Помоги проекту - поделись книгой:
Прилегающая к реке пустыня, особенно пойма реки Чарын, настолько сильно вытоптана, что представляет собой совершенно голую площадь, лишь кое-где покрытую кустиками ядовитых солянок, не поедаемых животными.
Ботаник Э. Л. Березин, изучавший реликтовый ясень, пришел к неожиданному и тревожному выводу. Сейчас изменился гидрологический режим реки, почва стала усиленно засоляться. Выпас скота ведет к уплотнению почвы. В обмелении реки немалую роль сыграли нерациональные рубки елового леса в верховьях Чарына. Затормозилось естественное восстановление ясеневой рощи. Очевидно, необходим строгий заповедный режим.
Недалеко от реки в лёссовой пустыне, покрытой редкими злаками и светлой полынью, среди бугров с темными тамарисками я заметил колонию пустынных мокриц. Их жизнь гораздо сложнее, чем у тех мокриц, которых мы часто видим в сырых местах наших домов. Норки их встречались на каждом шагу. Тихие, мирные, спокойно семеня коротенькими ногами и слегка размахивая усиками, они, казалось, были рады тому, что еще утро и солнце только вышло из-за горизонта. Весной, это я хорошо знаю, их общество состояло из неполовозрелой молоди, разбившейся на пары. Каждой паре полагалось строить свою собственную норку.
Сейчас весна давно миновала, пустыни отшумели песнями жаворонков, земля не раз сменила яркий покров разных цветов, все выгорело, высохло, превратилось в сухие стебли, колючки, и только полынь по-прежнему зеленела и источала терпкий аромат.
Пустынные горы Богуты розовеют под лучами восходящего солнца, открывая синие ущелья, над ними загорается одинокое облачко, заночевавшее у самой высокой вершины. Свежо, и не верится, что днем будет царить иссушающий зной и яркий блеск солнечных лучей.
Между кустиками полыни на чистых площадках всюду видны небольшие, размером с чайное блюдце, желтые кучки земли с маленьким входом в норку посредине. Каждая кучка сложена из мелких почвенных цилиндриков — свидетельство тяжкого труда мокриц: чтобы углубиться в землю, они смачивали ее слюной, глотали и только тогда, пропущенную через кишечник, выбрасывали наружу. От тяжкой работы сильно тупились челюсти, снашивался хитиновый костюм. Поэтому жители подземелий и сходились попарно еще в юности, чтобы, построив собственную норку, сбросить с себя потрепанную юношескую одежду с негодными челюстями и, обновив ее, приступить к новой жизни.
Все норки наглухо закрыты, во всех входах сидят мокрицы-родители, выставив наружу сегменты тела с рядом крепких зубчатых выростов. Сбоку живой двери показываются усики. Но вот усики мгновенно спрятались, зубастые двери уперлись краями в землю. Теперь не сдвинуть прочный запор, не проникнуть в нору.
Глядя на желтые холмики земли, невольно думаешь о том, какую громадную полезную работу выполняют эти крохотные существа: они рыхлят почву, затаскивая в норки растения; удобряют ее, облегчают доступ воздуха. Благодаря множеству норок почва пустыни лучше насыщается весной влагой, на ней богаче урожай пастбищных трав. Пустынные мокрицы — полезнейшие животные. Почему-то всюду норки расположены маленькими скоплениями, по пять — десять вместе. Между этими группами промежутки. Эти скопления, как хутора, объединены в одну большую, раскинувшуюся почти на гектар колонию.
Интересно бы посмотреть, какое же сейчас у мокриц потомство. Пока же видны одни зубастые заслоны во входах да кое-где спешат к домам запоздавшие родители, волоча за собой еду — желтые листики растений. Среди множества норок каждая мокрица безошибочно находит свою собственную.
Пора начинать раскопку нор. Несколько семейных пар с детьми придется лишить жилища и покоя. Жалко мокриц, но надо пересилить себя, заставить, иначе ничего не узнать.
Очень давно, многие тысячи лет назад, на месте этой пустыни шумела река. Теперь она в стороне, а здесь сверху лежит плотная, почти белая лёссовая почва. Под ней слабосцементированный песок. Он легко поддается лопате, и рыть норы мокриц легко.
Через два часа я весь в земле, в пыли и пот струится по телу. Вокруг же зияют ямы, возле которых бродят растерянные мокрицы.
Всюду норки начинаются узким входом, в котором неотлучно находится отец или мать. Входы очень прочны, выглажены и будто слеплены из мокрой глины. У хорошей двери должны быть крепкие косяки!
Ниже входа норка резко расширяется, становится просторной и на глубине 15–20 сантиметров заканчивается первым большим залом диаметром в 2–3 сантиметра. Здесь весной появилось на свет многочисленное потомство. Потом наступило лето. Сохла и нагревалась земля, и мокрицы, по-видимому теперь уже сообща, всем семейством углубились дальше и выстроили новую камеру. Затем пришлось перекочевать еще глубже и строить новый зал. Таких просторных расширений три-четыре, и они располагаются по этажам. Норки тянутся около 0,5 метра до самого рыхлого и чуть влажного песка. В разных этажах разная влажность и температура, и мокрицы вольны выбирать, что им больше нравится. Утром, пока почва не накалена солнцем, они все в верхних этажах.
Каждая семья строит себе хоромы немного по-своему, по своим собственным архитектурным наклонностям. У одних камеры просторные, большие, с отлично выглаженными стенками, у других — каморки с шершавым полом и стенками. Ходы между камерами то идут строго вертикально, то наклонно или зигзагом.
Бедные обитатели разоренных жилищ! В каждой норке их немало — от 10 до 40. Дети уже стали взрослыми и лишь немного уступают по размерам родителям. Впрочем, кое-кто отстал в росте и выглядит малышкой. Видимо, скоро наступит время, когда строгие родители снимут охрану темниц, молодежи объявят свободу и она предаст забвению родной кров и отправится всем скопом в длительные путешествия, в мир таинственной неизвестности.
Потревоженные мокрицы не пытаются спрятаться в дальние уголки. Будто сознавая опасность оказаться засыпанными в яме, они все настойчиво выбираются на поверхность. Но нелегко карабкаться по отвесному срезу земли. Многие падают вниз и снова ползут наверх. У них, таких медлительных, спокойных, не чувствуется паники и торопливости.
Почему же терпящие бедствие не пытаются воспользоваться другими норками, испытать гостеприимство соседей? Я беру мокриц, оставшихся без крова, и пытаюсь их засунуть в чужую норку. Сторожа-хозяева расправляют зубастые рты — и бездомнице нет пути в чужую обитель. Я сталкиваю вниз палочкой упрямых собственников, но и тогда мокрица ни за что не желает оказаться в роли непрошеного посетителя.
Во всех норках царит поразительная чистота и порядок. Нигде нет никаких остатков еды. Нигде нет и испражнений, хотя молодые мокрицы не отлучаются из своего домика и все время находятся под бдительным надзором родителей.
Много лет назад на Сырдарье в норках мокриц я нашел маленького жука-чернотелку. Он был не случайным посетителем, а настоящим квартирантом, сотрапезником, завсегдатаем дружной семьи, возможно, чем-то ей полезным. Но я потерял его. С тайной надеждой вновь встретиться с загадочным жучком я взялся теперь за раскопку. Но в норках посторонних не было. Только из одной выскочила суетливая и забавная ателура, крохотный, несколько необычной внешности жук — сожитель муравьиных общин.
Жаль расставаться с мокрицами! Сколько вопросов, жгучих тайн! Вот, например:
— Почему норки расположены обязательно вместе маленькими скоплениями?
Неужели между соседями существует какая-то связь?
— Почему скопления объединены в одну большую колонию?
Почему такие колонии необходимы? В них, вероятно, царят законы большого общества?
— Как в такой тесноте мокрицы узнают свою норку, несмотря на то что в поисках пищи отлучаются далеко?
Как один из родителей, сидящий во входе, узнает возвращающуюся домой супругу или супруга, отличает от чужих мокриц?
Неужели в каждой семье, у каждой супружеской четы существует свой собственный код, свои особенные сигналы! Какие же тогда они должны быть разнообразные в столь большой колонии!
— Почему мокрица, даже терпящая бедствие, не желает идти в чужую норку?
Или строг закон неприкосновенности чужого жилища?
— Зачем и против кого так настороженно оберегают мокрицы вход в жилище, ведь для этого тратится много времени и энергии?
Разве у мокриц есть лютые враги? Но я ни разу не встречал их. Быть может, вся эта стража для того, чтобы не пустить чужого, случайно потерявшего свой дом? Пусть ищет! Иначе произойдет анархия, и в одних семьях будет избыток кормильцев, в других — недостаток!
— Почему норки, располагаясь тесно между собой, никогда под землей не соприкасаются?
Может быть, поэтому существует специальная подземная сигнализация?
— Почему в норках такая чистота, куда деваются линочные шкурки, остатки пищи, испражнения?
Разве съедаются или выбрасываются наружу родителями!
Может быть, кишечник мокриц, как это часто бывает у членистоногих, находящихся в скученном жилище большим обществом, не сквозной, а непереваренные частицы пищи скапливаются в специальных резервуарах в теле и выбрасываются потом при последней линьке уже во время бродяжничества?
— Почему в норе мокрицы оказался типичнейший завсегдатай муравьев — ателура?
В какой-то мере его привлекла общественная жизнь мокриц. Но ателура получает пищу, когда муравьи обмениваются друг с другом пищевыми отрыжками. У муравьев, образно говоря, общественный желудок и пища, добытая одним, раздается всем. Неужели подобные правила существуют и в семействе этих тихих обитателей пустыни?
И еще много самых разных вопросов возникает один за другим.
Вот бы заняться мокрицами и раскрыть тайны их жизни! Ведь это так интересно!
Припекает солнце. Исчезла утренняя прохлада. Чистые и ясные горы за рекой потонули в горячем, трепещущем воздухе. Они колышутся, будто живые, с каждой минутой меняют очертания. То вдруг распадутся на какие-то квадраты, прямоугольники, и тогда на месте гор чудится большой, таинственный каменный город; то станут скопищем неясных бугорков, и кажется, будто конница великанов мчится через знойную пустыню в опустошительный набег.
Временами налетает порыв горячего, как из раскаленной печки, ветра. Пора кончать знакомство с мокрицами и спешить от жары и сухости под защиту деревьев к реке.
Вечером на горизонте пустыни появилась узкая темная полоска. Большое красное солнце позолотило ее кромку и спряталось за ней. Ночью же от порывов ветра зашумели деревья и сразу замолкли соловьи и лягушки. Потом крупные капли дождя застучали о брезент. А утром вновь чистое голубое небо, солнце сушит траву и потемневшую от влаги землю. Поют соловьи, воркуют горлинки, бесконечную унылую перекличку затеяли удоды.
Недалеко от моего бивака на берегу поселок лесхоза. Там, я знал, проходит дорога, по которой можно возвратиться домой. Немного жаль кончать путешествие. К одиночеству я привык, хотя первые дни было трудно. От него меня спасала собака. Спаниели — самые умные из собак. С ними можно даже разговаривать. Впрочем, за две недели одиночества развилась привычка говорить и с собой. Очевидно, человек не способен жить без того, чтобы не делиться мыслями, и, когда его лишают собеседника, он выбирает им себя и, разговаривая, способен к раздвоению личности.
Я даже жалел, что прежде неизвестность пути заставляла меня торопиться, не щадя сил, экономя время на отдыхе, тащиться с немалым грузом за плечами. Впрочем, зачем жалеть? Несколько сэкономленных дней я спокойно проведу в ясеневой роще, тем более что в банке из-под консервов извивался клубок дождевых червей и улов голых османов обеспечен.
Займусь охотой за тайнами жизни насекомых. Здесь, как и везде, на каждом шагу загадки. Только природа никогда не позволяет познать все ее тайны. Даже когда мы думаем, что посвящены в них, мы очень далеки от разгадки. Вот почему иногда при отсутствии очевидности приходится принимать наибольшую вероятность.
Вот и сейчас по голой земле пустыни мечется, носится едва заметная светлая точка, торопливая крошка. Она ни на секунду не останавливается, вечно в движении, в суете, в неутомимом, стремительном беге. Уследить за ней очень трудно. Только что была вот тут возле камешка, а через секунду уже оказалась совсем в другом месте.
По быстроте своего бега она необыкновенна, и среди животных, пожалуй, чемпион мира. Длина ее тела едва ли миллиметр, а за секунду она пробегает не менее пяти сантиметров, расстояние в 50 раз больше длины своего тела. Это в секунду. В минуту будет в 3 тысячи раз, в час в 180 тысяч раз больше хотя за это время и преодолеет расстояние всего в 18 метров. Антилопа-сайга, славящаяся своим быстрым бегом, может развить скорость 60 километров в час, то есть в 60 тысяч раз больше длины своего тела. Но сайга может бежать с такой скоростью едва ли десяток минут. А торопливая крошка не знает устали, все время носится без отдыха.
Такого бегуна создала суровая природа пустыни. Не зря он вечно в движении. Наверное, без этого не найти свою какую-нибудь особенную добычу или друга. Я и раньше встречал эту крошку в самых бесплодных местах пустыни, но поймать… Как поймать ее, такую быструю?
Сегодня во время обеда торопливая крошка промчалась мимо моей ноги, и я, оставив миску с ухой, бросился за ней.
Как же ее ловить? Послюнявить палец и дотронуться? Но палец попадет в то место, которое неутомимый бегунок уже давно оставил.
Тогда я вспоминаю про маленький эксгаустер[10]. Но и он не приносит успеха. В него засосались пыль и камешки, а добыча, как ни в чем не бывало, носится по земле, что-то ищет, не подозревает, что за ней гонится великан. В жизни ее предков не бывало такого. Кому она нужна, такая маленькая?
А что, если прикасаться трубочкой эксгаустера не в то место, где добыча, а перед, по ее ходу, как стреляет охотник в летящую птицу с опережением?
Но легко сказать. Крошка не мчится по прямой линии, а крутится зигзагами. Не угадаешь, куда она повернет. И все же удача. Попалась в эксгаустер, только с ней там что-то случилось. Судорожно машет скрюченными ногами. Наверное, током воздуха ударилась о камешки, захваченные вместе с ней.
Осторожно, тонкой кисточкой, смоченной в спирте, пленник переносится в пробирку. Через сильную лупу я вижу маленького светлого клещика с длинными красноватыми ногами.
Так вот ты кто, торопливая крошка! Известна ли ты ученым? Это может сказать только специалист. И то не сразу. Клещей очень много на свете. Больше 100 тысяч видов.
Едва я разделался с торопливой крошкой, как увидел на длинных стручках плодов сухой и светлой пастушьей сумки черных жнецов. Они тяжко трудятся. Попробуйте-ка перекусить твердую, пересохшую ножку стручка! Сидит возле нее муравей, уцепившись в стебелек всеми ногами, и будто задумался, не движется, замер. Уж не умер ли за работой?
Но это так кажется. У муравьев слегка трепещут усики, и сами они незаметно, ритмично, как маятник часов, покачиваются с боку на бок. Почему? Может быть, это особенный муравьиный танец?
Под лупой же, как всегда, все открывается. Муравей, схватив зазубренными челюстями ножку стручка и, покачиваясь, пилит ее сразу двумя челюстями с двух сторон. Да и не совсем с двух сторон, а незаметно меняет положение, обходит вокруг стебель, и пила работает аккуратно по всей окружности.
У одного работа близится к концу. Минута — и валится стручок набок, а муравей-жнец, схватив ношу, тащит ее в свое гнездо.
Но какая оригинальная пила! Нет подобной пилы у человека. А если бы попробовать сконструировать такую пилу: двустороннюю, с рычагами для поджима? Может быть, она окажется и удобной в какой-нибудь особенной распиловке.
Наверное, вот так же, покачиваясь с боку на бок, особые специалисты-жнецы работают в своих подземных камерах, распиливают твердую скорлупу семян пустынных растений.
Неплохо бы пройтись по старой дороге. На голой земле всегда что-либо заметишь. Вон впереди мелькает какое-то небольшое насекомое. Оно мечется в воздухе над дорогой рывками из стороны в сторону, промчится вперед, скользнет броском назад и снова крутится в бешеной воздушной пляске. Из-за него, странного пилота, вот уже полчаса я торчу на жаре, надеясь узнать, чем все закончится.
Иногда комочек, воплощение неисчерпаемого источника энергии, падает на дорогу, зарывается в рыхлый песок, скользит под его поверхностью, показывая наружу толчками круглое, серое, в черных полосках брюшко, и снова взмывает в воздух.
Мне кажется, бесноватый комочек — пчелка. Только не простая, а так называемая кукушка. Точно такие же серые маленькие пчелки сейчас тоже носятся над дорогой и иногда закапываются в холмики земли, выброшенной из норок пчелками-каликтами. Они караулят, когда ячейка заботливой сборщицы пыльцы и нектара будет заполнена провиантом, а сверху отложено яичко. Тогда пчела-кукушка подбросит туда и свое яичко. Они также быстры, эти неутомимые кукушки. Иначе нельзя. С хозяйкой норки шутки плохи. И все же куда им до той, совсем сумасшедшей. Она никак не успокаивается, будто что-то с ней случилось, и все мечется, мечется.
На заброшенной пыльной дороге видны холмики и покрупнее. Кое-где в центре холмика отверстие, ведущее в глубокую норку. Сюда, торопясь и не мешкая, прилетают большие темные пчелы-андрены с корзиночками на задних ногах, доверху наполненными желтой пыльцой. Впрочем, на большинстве холмиков не видно норки. Зато иногда шевелится земля, показывается столбик сырого песка и застывает: хозяйка норки занята усиленным строительством, углубляет жилище, вытаскивает землю, толкая ее кверху впереди себя широкой головой.
Тем, кто занят земляными работами, хорошо. Тому же, кто улетел за провиантом, плохо: в его дом беспрестанно забираются другие, тоже большие пчелы — кукушки сфекодесы, черноголовые, черногрудые, с ярким, как огонек, красным брюшком. Они стремительно носятся над дорогой, бесцеремонно залезают в чужие квартиры трудолюбивых пчел, ищут, куда бы на чужие запасы подбросить свое яичко. Никакой боязни или осторожности.
Мне не дождаться конца безудержных воздушных танцев крошечной пчелки-кукушки. Я охочусь за ней. Один раз удался взмах: пчелка в сачке, но пулей вылетает из него и вновь за свои полеты. Будто ничего и не произошло.
Другой раз сильным ударом удается поддеть ее вместе с солидной кучкой песка. Но неожиданно отяжелевший сачок вырывается из рук и, описав дугу, падает в густые заросли, и, пока я подбегаю к сачку, моя добыча уже успевает освободиться из плена. Тогда я терпеливо жду, когда она, такай неуемная и бесстрашная, заберется под землю.
Дождался, прижал с силой ладонью землю и через минуту смотрю, как пчелка мечется уже в пробирке. Хорошо видна большеглазая голова, светлые, почти желтые ноги, плоское, темное снизу и пестрое сверху брюшко. А на груди между ногами что-то необычайное. Маленькая цепкая личиночка жука-майки впилась челюстями в тоненькую перепоночку члеников, размахивает ногами-культяпками.
Так не потому ли металась из стороны в сторону крошечная пчелка, ныряла в песок, пытаясь сбросить с себя ненавистного врага?
Личинке майки нужно только добраться с пчелкой до кладовой пыльцы и нектара. Здесь она бы сама покинула свой живой самолет и, оказавшись в подземелье с богатыми кладовыми, принялась бы уничтожать запасы провизии и деток как хозяйки норы, так и самой кукушки. Таков уж ее древний обычай.
Маленькой пчелке-кукушке отнести бы ее в чужое подземелье, избавиться от недруга и успокоиться. Но видимо, не полагается пчелке-кукушке нести на себе коварного врага, хотя бы даже и в чужой дом. Впрочем, как чужой, если в него подбрасывается и собственное яичко!
Вдали видны лёссовые обрывы, изрешеченные норами. Не поискать ли и там новых знакомств с насекомыми?
Едва я подошел к самому краю обрыва, как из многочисленных нор вылетели галки и подняли истошный крик. К ним присоединились изумрудно-зеленые сизоворонки. Несколько голубей просвистело в воздухе. Из-за птичьего переполоха с речки поднялась стайка чирков-трескунков, из тростника тяжело взлетела перепуганная серая цапля. Потом откуда-то появилась парочка уток-отаек и, издавая громкие, тоскливые крики, стала кружиться надо мной.
Здесь был настоящий птичий рай.
«Наверное, здесь и рай для насекомых», — подумал я.
Но сколько ни бродил, не мог их найти.
Впрочем, как я сразу не догадался! Ведь такая орава птиц, жителей обрывов, давно уничтожила возле своих гнезд всех шестиногих обитателей пустыни.
Птицы — обитатели обрывов — обеспокоены появлением человека. Мне их жаль, я отхожу в сторонку и усаживаюсь среди кустиков чингиля. Понемногу птичий мир успокаивается. Но с краю обрывчика появляются две сизоворонки. Сверкая ярким светло-зеленым и синим оперением, они крутятся в воздухе, выписывая замысловатые фигуры, играют. И громко кричат. Видимо, так заведено не только у детей: играть и кричать.
Голоса сизоворонок пронзительные. Они выражают радость, ликование жизни. По-другому сизоворонки кричать не умеют. Такими голосами их наделила природа.
Тогда из одной норы показывается серая голова со светлыми глазами. Еще мгновение — и вылетает галка. Она свирепо набрасывается на сизоворонок, прогоняет их и деловито спешит обратно в свою нору. Она занята, у нее важное дело — высиживать птенцов.
Проходит несколько минут. Сизоворонкам плохо вдали от обрыва. У них тоже там свое гнездо, хотя и без яичек. Постепенно, сверкая ярким одеянием, они приближаются к обрыву, и все повторяется сначала. Но на этот раз галка очень рассердилась, и легкомысленной парочке достается. Ну что ж! Она права. Надо думать не только о себе и знать меру развлечениям, особенно, когда другие требуют тишины и покоя.
Дни в ясневой роще пролетали легко и незаметно. Еще бы! Тяжелый рюкзак не давит плечи, не надо преодолевать трудные подъемы и спуски. Все тяжести похода позади, а здесь только легкие прогулки, и всюду так много интересного.
Поделиться книгой: