Помоги проекту - поделись книгой:
Красное солнце медленно опускается в воду и постепенно тонет за полоской ровного горизонта. Стихает ветер, смолкает озеро. Угомонились неуемные стрекозы. Над берегами постепенно вырастает тонкий, нудный комариный звон. Но не комаров-звонцов, мирных, с пушистыми усами, а других, наших недругов. Они будто ожидали, когда заснут их заклятые враги — стрекозы, и полчищами обрушиваются на нас. По-видимому, их опять занес сюда с противоположного низкого берега Балхаша ветер.
Нападение злобных кровососов застает нас врасплох.
— Не могу я больше выносить это издевательство! — жалуется мой юный спутник. — Не хочу ничего — ни Балхаша, ни пустыни, ничего!
Ему действительно основательно достается. Все тело в волдырях, и минутная слабость простительна.
Почему же дремлют стрекозы? Неужели днем достаточно другой добычи? Жаль, что нельзя посадить такую ораву охотниц на голодный паек. В других местах, я знаю, стрекозы охотятся и в сумерках, и тогда от них достается комарам.
Я подхожу к зарослям шиповника. Они усеяны множеством спящих стрекоз. Потревоженные, они большой стайкой поднимаются в воздух, мечутся надо мной, но быстро исчезают. Две стрекозы падают прямо на полог и замирают. Нет, им не до охоты, они смертельно устали за день и хотят только спать. И вообще не в обычае в этих краях преследовать добычу в сумерках.
Рано утром стрекозы медленно летят вдоль берега против ветра. Им так удобнее использовать подъемную силу планирующих крыльев. Когда же ветер поворачивает и дует с озера, они продолжают лететь вдоль берега, но уже боком. Похоже, что истребительницы мелких летающих насекомых направляются в комариное царство к устью Аягуза. Сколько же их, воздушных пиратов! Неисчислимое множество: сотни тысяч, может быть даже миллионы.
Вдали неясной полоской показались желтые обрывистые берега. Они все ближе и ближе. Здесь много миллионов лет назад древние озера отложили желтые глины, и теперь Балхаш обнажил их высоким обрывом. В неприступных местах обрывов видны норы. Из них вылетают утки-отайки и, крича тревожными голосами, кружатся в отдалении. Их покой нарушен: появление человека воспринято как опасность. У них, наверное, сейчас птенцы. Придет время, и отайки расстанутся с желтыми берегами и уведут свои выводки к озеру.
Я люблю и уважаю эту птицу пустыни. Всегда они парами, перекликаясь разными голосами, стремительно пролетают большие расстояния от мест гнездования до воды. Звуковая сигнализация отаек очень богата, и когда-нибудь ученые, исследовав ее, будут удивлены богатству языка этой странной птицы, похожей и на гуся, и на утку.
Желтые обрывы с норами отаек нам не понравились. Уж слишком голыми были берега, да и мешали мы бедным отайкам, и вскоре наша машина мчится дальше навстречу ветру, рядом с зеленым озером, мимо далеких сиреневых гор, протянувшихся справа полоской. Несколько километров пути — и впереди что-то странное: берег уставлен необычными, тонкими столбиками. Оказывается, это цапли. Они отдыхают на высоком пустынном берегу озера. Полная неподвижность птиц ввела нас в заблуждение.
Медленно, слегка переваливаясь с боку на бок, машина катится по кустикам солянок. Цапли повернули в нашу сторону головы. Вот одна слегка согнулась, чуть-чуть присела, взмахнула крыльями и взлетела. За ней поднялась в воздух сразу вся стая осторожных птиц.
За высоким берегом, отделенный от него каемкой воды, зеленеет остров густых тростников. За ним далеко на волнах покачивается целая флотилия — более полусотни остроносых птиц-чомг.
Скрипучими голосами распевают камышевки. Озеро вяло плещется в берегах. Мы подъезжаем ближе. Из гущи тростника, размахивая большими крыльями, взлетает журавль, за ним другой, третий, поднимается целая стая журавлей. Кружатся высоко в небе и улетают.
С высокого берега Балхаш особенно величествен. Над его лазурным простором повисли белые облака, а за ним, далеко-далеко на горизонте, виднеются неясные белые громады снежных вершин Джунгарского Алатау.
— Какая красота, какая изумительная красота! — восхищается Юрий. — Нет, вы посмотрите, ну как выразить все это словами!
Сейчас, я знаю, перевернув кверху дном весь наш багаж, художник извлечет свои принадлежности, и, пока не закончит этюд, нам не сдвинуться с места.
Немного дальше зеленого островка расположилась рощица лоха, туранги и тамариска. Разноцветными пятнами на буграх лежат терескен, эфедра, серая полынь. Цветут какие-то удивительно красивые, высокие растения. Нигде нет следов ни человека, ни скота. Действительно, как здесь красиво!
С сухой туранги, стоящей у самого берега, взлетает крупный сокол-балобан.
Этюд у Юрия не получается. Он рассержен, с ожесточением снимает мастихином (узкой лопаточкой) краски, наносит их вновь и опять негодует. Дело грозит затянуться, и поэтому, взяв фоторужье, я иду вдоль берега озера на свою охоту.
Волны с легким и мелодичным шумом плещутся о берег. Надо мной вьются и пронзительно кричат белокрылые крачки, стороной медленно пролетают хохотуны, а вдали над самой водой кружатся пеликаны. Синее озеро, как всегда.
Пустыня начала выгорать. Стали увядать красные маки, а ревень Максимовича распластал над землей громадные, широкие, уже ржаво-коричневые листья. Вдруг один лист всколыхнулся, как-то странно затрепетал и понесся над землей, минуя на своем пути кустики солянок, камни, рытвины. Легкий, едва ощутимый ветер не мог сдвинуть с места такой большой лист. Тут происходило что-то необыкновенное, и я, придерживая на бегу тяжелую полевую сумку и фоторужье, помчался за ним вдогонку.
Вот он, этот загадочный лист совсем близко. Сейчас схвачу его, и все станет ясным. Но из-под него выскочил маленький серый зверек и бросился в овражек, в заросли терескена и саксаула. Зверек был очень красив, с большими и короткими ушками, с черными выразительными глазами, с коротеньким без хвостика телом. Весь он очень походил на морскую свинку. Это была пищуха, грызун довольно редкий и оригинальный.
Пищухи живут колониями. Многочисленные ходы в земле сообщаются между собой. Зверьки очень осторожны, но до крайности любопытны. Они миролюбивы по отношению друг к другу и, как мне удалось подметить, не придерживаются строго определенных нор.
Вот я подхожу к такой колонии. Весь склон овражка изрешечен норками. Из-под земли раздаются тонкие, мелодичные вскрики. Зверьки почуяли опасность и предупреждают о ней друг друга.
……………………………
Отсутствуют страницы 164, 165
……………………………
жаем на полкилометра дальше. Едва мы остановились, как в воздухе закружились балобаны. Одна из птиц несла в лапах добычу.
Мне не терпится вновь приняться за охоту с фотоаппаратом. Пробираясь среди кустиков тамариска, я осторожно приближаюсь к зеленому островку. Сейчас залягу у камня и буду ждать журавлей: их следами истоптан весь песок. Но все пропало! С высокого берега взлетают две вороны и, кружась надо мной, поднимают истошные крики. На сухом дереве сидят их великовозрастные птенцы и, неловко балансируя, перебираются с ветки на ветку. Все население тростников насторожилось. Быстро скользнули в заросли чомги, а журавли крепко засели на своих гнездах, не показываются.
Что же делается в узкой проточке между зарослями тростника и берегом! Здесь раздаются громкие всплески, из воды высовываются то хвост, то плавник, то тупая голова с толстыми губами. Тростник ходуном ходит и трясется от множества копошащихся в воде тел. Ил вздымается со дна черными облаками, и, когда постепенно оседает, видны неясные силуэты множества рыб. Это сазаны.
Такого изобилия рыб мне никогда не приходилось видеть. Здесь, в тростниках, кипит жизнь, сюда на подводные пастбища они собрались стаями и, наверное, нерестятся.
Когда-то сазанов не было в Балхаше. В давние времена один из русских поселенцев развел сазанов в пруду вблизи Алма-Аты. Неожиданным паводком пруд был разрушен, сазаны сначала попали в реку Или, а из нее в Балхаш, размножились здесь и стали едва ли не главной промысловой рыбой. Так удачно кончился этот первый в Средней Азии эксперимент акклиматизации животного, привезенного с чужбины.
А вороны не унимаются. Иногда, разъярившись, они пикируют на меня, делая резкие виражи. Крики действуют на нервы. Вскоре я побежден и плетусь на бивак — изгнанник из птичьего царства, расплачивающийся за грехи оружейных охотников.
На земляном холмике вокруг входа в подземное жилище в беспокойстве мечутся муравьи-бегунки. Что-то с ними произошло, что-то случилось? Большие, рослые солдаты несутся в сторону от гнезда. Последуем за ними. А в нескольких шагах настоящая свалка. Кучка муравьев копошится возле большой зеленой кобылки, с неимоверной суетой волокут ее к себе домой. Но отчего такая спешка и волнение, никак не понять.
Вблизи от места происшествия, отороченный низенькими солянками, небольшой, гладкий, как стол, такыр, и над ним гудит и беснуется рой насекомых. Кого только тут нет: и пчелы-мегахилы, и заклятые их враги пчелы-кукушки, и множество ос-аммофил. Все очень заняты; каждый, разогретый ярким и жарким солнцем пустыни, делает свое дело.
Счастливые насекомые! Нестерпимая жара делает их такими оживленными. Все их чувства обострены, зрение, обоняние, слух работают отлично. Они радуются теплу и, пока оно не исчезло, спешат жить. Мне же от горячего солнца тяжело и, чтобы хоть как-нибудь перенести долгий и трудный летний день, приходится двигаться как можно медленнее.
Осы-аммофилы — замечательные охотники. Одна за другой они несут парализованных ударом жала кобылок, бросают их возле норки, поспешно скрываются в приготовленное для детки жилье, как бы стараясь убедиться, что туда никто не забрался, и, выскочив наружу, тотчас же вновь скрываются в подземелье, но уже с добычей.
Но некоторые оставляют свою добычу, отправляясь поискать заранее выкопанную норку. Уж не таких ли разинь наказывают бегунки и крадут у них добычу и уж не поэтому ли они так торопятся и подняли панику, стараясь как можно скорее упрятать чужое добро? Да и почему они всюду носятся как оголтелые по голому такыру? Что им здесь надо?
Секрет бегунков разгадывается быстро. Вот оса только что запрятала в норку кобылку и замуровывает хоромы своей детки. К осе подбегает бегунок, ударяет ее в голову. С громким жужжанием оса гонится за муравьем, пикирует сверху на него, пытаясь стукнуть проказника своей большой головой-колотушкой. Но бегунок изворотлив. Его трудно поймать, и удары осы приходятся на твердую землю такыра. Осе недосуг гоняться за бегунком. Она возвращается к прерванной работе. А бегунок вновь тут как тут. И опять повторяется преследование.
Одному муравью достается. Оса изловчилась и так его толкнула, что он даже взлетел в воздух. Несколько секунд муравей лежал жалким комочком, но быстро оправился и вновь помчался искать осу. Никакой осторожности, полное пренебрежение к жизни!
В другом месте на оставленную без присмотра кобылку бросается бегунок и тащит ее в сторону. Оса успевает заметить воришку и преследует его. Но куда там! На нее налетают другие бегунки, добрый десяток воришек, толкают со всех сторон. Хозяйка обескуражена, мечется. У входа же в муравейник вновь тревога, и несется на помощь лавина охотников.
И так всюду. Очень мешают бегунки осам. И кто знает, что будет потом, когда пройдохи-бегунки освоят свое новое ремесло и, уж конечно, примутся совершать разбойничий промысел с еще большим рвением и ловкостью.
Когда наступил вечер, успокоилось озеро, ожили тростники, под неумолчные всплески и чмокания сазанов мелодично заухала выпь и разными голосами раскричались чомги. Легкий шорох волн, накатывающихся на берег, убаюкивал, и спалось крепко.
Жаль расставаться с чудесным местом, сазаньим раздольем, журавлиными гнездилищами, вотчиной крикливых ворон. Но впереди неизвестность. И вновь жужжание мотора, плывущие мимо пустыни, далекие синие горы с одной стороны и синее озеро — с другой.
Иногда в стороне от пути видны маленькие озерца, поросшие тростниками. С них взлетают осторожные серые цапли, белоснежные чайки, яркие утки-отайки, большие пестрые поганки, забавные кулики-ходулочники, чибисы.
Разгорается день, парит солнце, нагретый воздух искажает очертания горизонта. Везде, куда ни глянешь, сверкают озера-миражи и над ними то причудливые очертания сиреневых гор, то странный, как раскаленный металл, конус древнего мавзолея, то группа полуразрушенных могилок, будто мертвый город со стенами и бойницами. За несколько часов пути одна картина природы постепенно сменяется другой.
Как-то на дороге перед нами оказалась дрофа-красотка с тремя птенцами. Птица бежала, склонив голову, а за ней, едва успевая, спешили маленькие дрофята. Наши возгласы еще больше напугали птиц. Дрофята один за другим ложились на землю и, плотно прижавшись к ней, буквально исчезали из глаз. Вот один из них нашелся: недвижим, будто умер. Серо-желтые крылья с темными крапинками и продольными пестринками — такая хорошая маскировочная одежда. Лишь одни глаза, белые с черными зрачками, широко раскрытые, не мигая, с ужасом смотрят на преследователей. Птенцу ненадолго хватает выдержки позировать перед фотоаппаратом. Сорвавшись с места, он снова мчится на своих тоненьких и слабых ножках, попискивая жалобным голосочком. А в это время обезумевшая от горя мать, дрофа-красотка, валяется в пыли, жалкая, беспомощная, пытаясь обмануть врага, изображая из себя раненую[11].
Пошли пустынные берега. Временами дорога отходит от берега, синий Балхаш скрывается за холмами, и вокруг полыхает от зноя раскаленная пустыня. Но за поворотом снова изумрудная полоска воды, и от нее веет свежим ветерком водного простора. Впереди на небольшом полуострове колышется в миражах целый городок кибиток. Он меняет очертания: то становится выше, крупнее, то распадается на маленькие пятнышки и потом неожиданно превращается в скопление развалин древних мавзолеев.
Очень давно здесь жили кочевники-скотоводы, возвели кладбище из глинобитных построек. Прошли века, сменилось несколько поколений, потомки забыли могилы предков, жизнь изменилась, над синим Балхашем засверкали звезды-спутники. Время источило могилы. В их стенках поселились земляные пчелы, под фундаментом устроили норы суслики и пищухи. Тут же обосновались ежи, на самой верхушке свила гнездо пустельга. Подточенные многочисленными жителями пустыни, разрушенные ветрами и дождями, многие стены рухнули на землю, и от них остались бесформенные холмики.
Сегодня наш новый бивак в царстве ревеня Максимовича. Я люблю это могучее растение пустыни. Сейчас за несколько дней его жизнь проходит перед нашими глазами.
Как только под лучами весеннего солнца начинает зеленеть пустыня, на поверхности земли неожиданно появляются громадные, распластанные в стороны круглые листья. Они так плотно прижимаются к земле, что порывистый, а порой и свирепый весенний ветер не в силах их поднять и потревожить. Зачем ревеню такие большие листья? Другое дело, они нужны какому-нибудь жителю темного леса, где не хватает света и ловить его приходится с трудом, большой поверхностью. В пустыне же так много солнца и так велика сухость воздуха, что многие растения вовсе потеряли листья, чтобы не испарять влагу.
Летят дни. Пустыня хорошеет с каждым днем. Загораются красные маки, голубеют незабудки, воздух звенит от жаворонков, а на синем небе такое щедрое, теплое солнце. Листья ревеня еще больше увеличиваются, кое-где посередине вздуваются буграми, но по краю по-прежнему прижаты плотно к земле. Вскоре из центра розетки листьев выходит красный столбик, он быстро ветвится, и через два-три дня на нем мелкие душистые цветы и возле них роятся тучи насекомых — любителей нектара и пыльцы. Кого только не приманивает цветущий ревень!
Но если дождей мало, а почва суха, ревень не цветет. Тогда листья запасают питательные вещества в спрятанный глубоко в почве мясистый, крупный корень.
Еще несколько теплых дней. Маки начинают ронять потемневшие лепестки на светлую почву пустыни, отцветает ревень, и на нем повисают бордово-коричневые семена. В это время из его полых стеблей раздается шорох. Он усиливается с каждым часом. Потом кое-где появляются темные отверстия, и оттуда выглядывают блестящие головки гусениц. Наступает ночь. Гусеницы расширяют окошки своих темниц, падают на землю и зарываются. Там они окуклятся и замрут до будущей весны. Когда же вновь зацветет ревень, из куколок выйдут бабочки и отложат яички на ревень. Но вот интересно: гусенички появляются на ревене только тогда, когда на растении созревают семена, и повреждение стебля не имеет значения для растения. Зачем губить хозяина, от которого зависит собственное благополучие?
В дырочки, проделанные гусеницами, вскоре забираются муравьи-тапиномы и саксаульные муравьи. Они находят внутри что-то съедобное.
Но вот наступил жаркий день; большие зеленые листья хотя и мало жили, но много «поработали», высохли, стали легкими, как газетная бумага, и покоробились. Подул ветер, и они все сразу заколыхались, зашуршали, приподнялись, оторвались, покатились по пустыне. Налетел смерч, поднял их в воздух, закружил и помчал все дальше и выше.
В это время муравьи наперебой бросаются на слегка обнаженный корень, на то место, куда были прикреплены черешки листьев, и жадно сосут влагу, выхватывают кусочки белой ткани. Для чего она им так нужна, что в ней такое?
Проходит еще два-три дня — обнаженная шейка корня пересыхает, ее засыпает пылью. Муравьям больше нечего делать возле растения. Вскоре ломаются стебли, и ничего не остается от роскошного растения. Впрочем, как ничего?! В жаркой почве пустыни дремлет мощный корень ревеня, да всюду в ложбинках застряли семена. Они ждут новой весны и новой, короткой, бурной жизни. Вместе с ними все долгое жаркое лето, осень и длинную зиму ждут весну и муравьи — почитатели его кореньев, и бабочка, дремлющая куколкой. И обязательно дождутся!
Возле нашего бивака ревень запоздал и несколько растений еще живут, не засохли, и зеленеют их роскошные листья. Почему они отклонились от общего ритма жизни, непонятно.
На листьях с нижней стороны кое-где нашли приют крылатые тли. Но как они, бедные, страдают! Облеплены со всех сторон красными клещиками, не в силах ни сдвинуться с места, ни подняться в воздух с такой непомерной нагрузкой. Кое-где тли-мамаши обзавелись маленькими зелеными детками. Вокруг счастливого семейства суетятся самые мелкие муравьи пустыни — плагиолепусы пигмеи, муравьи саксауловые. Появился и муравей-великан — светлый туркестанский кампонотус. Все они собирают у тлей крохотные капельки сладких выделений и очень этим заняты.
Листья ревеня плотно примыкают к земле, серединка же их приподнята. Иногда от этого лист походит на большой колпак.
От недавно прошедшего дождя на земле не осталось никакого следа: все высохло, но под листом почва влажная. Приподнимаешь лист-колпак — и точно по его форме под ним темное пятно. Как только из-за туч выглядывает солнце, становится тепло, вода из почвы под листом испаряется, осаждается капельками на его нижней стороне и всасывается им. Верхняя кожица листа будто покрыта восковым налетом и не пропускает наружу влагу.
Ну чем не замечательное приспособление для того, чтобы добывать воду! Чем ее больше, тем дольше будет служить зеленая лаборатория фотосинтеза своему корню, снабжая его запасами пищевых веществ на долгий летний, осенний и зимний сон.
Нас гложет тревога. Пресная вода в канистрах кончалась. Необходимость экономить живительную влагу, будто назло, еще сильнее разжигала жажду. Конечно, можно было расстаться с чудесным озером и ехать до ближайшего населенного пункта, до самого города Балхаша, сократить намеченный ранее маршрут.
Стараясь отвлечься от жажды, я рассматриваю ревень, поднимаю его листья, с сожалением поглядывая на крупные сверкающие росинки самой пресной из пресных, чистейшей дистиллированной воды. Собрать бы эти росинки с листьев и пополнить наши запасы! И тогда неожиданно мелькает догадка. А что, если… Почему бы не сделать и нам такой же лист и при его содействии добывать воду!
— Сейчас, — говорю я своему компаньону, — мы начнем добывать пресную воду!
— Как бы не так! — скептически покачивает головой Юрий.
Я беру лопатку, иду на берег озера и во влажном песке выкапываю небольшую, диаметром около метра, яму, отбрасываю подальше в стороны грунт, кладу посредине ямы кастрюлю, расстилаю над ней полиэтиленовую пленку, которую давно уже вожу с собой в путешествиях на случай неожиданного ночного дождя, обкладываю ее по краям песком, чтобы получилось замкнутое пространство. Пленка мгновенно покрывается капельками воды. Над кастрюлей сверху кладу небольшой камень. Чудо свершилось. Вода, осевшая на пленке, капля за каплей потекла в кастрюльку. К вечеру в ней больше литра пресной воды. К сожалению, она попахивает полиэтиленом, и это несколько умаляет наши восторги.
На следующий день я увеличиваю все сооружение и заполняю водой один бачок. Спасибо, милое растение, что научило добывать воду! Озеро же накормит нас рыбой. Вот только надо достать закидушки да вскрыть консервированную кукурузу. На нее, говорят рыболовы, отлично берется сазан. Теперь мы ничего не боимся. Даже если поломается машина. Можно смело продолжать путешествие.
В ночь, последовавшую за нашим удачным экспериментом, все время дул с юга ветер и шумело озеро. А когда под утро ветер затих, поднялся истошный комариный вой. На рассвете пологи оказались серыми. Комары сидели на марле целыми полчищами, и каждый из воинов кровососущей братии усиленно просовывал свой хоботок сквозь редкий материал марли, желая добраться до добычи. Прикоснуться рукой к пологу было невозможно. Моментально в нее вонзалось множество иголок. Ожесточенно трясла ушами Зорька, охотилась на своих мучителей, щелкала зубами. Пришлось ее забрать в полог. Это третье по счету комариное нашествие с южного берега озера было самым большим. Там, судя по карте, плавни, низовья реки Каратал. Но сколько же их потонуло, пока ветер нес тучу насекомых над водой?
Юрий окончательно терроризирован нападением кровопийц и не желает расставаться со спасательным пологом. Тонким пинцетом он пытается ловить комаров за хоботок, просунутый через марлю. Его охота удачна, и он ликует.
Одевшись поплотнее, я вначале принимаюсь за войну с нашими мучителями и сачком истребляю их целые легионы, а потом развожу дымокур. Мои старания в какой-то степени помогают, так как все комары в общем собрались к нашему биваку, вдали от него их мало. Где же им искать добычу на пустынном берегу? Пригревает солнце, просыпается легкий ветерок, и наши преследовали, опасаясь жары и сухости, прячутся в тростники и кустарники.
Иногда наш путь долог. Но бывает и так, что, едва отъехав, мы встречаем еще более привлекательное место и, завернув к нему, вновь объявляем стоянку. Вот и сейчас: как пропустить чудесный песчаный пляж с небольшим тугайчиком и тростничками вдали? Но едва мы подъехали к берегу, как с илистой отмели снялся кулик-ходулочник и с громкими воплями стал носиться над нами. Слетелись чайки и тоже подняли истошный крик. С усилием размахивая крыльями, вылетели из зарослей тростника серые цапли и поспешили подальше от страшных посетителей.
Какие противные, эти чайки и ходулочник, как им не надоело кричать без умолку, да и что за глотки, которые могут беспрерывно извергать столько шума! Может быть, чайкам надоест и они перестанут? Но беспокойные птицы не унимались и кричали пуще прежнего. Больше всех старалась одна чайка. Она совсем осмелела, почти пикировала на наши головы.
Балхаш, такой тихий и спокойный издали, не сулил нам отдыха. Нет у нас более терпения, придется отъехать хотя бы немного дальше на небольшой, виднеющийся впереди полуостров.
Поделиться книгой: