по палубе пассажиры. Море было спокойным.

Не менее волнующим был этот момент для Фредерика. Уже второй раз в жизни он испытывал горечь изгнания. Первый раз случился тридцать лет тому назад, когда он вместе с родителями бежал в Мемфис, после того как белый плантатор попытался отнять у них ферму в Миссисипи. Тогда дальнейшую его судьбу определила расовая ненависть. Теперь это была классовая ненависть, которая для большевиков была столь же укоренена в природе бытия, что и раса для большинства американцев. И это был второй раз, когда крупную перемену в его жизни обозначило морское путешествие. Двадцатью пятью годами ранее, направляясь через Атлантический океан из Нью-Йорка в Лондон, он был молод, имел устремления, хотел повидать мир. Сейчас же ему было сорок семь, он потерял в России больше, чем зачастую многие вообще когда-либо мечтали иметь, и едва ли его уже было способно удивить что-нибудь из того, что жизнь могла ему еще преподнести. Наконец, он покидал Одессу спустя почти двадцать лет после того, как прибыл в Россию, в страну, столь же неведомую для него тогда, как теперь – Турция.

В одно мгновение большинство беженцев на борту «Императора Николая» стало бездомными бедняками, плывущими в неизвестное будущее, и условия на борту лишь усугубляли эмоциональное страдание многих из них. Корабль был построен незадолго до войны и рассчитан на комфортную перевозку 374 пассажиров; сейчас же он был набит до отказа 868 беженцами. За исключением нескольких богатых людей, занявших отдельные каюты, почти для всех условия были крайне тяжелы. Пиктон Багге, британский атташе, сообщивший Дженкинсу об эвакуации, тоже находился на корабле; он был потрясен жестокостью французов, особенно по отношению к беззащитным русским, не находящимся под протекцией дипломатов:

Грязь на борту была практически неописуемая, и ничего нельзя было получить кроме как за деньги. Стакан воды, к примеру, стоил 5 рублей. Мужчинам для мытья приходилось тянуть ведра из моря, а женщины платили по 25 рублей за то, чтобы пойти помыться в каюту. <…> С ними французы особенно старались обойтись похуже, обидеть их; неприязнь, нараставшая во время французской оккупации Одессы, сменилась настоящей ненавистью.

Даже несмотря на то, что Дженкинс был на борту другого корабля, Фредерик и его семья находились под официальной американской защитой и поэтому, наверное, были отчасти избавлены от неприкрытой жестокости, которой французы подвергали других. И все же поездка не могла быть легка, особенно для Эльвиры и мальчиков.

После примерно сорока часов пути, вечером 7 апреля, «Император Николай» вошел в Босфор – узкий пролив, разделяющий Европу и Азию, – и стал на якорь в нескольких милях к югу от Черного моря, возле Каваки, небольшого городка на азиатском берегу, теперь называемого Анадолу Кавагы. Над местностью тогда, как и сейчас, возвышались развалины древнего замка, у которого на европейской стороне был двойник, столь же разрушенный. Загадочные памятники византийского и генуэзского прошлого – первое, что увидели пассажиры «Императора Николая», и это сразу позволило им понять, как далеко от дома они оказались. Ночью пришли и другие корабли из Одессы, к утру их было полдюжины, и все были под отказ набиты эвакуированными.

Беженцы прибыли туда, где надеялись быть в безопасности, однако там они обнаружили, что страшное испытание еще не окончено. Французские офицеры поднялись на борт «Императора Николая» и расставили повсюду сенегальских часовых. С пассажирами обходились как с заключенными; им приказали высадиться с судна, чтобы на суше подвергнуть их медицинскому обследованию и карантину. Поскольку в Одессе была эпидемия тифа и вши распространяли болезнь, союзники организовали «суровую дезинсекцию», обязательную для всех прибывших из России.

Французы руководствовались законными принципами здравоохранения, но вместе с тем процедуры эти были унизительны, да еще и охрана вела себя с пассажирами жестоко. О том, как переносили все это Фредерик и его семья, можно судить по описанию Лобанова-Ростовского: «Это было душераздирающее зрелище – баркасы, полные мужчин, женщин и детей, отплывающие к месту карантина в Каваке. Пожилые мужчины и женщины из уважаемых и богатых семей, привыкшие к роскоши и обходительности, ковыляли вниз по сходням под проклятия и грубые выкрики французских сержантов, обращавшихся с ними как со скотом».

Сама дезинсекция была мучительно медленной и примитивной. Когда баркасы пришвартовывались, мужчин и женщин разделяли и через разные двери заводили в похожее на барак помещение. Там им приказывали раздеться, сложить одежду в сетчатые мешки и пройти в комнату, которая оказывалась большой общей душевой. Они должны были как можно тщательнее помыться, после чего проходили в третью комнату, где, наконец, им выбрасывали обратно вещи. Один молодой человек вспоминал свое потрясение, когда он увидел, что стало с его одеждой. Процедура дезинсекции состояла в пропускании мешков с одеждой через камеру, наполненную горячим паром, который, как считалось, должен был убивать паразитов. Но высокая температура и влага также деформировали и иссушали кожаную обувь, ткань «садилась», одежда покрывалась складками, которые невозможно было разгладить. Особенно страдали женщины, видя свои платья испорченными, – это лишало их последних остатков чувства собственного достоинства.

Американцы с Турцией не воевали. Однако в Константинополе они были союзниками оккупирующих держав и имели серьезные дипломатические и коммерческие интересы в этой стране, которые подкрепляли эскадрой военных кораблей. Дженкинс и его группа, вероятно, надеялись извлечь выгоду из своего особого статуса, но этого не произошло. Даже спустя неделю после прибытия «Императора Николая» в Каваку командовавший союзнической армией на востоке французский генерал Франше д'Эспере продолжал отклонять все просьбы полномочных представителей других стран-союзниц пустить соотечественников в город – до тех пор, пока те не пройдут дезинсекцию и паспортный контроль. Некоторые беженцы подкупали охрану и, к большому раздражению французов, проскальзывали. Учитывая опыт «подмазывания» в Москве и пережитые его семьей лишения, Томас, должно быть, тоже испытал такой соблазн, пусть даже у него и было совсем немного денег.

Несмотря на эти трудности, любые сомнения, которые могли возникать у беженцев насчет их эвакуации с французами, быстро рассеивались. В первые дни оккупации Одессы большевиками стали поступать сообщения о воцарившемся там терроре по отношению к оставшейся в городе «буржуазии». Большевики наложили дань в 500 миллионов рублей наличными на тех жителей, чьи имена были опубликованы в местных газетах. Не заплативших бросали в тюрьму или же принуждали к физическому труду, такому как уборка городских улиц. Печально известная тайная полиция Ленина, Чрезвычайная комиссия (ЧК), начала кампанию кровавой мести в отношении политических и классовых врагов советского государства. Сотни людей, включая женщин и детей, были замучены и убиты. Говорили, что девятилетний наследник старинного польского дворянского рода Радзивиллов был убит с целью воспрепятствования продолжению оного. Люди пребывали в таком отчаянии, что пытались бежать из Одессы под покровом ночи на маленьких лодочках – в надежде доплыть до греческих и французских кораблей. Оказавшись в Константинополе, Фредерик попытается выяснить, что случилось с Ольгой, но так ничего и не будет знать о ее судьбе на протяжении нескольких лет.

Тем временем даже после прохождения дезинсекции союзнические группы наталкивались на все новые барьеры. Корабль, на котором они должны отплыть на десяток миль к югу – в Константинополь, подлежал дезинфицированию. Первые несколько дней соотечественников содержали вместе; их подвергли медицинскому обследованию, чтобы выяснить, нет ли у них симптомов тифа. Судя по времени, проведенному ими в пути, Фредерика и его семью заставили пройти через все этапы этой суровой программы. Коммюнике, которыми обменивались французские чиновники, показывают, что ни одного пассажира «Императора Николая» – гражданина государства-союзника – не отпустили в город до 17 апреля, а Томасы оказались там 20 апреля – через две полных недели после побега из Одессы. Опыт эвакуации был столь болезнен, что Дженкинс почувствовал себя на грани «нервного срыва» и попросил начальство о скорейшем переводе «на тихий пост в цивилизованной стране». Беженцам такая роскошь была недоступна.

* * *

От Каваки до Константинополя плыть чуть больше часа, однако спуск по узкому, извилистому Босфорскому проливу не позволяет предвидеть величественной панорамы, что разворачивается впереди. Местность по обеим сторонам сельская, спокойно-живописная; на берегу временами виднеется то деревушка, то гостиница, то большой дом, а на горной вершине – старые развалины. Когда же судно делает последний поворот и крутые берега расступаются, взору неожиданно предстает все величие города.

От первого взгляда на Константинополь перехватывает дух. Прямо по курсу, мерцая вдали и возвышаясь над мысом, известным под названием Серальо, стоит старый дворец Топкапы, а рядом с ним подымаются в небо тонкие минареты и огромные купола мечетей Стамбула – это древнее византийское и мусульманское сердце города. Справа корабль минует стоящий у самого края воды султанский дворец Долмабахче – обширное низкое здание из сверкающего белого мрамора, чьи прямые линии смягчает искусная резьба, напоминающая замерзшую морскую пену. Минуты спустя домики на берегу встречаются все чаще, они начинают карабкаться по крутым склонам европейских районов города Галата и Пера, над которыми высится коренастый цилиндр Галатской башни. Слева, на расстоянии мили, занятой зыбкой гладью воды, находится Скутари – константинопольский плацдарм в Азии. Когда корабль подходит к причалу у таможни на галатском берегу, справа виден еще один водоем – Золотой Рог, длинная естественная гавань, отделяющая Стамбул от Галаты и пересеченная низким мостом. Обширное русло заполнено судами – десятками серых военных кораблей европейцев и американцев, паромами, снующими туда и обратно, ржавыми грузовыми кораблями и бессчетными лодочками под парусами или на веслах, бегающими во всех возможных направлениях.

В России Фредерик понес такие потери, которые более слабый или менее толковый человек не только не смог бы, но даже и не попытался бы возместить. Когда он сошел на берег в Константинополе, у него почти не было ни денег, ни возможностей поддержать жену и сыновей. Поскольку он не имел документов, было неясно, как обойдутся с ним дипломаты в генеральном консульстве. Он оказался – впервые в жизни – в «незападной» стране, где к тому же царила сумятица: ее вековые традиции рушились, а хищные европейские политики решали, как поделить ее на части.

Но его ум, напористость и опыт остались при нем. И не в его природе было поддаваться отчаянию или соглашаться на скромный компромисс. Наоборот, он снова решил пересоздать себя заново, помериться силами с историческими обстоятельствами, приведшими его в Константинополь, и сыграть по-крупному – в попытке вернуть все, что потерял.

Глава 1

Самое южное место на земле

Несмотря на всю свою удивительную успешность, Ханна и Льюис Томас не могли бы даже вообразить, какое будущее было уготовлено их новорожденному сыну, который 4 ноября 1872 года лежал спеленутый в их бревенчатом домике и которому они решили дать имя (весьма величественное) Фредерик Брюс. До Гражданской войны[2] они были рабами, а в 1869-м, через четыре года после ее окончания, неожиданный поворот фортуны преподнес им собственную ферму в двести акров в округе Коэхома, что в северо-западной части штата Миссисипи, известной как Дельта.

Как чернокожие землевладельцы, Томасы были наименьшим из меньшинств. В 1870 году из примерно двухсот тридцати ферм округа Коэхома черные владели всего лишь полудюжиной, и второй по величине была ферма Томасов. Их достижение было тем более исключительно, что в послевоенные годы черных в Дельте по-прежнему было больше, чем белых, почти вчетверо. Основной частью земли владела горстка белых семей; многие другие белые, подобно большинству черных, не владели ничем.

В начале 1869 года, перед весенним сезоном посева, на публичном аукционе перед зданием суда во Фраерс-Пойнте – небольшом городке на реке Миссисипи, являвшемся тогда административным центром округа Коэхома, – Льюис торговался за немалый участок земли, состоящий из полей, лесов, болот и ручьев (которые в Дельте называют байю). Раньше этот участок принадлежал белому фермеру, жившему в другом округе и умершему без завещания; и тогда суд по наследственным делам велел его адвокату продать собственность за столько, за сколько сможет. Льюис, должно быть, хорошо знал эту ферму. Она находилась недалеко от участка в районе Хопсон-Байю, что примерно в двадцати пяти милях к юго-востоку от Фраерс-Пойнта, все еще принадлежавшего братьям Чейрс, его бывшим владельцам. На аукционе Льюис победил со ставкой 10 центов за акр[3]. У него было три года на выплату двадцати долларов – ежегодными взносами по 6,66 2/₃ доллара с годовым закладом в 6 процентов. Даже с учетом тяжелого экономического кризиса в Дельте после Гражданской войны это была очень низкая цена.

Томасы не стали тянуть и той же весной приступили к работе на своей ферме. Первый же сезон был невероятно удачен. Общая стоимость урожая оценивалась в 5100 долларов, что равняется примерно 80 тысячам долларов по сегодняшнему курсу. Меньше чем за год они в сотни раз окупили свои первоначальные вложения и стали одной из самых успешных черных семей в регионе.

* * *

Природа создала в Дельте такие условия, благодаря которым талант и труд человека щедро вознаграждались. Несмотря на свое название, Дельта является поймой Миссисипи и расположена примерно в трехстах милях вверх по течению от Мексиканского залива. Округ Коэхома оставался полудикой местностью и спустя десятилетия после Гражданской войны; его нрав и облик во многом были результатом ежегодных весенних паводков на Миссисипи. Нанесенная ими черная пойменная почва в сочетании с длинным и жарким летом сделала регион чрезвычайно плодородным. Еще в начале XX века округ Коэхома был покрыт густым лесом из огромных кипарисов, нисс и амбровых деревьев, а также сикоморов, тополей, пеканов, кленов и других видов. Многие деревья были толщиной в рост человека, а высотой в сто футов[4] и больше. Среди деревьев, как в джунглях, росли кустарники, лианы и тростники, во многих местах – в пятнадцать-двадцать футов высотой, что делало их почти непроходимыми. Перемежающиеся болота, озера и байю, созданные паводками, еще больше осложняли путь по суше. Строить дороги было трудно, так что на протяжении всего XIX века главным способом перемещения там оставалась вода.

После того как в 1836 году был образован из индейских земель этот округ, очень быстро распространилась молва, будто там рос хлопок высотой целых шесть футов – это почти вдвое выше, чем где-либо еще на Юге. С самого начала основными поселенцами были белые рабовладельцы, ведь чтобы очистить лес и осушить землю под плантации, требовался большой труд. Обычно они прибывали по воде, часто на пароходах по Миссисипи, которые были самым простым средством для перевозки больших и тяжелых грузов. Достигая Дельты, переправляли семьи, скот, рабов и прочее имущество на мелкосидящих плоскодонных баржах, которые они проводили извилистыми путями по сети водоемов, пока не добирались до подходящего берега, на который можно было сойти.

Поначалу возделываемые поля представляли собой узкие полосы вдоль рек и байю. Понадобились годы тяжелого труда рабов, чтобы расширить их: повалить деревья, выкорчевать пни, убрать кусты и тростник. Несмотря на быстрое заселение округа Коэхома, охватывающего почти 600 квадратных миль[5], к 1860 году его население насчитывало лишь 6606 человек, из которых 5085 были рабами. А по всей Дельте в это время возделывалось всего лишь 10 процентов земли.

Тем не менее Коэхома и несколько соседних речных округов быстро оказались в числе самых богатых во всей стране. Когда началась Гражданская война, хлопок составлял 57 процентов американского экспорта, и один штат Миссисипи выращивал четверть этой доли. Благодаря этому крупнейшие рабовладельцы становились богачами и жили в роскоши. Со временем они строили себе большие особняки, обставляли их дорогой мебелью, собирали предметы искусства и путешествовали в Европу. В осенние и зимние сезоны приемов они устраивали обеды, вечера и шикарные балы.

Жизнь же рабов в Дельте, напротив, была тяжелее, чем в большинстве других мест на Юге, – из-за труднопроходимой местности и продолжительного годового аграрного цикла, обусловленного теплым климатом. Большие денежные вложения, которые многие плантаторы сделали в тогда еще отдаленную местность, и их жадность до прибыли, сулимой большими урожаями, заставляли их перегружать невольников работой. Тяжелые условия труда усугублялись полчищами комаров, плодившихся в стоячей воде каждую весну. С апреля по сентябрь эти насекомые делали жизнь столь невыносимой, что белые, которые могли себе это позволить, уезжали на курорты на Севере или же поднимались в более прохладные места. Вдобавок ко всему, Дельта была на редкость нездоровым местом для работы. Эпидемии, включая желтую лихорадку и малярию, а также разные передающиеся с водой болезни уносили тысячи жизней. Черные страдали от них больше, нежели белые, а черные дети были самой уязвимой частью населения.

* * *

О жизни Льюиса и Ханны до покупки фермы известно немного. Рабы вообще написали очень мало воспоминаний, поскольку владельцы старались держать их неграмотными. Плантаторы редко делали подробные записи о своих рабах, ограничиваясь описями вроде тех, что использовались для скота.

И все же можно предположить, что, как и почти все бывшие невольники в Дельте, между концом Гражданской войны в апреле 1865 года и началом 1869 года, когда они предложили свою цену за ферму, Льюис и Ханна занимались обработкой земли. Этим-то и могли они заработать нужную сумму для первого годового взноса. Тот факт, что, едва начав работать на себя, они так быстро добились успеха, говорит о том, что они не были новичками.

По окончании Гражданской войны многие вольноотпущенники думали, что федеральные власти введут земельную реформу – конфискуют большие плантации, поделят их на участки и раздадут чернокожим фермерам. Этого не произошло. Компромиссным решением, реализованным по всему Югу, стали различные формы владения землей на правах аренды, прежде всего испольщина. По этой системе, которая уже установилась к 1868 году в некоторых частях Дельты и просуществует там до самого XX века, черная семья арендовала участок земли у белого собственника в обмен на часть выращенного ею урожая. Стоимость любых товаров и услуг, получаемых семьей от землевладельца, таких как еда, одежда, медицинская помощь, фермерский инвентарь и строительные материалы, вычиталась из доли урожая, принадлежащей семье. Но нередко арендатор был вынужден отдать землевладельцу целую половину урожая, так что многие вольноотпущенники оставались бедняками. Те же, кто преуспевал в накоплении капитала, достаточного, чтобы не быть должным в конце страды, и кто поэтому чувствовал себя в силах договориться с землевладельцем о лучших условиях на следующий сезон, часто старались арендовать землю. Однако землевладельцы, так же как и ку-клукс-клан[6], старались препятствовать этому: они считали, что это лишит их контроля над трудом черных и может привести к масштабному переходу земель Дельты из рук белых в руки черных. С этим, вероятно, до 1869 года сталкивался и Льюис. Так или иначе, его ставка в 20 долларов с первоначальным взносом в одну треть (что примерно равняется сегодняшним 100 долларам) была в пределах финансовых возможностей семьи, работавшей в качестве наемных рабочих или же испольщиков.

Ханна и Льюис испытывали на себе и другие тяготы жизни черных в Дельте. Регион «славился» высокой смертностью, это коснулось и их семьи. У Фредерика было три старших брата и сестра: Янси, родившийся рабом в 1861 году; Уильям, родившийся свободным в 1867 году; Кейт, родившаяся около 1868 года; и Джон, родившийся в 1870 году. Двое умерли в детском возрасте: Кейт – около 1870 года, Уильям – спустя несколько лет. Фредерик не оставил воспоминаний ни о ком из них, и больше о них ничего не известно.

Мать Фредерика, Ханна, умерла, когда ей было около тридцати пяти; возможно, это случилось во время появления на свет Фредерика в 1872 году. Тогда Льюис женился на другой женщине, Индии, которая была на несколько лет моложе Ханны. Она родилась в Алабаме в 1843 году и, вероятно, была привезена в Дельту белым плантатором до начала Гражданской войны. Фредерик будет считать Индию своей матерью – это служит подтверждением тому, что она появилась в его жизни, когда он был еще совсем мал, и вырастила его.

Возможно, что Льюис и Индия сошлись отчасти из-за того, что оба выделялись из местной черной общины. Льюис был, по общему мнению, дружелюбным, трудолюбивым, умным и общественно сознательным человеком. К моменту рождения Фредерика в 1872 году он вот уже несколько лет был еще и состоятельным, и не только по тем меркам, которые прилагались к черным. Сохранились различные свидетельства, указывающие на то, что Индия была подходящей для него партией. Особенно примечательно, что она присоединится к мужу в осуществлении кое-каких правовых действий в суде округа Коэхома; это было редкостью для черных вообще, а уж тем более для черной женщины. То, что она, овдовев, продолжит судебные тяжбы, лишь добавляет ей исключительности. Индия, ко всему прочему, была еще и грамотна, что очень необычно для бывшей рабыни (и позволяет предположить, что до Гражданской войны она работала домашней прислугой). Необычным для черной женщины было и ее имя, и даже то, как она подписывала документы, отличало ее от большинства вольноотпущенниц: она использовала средний инициал – «П.». Хотя Льюис не умел читать и писать, иногда он тоже использовал средний инициал – «Т.» – видимо в подражание Индии. Это малозаметные жесты, но в определенных условиях они указывают на вызывающую гордость как часть самопонимания человека и на сопротивление, пусть слабое, своего рода «самозабвению», которого белые ожидали от черных. Сходство, которое можно наблюдать между твердыми характерами Льюиса и Индии и тем, как будет вести себя Фредерик спустя годы, говорит о том, что они сильно на него повлияли.

Имена, которые давали в семье Томаса, тоже укладываются в эту логику исключительности. Хотя ей было уже за сорок – в XIX веке это был уже не тот возраст, когда заводят детей, – в 1880-х годах Индия родила дочь и назвала ее Офелией. Как и Брюс – среднее имя Фредерика, – имя Офелия было необычным для черных американцев на послевоенном Юге.

Фредерик, скорее всего, был назван в честь Фредерика Дугласа, бывшего раба, ставшего знаменитым аболиционистом, писателем и общественным деятелем. Дуглас был широко известен по всей Америке начиная с 1850-х годов, и его имя должно было нравиться таким черным, как Томасы. Возможный источник среднего имени Фредерика – Бланш К. Брюс. Это бывший раб, ставший богатым землевладельцем в округе Боливар, штат Миссисипи, в конце 1860-х годов и политиком – там же и в округе Таллахатчи, после чего в 1874 году избрался в Сенат Соединенных Штатов, где он был первым черным, заседавшим полный срок. Поскольку округ Коэхома граничит и с Боливаром, и с Таллахатчи – последний находился совсем недалеко от фермы Томаса, – вполне возможно, что Томасы были лично знакомы с Брюсом. Большое внимание значению имен будет уделять позже и сам Фредерик. Он всегда использовал средний инициал при написании своего имени, а нередко и писал «Брюс» полностью. Обосновываясь в Москве, он взял себе типично русские имя и отчество: Федор Федорович. Собственные имя и среднее имя он сохранил в семье, назвав младших сыновей, родившихся в Москве, Фредериком-младшим и Брюсом.

Имя Офелия служит свидетельством на удивление большого культурного кругозора ее родителей, по крайней мере Индии, поскольку из них двоих именно она была грамотна. Ближайший правдоподобный источник этого имени – знаменитый антирабовладельческий роман Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома», опубликованный в 1852 году и ставший вторым главным американским бестселлером XIX века после Библии. В этом романе мисс Офелия Сен-Клер – второстепенный, но положительный персонаж, сумевший преодолеть свое предубеждение против черных. Индия могла знать о романе, даже не читая его, настолько он был прославлен и скандален на Юге, где его резко критиковали рабовладельцы.

* * *

Ведение фермерского хозяйства было по необходимости семейным делом, и работа, в которой оно заключалось, дает нам понять, как жили Томасы после покупки фермы и каким было детство Фредерика. В последней трети XIX века главной товарной культурой в округе Коэхома оставался хлопок, а второе место занимала кукуруза. Расчищение земли, ее пропахивание и засевание, прополка полей до тех пор, пока растения не вырастут настолько, чтобы затенить землю, собирание хлопка и початков кукурузы, когда они созревали и как следует высыхали, – все это составляло повседневную работу не только мужчин и женщин, но и детей, едва они достигали шести или семи лет, то есть становились достаточно большими, чтобы управляться с мотыгой или таскать мешки. При этом у каждого были и другие дела. Фермерские семьи выращивали свои овощи, заводили кур и свиней, а если могли себе позволить, то и держали одну или две молочные коровы. Им нужны были мулы, лошади или быки, чтобы тянуть плуг, перевозить урожай и выполнять другую тяжелую работу, такую как очистка сырого хлопка и упаковывание его в тюки; скот нужно было регулярно кормить и поить.

Охота и рыбалка тоже были частью фермерской жизни в Дельте, как для белых, так и для черных, поскольку это были самые простые и дешевые способы добыть мясо к столу. В конце XIX века леса были полны оленей, медведей, ягуаров, волков, опоссумов и множества других мелких животных; были там индейки, утки и другая дичь. Зубатка, буффало, форель, амии, речные раки, аллигаторы, щитомордники-рыбоеды и каймановые черепахи величиной с корыто наполняли водоемы. Даже еще после Гражданской войны аллигаторы так часто охотились на домашних свиней, что детям велели быть осторожными, чтобы не попасться им.

Дневной, недельный и сезонный ритмы сельскохозяйственного труда и жизни в краю дикой природы, очевидно, во многом определяли мир, с раннего детства знакомый Фредерику. Главное исключение, должно быть, составляли церковь и школа, но это уже позже. Большую часть года дневные часы заполняла работа по хозяйству, друзей детства в негусто заселенной сельской местности было мало, и из развлечений были только те, которые можно было самому себе придумать.

Ребенок, выросший в Дельте, никогда не забудет ее запахов и звуков – так сильно впечатываются они в сознание. Сладкое благоухание согретых солнцем сплетений жимолости, сильный запах свежевскопанного грунта под плугом, восхитительный, похожий на запах банана аромат дерева пау-пау, что растет иногда на речных берегах… Ферма в Дельте была подобна острову в огромном зеленом море, и звуки, которые можно было там услышать, были почти всегда звуками природы. На рассвете наполненный росой воздух пронзали крики плачущих горлиц, отрывистый треск желтоголовых дятлов и резкое карканье ворон, хлопающих тяжелыми крыльями. В спокойные, жаркие летние дни поля наполнялись вибрирующим гудением кузнечиков. Когда смеркалось, брюхастые лягушки-быки отмечали завершение дня басовитым хором, который поочередно нарастал и затихал, пока последняя пара мулов брела обратно с поля и последний, однотонно звенящий удар молота на отдаленной наковальне не растворялся в темноте.

* * *

После 1869 года Томасы вышли из безвестности, столь типичной для жизни черных в Дельте. Будучи землевладельцами, они должны были взаимодействовать с белокожей властной структурой округа Коэхома и, таким образом, начали оставлять следы в правительственных документах. Это будет иметь далеко идущие последствия – как для них, так и для нескольких заметных местных плантаторов.

Во время американской переписи 1870 года у Льюиса и Ханны запросили подробные сведения о продукции их фермы. Отсюда нам известно, что урожай их первого и чрезвычайно успешного года составили 48 тюков хлопка, каждый по 450 фунтов[7]; 250 бушелей[8] сладкого картофеля; и 300 фунтов масла. Бо́льшая часть заработанных ими 5100 долларов приходилась на хлопок. Томасы стали свободными и самостоятельными землевладельцами с собственными домом, полями, животными и планами на жизнь – большинство черных едва ли могли себе такое даже представить.

Размер их фермерского хозяйства был велик. Сорок восемь собранных ими тюков указывают на то, что значительная часть их земли была засажена хлопком – примерно 70 из 200 акров. Дополнительной площади требовал сладкий картофель, равно как и корм для скота. Согласно переписи 1870 года, у Томасов было семь мулов или ослов, семь рабочих быков, четыре молочные коровы и шесть голов иного, неуточненного «скота». Четырнадцать тягловых животных – это слишком много, чтобы Льюис и Ханна самостоятельно использовали их для пахоты или же для очистки и тюковки хлопка. Более того, Ханна должна была заниматься множеством других дел: детьми, домом, молочными коровами, огородом, курами и тому подобным. С самого начала владения землей Томасы не могли справляться без помощи либо наемных работников, либо издольщиков. Наем черной семьей других вольноотпущенников был заметной переменой в привычных для Дельты трудовых отношениях. И это выделяло Томасов в глазах их белых соседей.

Следующие полтора десятилетия Томасы участвовали в ряде земельных сделок: их успехи, как и экономика Дельты, то нарастали, то падали. В 1876-м они на год фактически утратили право владения своей фермой из-за долгов, однако же выкупили бо́льшую ее часть в 1877 году. Затем они постепенно расширили ее до 400 акров в 1880 году, 504 – в 1884-м и 625 – в 1886-м. Центр владений Томасов находился там, где сейчас проходит 49-е шоссе, в двух милях к югу от Дублина и двенадцати милях к юго-востоку от Кларксдейла, где Хопсон-Байю максимально приближается к дороге.

Как показывают записи Коэхомского канцлерского суда, Томасы регулярно использовали свою землю для обеспечения ссуд и в качестве капитала для погашения займов. В 1870–1880-х годах банки в Коэхоме были редкостью, поэтому фермер, нуждавшийся в наличных деньгах или продовольствии прежде, чем мог продать текущий урожай, часто закладывал, целиком или частично, свою землю – нередко вместе со всем скотом, инструментами, оборудованием и постройками – более крупному и богатому местному землевладельцу. Продав урожай, фермер мог выкупить закладную, что наряду с основной суммой включало годовые, обычно от 6 до 10 процентов и, как правило, на срок от года до трех лет. Между 1870 и 1886 годами Льюис подписывал финансовые соглашения такого рода восемь раз с пятью богатыми, влиятельными белыми на суммы от 2600 до 9600 долларов (в последнем случае это около 200 тысяч сегодняшних долларов) и часто имел векселя, сроки по которым истекали раз в год, а то и чаще. Таким образом, площадь принадлежащей Томасам земли с годами менялась: они покупали или продавали ту или иную собственность, в соответствии с тем, что требовали обязательства и насколько позволяли возможности.

Постоянным свойством усилий Льюиса, как и Индии, судя по ее активной роли в те периоды, когда их дела шли неважно, было стремление увеличивать размеры и доходность фермы. Льюис пытался даже не ограничиваться фермерством – в 1873 году он установил на своей земле паровую лесопилку, для чего взял в партнеры белого эмигранта-англичанина. Это начинание заслуживает внимания, поскольку предвосхищает открытие, которое спустя годы сделает Фредерик в Лондоне, – что англичане не возводили «цветного барьера» перед черными американцами.

Подрастающий Фредерик не мог не слышать о деловых операциях, которыми занимались его родители, – эти сделки были нередки, люди жили на ферме тесно, а детям свойственно любопытство. Даже общее представление о финансовых планах и операциях его родителей должно было дать ему понятие об иной жизни, большей, чем бесконечный цикл, состоящий из труда, приема пищи и сна, – понятие, которое могли получить очень немногие черные в Дельте. Покинув Миссисипи, Фредерик больше не возвращался к сельской жизни или фермерству; вместе с тем он навсегда усвоил то, что настоящий успех достигается путем расширения. Это могло быть и общим местом американского предпринимательства и вообще капитализма, но это в любом случае было и тем, что он ребенком усвоил дома.

* * *

Однако не одна материальная выгода двигала Льюисом и Индией. В 1879 году они совершили резкую перемену в своей жизни, а равно и в жизни черной общины района Хопсон-Байю, пожертвовав землю под строительство новой церкви. Учитывая, сколь немногие черные владели землей в Коэхоме, пожертвование Томасов свидетельствует об их необычайной щедрости. Эта инициатива также должна была оказать сильное влияние на мировоззрение Фредерика и на его понятие о том, какие бывают у человека в жизни возможности.

До начала и во время Гражданской войны для рабов было обычным делом посещать церкви хозяев. Затем стремительные перемены в социальном порядке привели к тому, что белые перестали позволять обретшим свободу черным участвовать в жизни своих церквей, и вольноотпущенники либо сами покидали старые приходы, либо изгонялись из них. 14 июня 1879 года Томасы продали за символическую сумму 1 доллар три четверти акра своей земли на западной стороне Хопсон-Байю Африканской методистской епископальной церкви. Возможно даже, что это была инициатива Индии, даже больше чем Льюиса, потому что, как правило, в черной семье именно мать проявляла особый интерес к духовным вопросам, да и в акте рядом с «X» Льюиса стоит подпись Индии. Когда строительство было завершено, Томасова молельня – так ее называли – представляла собой, судя по всему, небольшую бревенчатую хижину, как и практически все новые здания в Коэхоме в то время, включая дома плантаторов. Это была одна из первых молелен Африканской методистской епископальной церкви, открытых в Коэхоме после Вефильской, «материнской» церкви во Фраерс-Пойнте.

Однако это был не первый храм в районе Хопсон-Байю, и то, что сделали Томасы для своих товарищей-вольноотпущенников, вполне могло показаться жившим в округе белым дерзостью, ведь Томасы – еще раз – выделились из своего окружения. Методистская церковь Черри-Хилл, вокруг которой изначально вырос поселок Дублин и которая находилась в двух милях к северо-западу от Томасовой молельни, стояла там еще с 1850-х годов. Это должно было быть известно Льюису, потому что в ее приход входили его бывшие владельцы, трое братьев Чейрс, со всей своей многочисленной родней. Вполне возможно даже, что Льюис и Ханна посещали методистскую церковь Черри-Хилл вместе с владельцами, а после Гражданской войны были отлучены.

В сельском Миссисипи роль церкви, как правило, отнюдь не ограничивалась отправлением культа; она служила местом, где жители собирались для разных целей, таких как развлечения, политика и в особенности – образование. Согласно американской переписи 1880 года, Фредерик и его братья Янси и Джон годом ранее ходили в школу. Судя по всему, их школа находилась в том самом месте, которое помогли основать их родители; не исключено, что там преподавала Индия. Учебный «год» у мальчиков едва ли длился дольше четырех месяцев, что позволяло им в остальное время помогать на родительской ферме. В таких однокомнатных деревенских «школках» детей рассаживали по разным углам небольшими группами по возрасту и способностям (в 1879 году Янси было около семнадцати, Джону – десять, Фредерику – семь). Всем им преподавал один учитель, и обучение оканчивалось на третьей или четвертой ступени.

Если Томасову молельню действительно использовали еще и как школу, то это, вероятно, была первая в тех окрестностях школа для черных детей. Первоначально организацией школ на Юге, наряду с оказанием другой разнообразной помощи, занималось Бюро по делам беженцев, вольноотпущенников и заброшенных земель – федеральное агентство, учрежденное в 1865 году для поддержки получивших свободу черных. Когда же систему школ для черных приняли в свое ведение законодательные органы южных штатов, финансирование было урезано и некоторые школы были закрыты. В результате в 1880 году лишь один из четырех черных мальчиков старше десяти лет был грамотен – среди же белых мальчиков, живших на Юге, таких было четверо из пяти. Благодаря посещению школы, а также родительскому владению землей и ведущей общественной роли, Фредерик и его братья попали в число избранных чернокожих жителей Дельты.

* * *

Выдающееся положение семьи Томасов, однако же, станет и причиной ее краха. Вторая большая перемена в их жизни вновь была связана с фермой, но на этот раз она, увы, была к худшему.