Помоги проекту - поделись книгой:
– Мамкам теперь одинаковые сны приснятся, – ахнул Плюшко.
– А я бы на месте чеченцев эти головы министру обороны послал… В подарок… Получите и распишитесь! – пробурчал Кореец.
– Это наша с тобою война, разведчик, – закончил Тень.
Глеб только крепче сжал челюсти. То, что рассказывал этот странный человек, ловкий, умный и абсолютно спокойный, оседало на дне памяти, и даже еще глубже. Эта война, раз начавшись, уже никогда не кончится. Она будет переходить по наследству вместе с формулой крови, и он, Глеб, будет мстить яростно и хладнокровно, пока не превратится в машину смерти или не умрет сам.
Тень знал подземелья назубок. Он уверенно вывел группу к металлической лестнице, ведущей к люку. Крышку вытолкнули наружу и очутились на относительно тихой окраине, километрах в трех от ожидающей их машины.
– Выходи, не заперто! Проверено: мин нет!
– Ну, прощай, Тень! – Глеб пожал руку в черной перчатке. – Может быть, с нами?
– Рановато… – пожал плечами Тень.
– Тени исчезают в полдень? – пошутил Глеб.
–
Через месяц Грозный был разрушен с запоздалой яростью, и он, Глеб Соколов, был частью этого безумия. Он вступил в эту войну совершенным орудием мщения, но внезапно что-то случилось с его зрением, и теперь за обыденной правдой каждого дня просвечивала иная, неведомая прежде правда: не бывает священной войны, она – обоюдоострое проклятие. Эта правда была выше ненависти и мести.
В Грозном он видел церковь, словно выжженную изнутри шквальным пожаром. Уцелели только стены, исклеванные осколками мин и гранат. В церковном дворе, теперь ставшем улицей, русобородый батюшка в туго перепоясанной телогрейке бережной мелкой щепотью крестил проходящие бэтээры, и разведчики Глеба сняли черные вязаные шапки, так похожие на скуфейку батюшки, и неуклюже перекрестились на пустые, обглоданные огнем купола.
Глеб не верил в молитвы, заговоры и ритуалы. Он знал и помнил только свое злое везение. «Я вернусь другим, или не вернусь вовсе», – шептал он перед каждой заброской и всякий раз возвращался. Над ним посмеивались, когда на аэродроме, спрыгнув с борта вертолета, он брал в ладонь пропахший дымом снег или рыжую, спаленную жаром землю и целовал.
Глава 4
Тайная река
…В мире есть несколько тайных властителей, держателей незримых империй.
Их жизнь подобна руслу подземной реки.
Но когда нечто необычайное заставит их громко заявить о себе, то природный порядок вещей терпит бедствия.
Удивительно, что в нашем мире бурь и войн все еще есть счастливые города, которых не касалось нечаянное или намеренное разрушение. Такова Гранада – невеста времени, и все ее приданое давно сосчитано и внесено в туристические справочники. «У Гранады – две реки, пятьдесят родников и тысяча и один фонтан…» – писал влюбленный в Гранаду поэт, но мало кто знает, что в подземном русле под ее улочками и площадями протекает тайная река без берегов. Имя этой реки указано в древних кожаных свитках и книгах времен владычества мавров, но попробуйте отыскать ее название в тысячах фолиантов хранящихся на полках библиотек!
Дон Рауль Алрой прибыл в Гранаду год назад с твердым намерением отыскать эту реку. Но если бы он прямо об этом заявил, его приняли бы за сумасшедшего, поэтому для всех он был скромным библиографом и архивариусом, приехавшим по приглашению уроженца этих мест, влиятельного финансиста и члена испанского парламента Карлоса Альведо.
Библиотека и архив семьи Альведо размещались в сухом подвале под дворцом. Несколько столетий книги и свитки, написанные по-арабски, на иврите и латыни ожидали прикосновения человеческой руки. Это запечатанное подземелье и было
В его обязанности входила систематизация архива, составление перечней и реставрация документов.
По вечерам в залах библиотеки стоит обманчивая тишина. Прошлое полно голосов: кличи атак и победные фанфары, скрежет сабель и крадущиеся шаги предательства, любовный стон и предсмертный хрип спят под обложками фолиантов, как царственные мертвецы в фамильных склепах, но они не мертвы, они лишь ждут прикосновения мага, который выпустит их на волю. Дон Рауль и был этим магом. Он возвращал к жизни «мертвецов», он будил их своим дыханием, он благоговейно готовил бальзам из пчелиной перги замешанной на жабьей слюне, – древнего и проверенного средства для здоровья старинной бумаги, он накладывал «шины» из картона и шептал едва слышные заклинанья.
Как у большинства магов, у дона Рауля никогда не было семьи, да и откуда ей было взяться, если с юности и до седин его единственной любовью оставались старинные книги и документы, в единой букве которых было больше могущества, чем в деснице короля.
Дон Рауль был по-старомодному честен и втайне страдал, что не оправдывает слишком щедрого жалованья, положенного ему – «простому библиографу» Кордовского университета, в свободное время разбирающего рукописные архивы состоятельных господ. За год он так и не нашел ничего хоть сколько-нибудь примечательного, что послужило бы чести хозяина поместья и дало бы возможность дону Раулю напомнить о себе.
Похожий на высохшую цикаду, он не заканчивал работы, пока последний солнечный луч не уходил за витражную розетку – шестиконечную звезду в обрамлении загадочных символов. Летом это соответствовало восьми часам вечера, зимой пяти с половиной часам по полудни. Сегодня он задержался до звезд. Письмо, найденное им в большом ковчеге для старинных свитков, было написано на тонко выделанной телячьей коже и облито толстым слоем воска. Оно не застало своего давнего адресата и так и осталось нераспечатанным.
Бурый от времени кожаный свиток хранился в отделе торговой переписки и, по всей видимости, принадлежал перу купца: вместо печати была оттиснута древняя монета, и этот оттиск был неоспоримым свидетельством подлинности документа.
Едва дон Рауль развернул запечатанный воском пергамент, по подвалу потек тонкий аромат. Должно быть, автор письма торговал амброй и мускусом. Волнующий запах и шелест пергамента походили на шорох и запах крахмальных женских юбок. Но летучий флер быстро исчез, точно удалился призрак красавицы, навещавшей эти подвалы столетия назад.
Дон Рауль перенес письмо на приборный столик, осторожно отогнул край письма, прижал его пластиковым прессом, бережно расправил, накрыл стеклом и включил лампу синего света, чтобы едва заметные черточки и стежки взошли из глубины волокон.
Столь древние письма обычно начинались с подписи, и этот манускрипт не был исключением:
Эта строка определенно указывала на занятие корреспондента. Знающими дороги трех царств некогда называли купцов-рахданитов. Эти предприимчивые и смелые люди кружили по земле, как сок кружит по стволу дерева, как кровь блуждает по телу. И везде, где раскидывали рахданиты свои шатры, они оставляли часть своего духа – сторожевую башню своей кочующей империи. Из трех царств, известных рахданитам, лишь одно принадлежало миру земному, два других пролегали в областях незримых, тайно сокрытых от иных народов. Дон Рауль обвел глазами полки с рукописями, разрозненными листами и папками, сундуки с вертикально стоявшими свитками и прослезился, шепча благодарственную молитву.
Первый пергамент говорил о крушении древнего царства и красочно живописал бедствия, постигшие побежденных. Письмо было написано на древнем диалекте, но дон Рауль без усилий перевел текст:
На этом месте дон Рауль отложил письмо, и уставился на дату. По всей видимости, это письмо было отправлено в Кордовский халифат одним из очевидцев разрушения Великой Хазарии. В Андалузии было много торговых общин родственных хазарским евреям, и то, что случилось летом 965 года в дельте Волги и в горах Кавказа, касалось богатейших семейств Кордовского халифата.
По спине дона Рауля сверху вниз ползали «муравьи», на лбу выступил липкий пот, словно в его костях и крови ожил давний ужас.
Под текстом была сделана прорисовка местности: дельта Рас-реки, как некогда называли Волгу, морское побережье и горы Каф, похожие на клыки хищного зверя. Клад был зарыт в горах Кавказа на равном расстоянии между двух морей – Сурожского и Хазарского, так некогда называли Азовское и Каспийское моря. Горный перевал, названный «Хазарскими воротами» был помечен особым знаком. Даже если название этого перевала не сохранилось, его наверняка можно будет восстановить по приметам ландшафта.
Дон Рауль закрыл глаза и улыбнулся – точно повела губами бледная посмертная маска. Он был стар настолько, что предпочитал не говорить, сколько ему лет. Когда-то знаменитый в Мадриде астролог и каббалист доктор Люль составил для него прогноз по гадательным таблицам и звездным картам. Согласно этому пророчеству он, Рауль Алрой из рода Ашхенов, не умрет, пока не найдет подземную реку, скрывающую святыню.
Легендарные хазары хоронили своих правителей-каганов на дне осушенной реки, после плотину отворяли, и вся мощь потока становилась замком на запретной двери. После крушения каганата несметные сокровища династии Ашинов и реликвии Избранного Народа канули в неизвестность, но потомки беженцев из Хазарии под страшным заклятьем передавали друг другу легенды о таинственной реке, скрывающей клад.
Пророчество сбылось! Подземная река отступила и обнажила дно с зарытым кладом. Это письмо – одно из редчайших событий, от которого мир не просто поведет толстой шкурой, а подпрыгнет, как ужаленный мул. Дон Рауль усмехнулся тонкими старческими губами, представляя, как взбрыкнет копытами этот лошак, так мудрецы называли потомство осла и кобылицы, иначе глупости и силы.
Старые часы с потускневшей от времени бронзовой птицей пробили десять раз. Дон Рауль запер подвал, оседлал старенький велосипед и, тихо позвякивая спицами, поехал к воротам, отделявшим имение от городской площади.
Близилось Рождество, и небо над городом тряслось от выстрелов, взрывов хлопушек и фейерверков. На старинных площадях было тесно от праздничных лотков. У Королевских ворот распевали монахини из монастыря святого Фомы. В эти рождественские дни телеграф работал круглосуточно, и красивая девушка с живой розой в вырезе платья приняла у дона Рауля телеграмму. Старый библиограф не пользовался мобильным телефоном и даже заказчика, Карлоса Альведо, вызвал по старинке – срочной депешей.
Ожидая приезда заказчика, дон Рауль прохаживался по вестибюлю библиотеки. Глядя на потолок и стены в старинных гравюрах, он собирал всю свою эрудицию, чтобы встретить заказчика горячей поздравительной речью.
Около полуночи за стеной мягко прошелестели шины, яркий свет фар разрезал пространство внутреннего дворика и уперся в стену библиотечного хранилища. В темноте, под мандариновыми деревьями мелькнула белоснежная рубашка Карлоса Альведо, вернее обозначились ее рукава, все остальное сливалось с ночным сумраком. Должно быть, в машине было жарко – Карлос снял черный длиннополый пиджак и остался в пикейном жилете и широких брюках, немного убавлявших габариты его грузного тела.
У дона Карлоса были длинные, черные, как смоль, вьющиеся волосы и густая длинная борода. Ему было лишь чуть за сорок, но набрякшие мешки под глазами, лиловые мясистые губы и нос в сиреневых прожилках свидетельствовали о разбитом здоровье.
– Ну-с, что случилось? Отчего такая спешка? – пробурчал Альведо, отирая платком лоб.
Библиограф молча указал на приборный столик, где под лампой синего света лежала разогнутая и прижатая стеклом рукопись.
– Что это? – сухо осведомился заказчик.
– Письмо знаменитого Тоху-Боху, старейшины торговой общины Итиля. До сих пор он считался легендарной личностью, как множество мессий и светлых умов, посетивших наш народ в годы рассеяния.
– Ближе к делу. Через несколько часов я должен быть на Мальте, – Альведо посмотрел на часы с птицей.
– Конечно, конечно. Я не отниму у вас много времени, – немного обиженно прошептал библиограф. – Итак, это письмо говорит о судьбе хазарских сокровищ, спрятанных в горах Северного Кавказа, на территории современной России, точнее в горах Чечни…
– Вам нужны сокровища? – изумился Альведо. – Не хватает денег?
– Речь идет вовсе не о деньгах! – с обидой прошептал библиограф. – Во время крушения Хазарского царства все сокровища Второго Храма – Скиния Завета, Ковчег Яхве и множество других реликвий были безвозвратно утеряны, но память о них передавалась по тайной цепи мекаббалим. Все тайное в свой срок становится явным. Акумы[4] тоже догадывались о их существовании. Эти святыни искали гитлеровцы, когда как одержимые штурмовали Эльбрус. А с каким упорством немецкие археологи вели раскопки на развалинах хазарского Саркела!
– Вы полагаете «арийцы» нуждались в семитских святынях? – усомнился Альведо.
– Да… c Ковчегом Завета Божьего связано немало тайн. Одна из них – язык Откровения и алфавит, которыми они были написаны. Есть предположения, что это был язык высокоразвитой расы, некогда обучавшей египтян. Кто они были? Атланты? Лемурийцы? Или пресловутые Арии? Как бы то ни было, в Ковчеге Завета сокрыта тайна всей нашей цивилизации и мистического первородства народов!
– Вы читали последние газеты? Какой-то генерал поднял мятеж на Кавказе, а вы толкуете о сокровищах! – нахмурился Альведо. – В горах идет война!
– Война – самое лучшее время для обретения сокровищ, и уж вы, финансисты, знаете об этом лучше других, – скромно потупившись, заметил Рауль. – Судите сами – если победят чеченцы, то найденное сокровище будет немедленно национализировано, а если победят русские, то их пограничники будут отслеживать любое передвижение по горам, поэтому в наших интересах, чтобы эта война длилась подольше.
– Простите, дон… – нахмурился Альведо, роясь в бумажнике.
– Рауль, – подсказал библиограф.
– Я деловой человек, и поиск кладов – не мой профиль. Наше сотрудничество с вами – моя дань теням предков, не больше. Если письмо действительно важное, я могу продать его Мадридскому университету или еще кому-нибудь. Помогите назначить цену, и я возьму вас в долю.
– Нет-нет, ни в коем случае. – Из глаз дона Рауля брызнули желтоватые слезы, этот цвет они приобрели от библиотечной пыли и походили на посмертные слезы, которые изредка испускают мертвые, обиженные живыми.
– Ничьи руки, кроме священной династии не должны коснуться Арон-Ха-Брит, Ковчега Свидетельства! – библиограф внезапно умолк, как проговорившийся шпион.
– Вот что – считайте, что вы не открывали этого письма! – Дон Карлос быстро чиркнул в чековой книжке. – Возьмите чек, я надеюсь, это с лихвой вознаградит вас за труды. Больше в ваших услугах я не нуждаюсь.
В ту ночь драгоценный манускрипт остался лежать на приборном столе, как пришпиленная бабочка. Дон Рауль погасил лампу и покинул библиотеку ранним утром, чтобы направить еще одну телеграмму, на этот раз на остров Крит.
Текст не содержал ничего примечательного и был адресован дальним родственникам Рауля Алроя.
С доном Карлосом они больше не виделись. Сразу после их разговора Альведо отбыл на Мальту на международный экономический форум. Во время обеда на яхте в заливе святого Бонифация в его горло попала зеленая испанская маслина, и он погиб от мгновенной асфиксии. Скромный книжник Рауль Алрой остался в гранадском имении до дня похорон. Альведо тайно захоронили в фамильном склепе в присутствии избранного круга – представителей родовитых семейств Европы.
В ночь перед похоронами над его телом был произведен странный ритуал, не описанный в справочниках придворного этикета или в сборниках дворцовых установлений. В присутствии стражи, бодрствующей у гроба, маленький сухонький человек в черном плаще и белых перчатках вложил в рот умершего золотую монету. Через неделю скончался дон Рауль. Он был найден задушенным в своей маленькой скромной квартирке на набережной Святой Надежды. Орудие преступления – толстая бычья жила валялась тут же. В его окоченевшую ладонь была вложена древняя золотая монета с надписью «Иосиф Благословенный Царь Хазарский».
От имени этого давно усопшего царя была объявлена неутихающая тысячелетняя война. Горные ущелья и плоская скифская степь, где она вновь завела свой жуткий танец, никогда не знали долгого и прочного мира, словно над ними и впрямь тяготело проклятие.
Свиток первый
Два змея
Каждому купцу, принявшему правую веру, будет дано в услужение два змея, которые добудут для него из сокровищниц Севера и Юга жемчуг, злато и все возможные драгоценные камни.
С полуночи подул северный ветер и студеным дыханьем обмел палаты. Лампада с кедровым маслом качнулась и едва не погасла. Старшина хазарской торговой общины Зеев Бен-Шаддай запахнул плащ из черного соболя, наглухо задвинул волоковое оконце и вздохнул с облегчением. Ночь – время верных, когда говорит с человеком Бог языком светил и ночного ветра. «День акумов – ночь для нас, и их ночь – наш день», – учат равви, и их потаенное слово пускает корни везде, где есть хотя бы трое Избранных. Ни расторопные слуги, ни приказчики из черных хазар – его верные помощники в торговых делах не знали о ночных бдениях Бен-Шаддая. Что с того, что эти «двуногие» усердно посещают дома молитв и талдычат страницы
Каждую ночь, дождавшись благословенной тишины на днепровской пристани, да еще когда разбредутся по подворьям пьяные варяги, Бен-Шаддай вынимал из походного сундучка связку пергаментов, пузырек с чернилами, остро заточенное стило византийской работы и садился за переписку.
От Красного моря до Китая насчитывается двести дневных переходов, а вокруг северного берега Каспия и того больше. По всей длине этого пути у Шаддая были верные уши и глаза. Его депеши поплывут в родственные общины в Синд и Фарандж, в Хорезм, Андалус и в страну Пирамид. Благодаря налаженному обмену сведениями на протяжении тысячи фарсахов, на всех торговых путях одновременно вздымались и опадали цены, и те, кто успел скупить товар или вовремя избавиться от излишков, оставались в выигрыше.
Предварив свой труд короткой молитвой, Бен-Шаддай взялся за перо. В письме он посылал привет и ободрение троюродному племяннику, собиравшемуся открыть свою факторию севернее Вышгорода. Экономя пергамент, он писал маленькими буквами, каждая не больше червячка, что живет в ларе с прошлогодней мукой. По обычаю он писал справа налево, из будущего в прошлое, и писал он все чаще о прошлом:
Огонек масляной лампы задрожал, хотя в комнату не проникало и малого сквозняка снаружи, Бен-Шаддай отложил перо и подул на пергамент.
Где-то далеко за городской стеной перекликались петухи и сонно лаяли собаки. На рассвете Бен-Шаддай собирался покинуть Киев-Саббатай с партией рабов. Тысяча человек была куплена им на княжьем подворье, это были проданные за долги данники и пленники славянской крови, захваченные княжьей дружиной в усмирительных походах.
И это не было пустой похвальбой. Больше двух столетий многочисленный клан Шаддаев держал цепь факторий и гаваней вдоль Припяти, Десны, Днепра, Дона, и Рас-реки. Там партии славян, текущих с севера, пополнялись за счет добычи кочевников. Гузы, угры и печенеги оспаривали друг у друга это прибыльное дело. Да и прежний хазарский царь Вениамин поспешил построить каменные крепости вдоль внешних берегов Донца и Дона, откуда хазары каждый год опустошали славянские села.
В конце письма Бен-Шаддай привел длинный список цен на рынке в Саббатае и усталый, но довольный запечатал пергамент, собственноручно облил его горячим воском и спрятал в тайник.
Пристань уже проснулась, тревожно блеяли овцы, погонщики загоняли их на корабли, как живой провиант, щелкали бичи, покрикивали хазары-надсмотрщики, пересчитывая «товар» по головам. Толпа пленников стояла на коленях на дощатом помосте, измазанным жидким навозом и рыбьей чешуей. Безнадежно голосили связанные попарно женщины. Их лица были грязны, а одежды разорваны. У многих мужчин был выколот правый глаз. Это были воины, захваченные в плен, во время усобиц.
Лишенные глаза, они больше не могли стрелять из лука, но годились вращать мельничные жернова, месить ногами глину пополам с тростником или носить воду для полива полей и виноградников.
При виде Бен-Шаддая надсмотрщики усерднее заработали бичами, а рабы, наоборот, – испуганно смолкли.
Бен-Шаддай приказал отделить от толпы красивых отроков и юниц, во время пути их следовало сытно кормить, чтобы подороже продать в гаремы, где по восточной традиции из отроков сделают евнухов, а «белей», девочек, не достигших возраста первых месячных, отдадут в наложницы.
Брезгливо морщась, Бен-Шаддай осмотрел и ощупал женщин. Всякий раз, сколачивая партию, он заранее отбирал «подарки» старейшинам торговых общин по всему пути следования, но на этот раз все пленницы были худы и измученны.
О, нет, Бен-Шаддай не был от природы жесток или кровожаден. Он с большей радостью торговал бы шелком, благовониями или изысканными пряностями, а не этим шумным и неблагодарным стадом. Его тонкий нюх страдал от вони нечистот стекающих с помоста в реку, но ничего не поделаешь: рабы – единственное, чем была подлинно богата эта страна с жестокими правителями и коварным климатом. И даже заносчивая Ольга платила дань хазарскому царю своими подданными.
Закончив осмотр, Бен-Шаддай приказал грузить «скот». На палубе пленников сбили плотнее, и они скорбно застыли, глядя на уходящий берег. Мерно плескали волны и наперебой стучали топоры в Почайне. Там готовили княжьи ладьи для дальнего похода. Глашатаи выкликали на пристани опытных кормщиков, знающих пути через пороги, вдоль берега Понта и Сурожи. То готовила княгиня Ольга посольство в Царьград.
Свиток второй
Княжее крещение
Один вопрос тревожит,
Но каверзный вопрос:
«Какой нам бог поможет –
Перун или Христос?»
Споро бегут днепровские воды. Майский ветер толкает флотилию к Вотичеву. Шелковые паруса украшены ликами Солнца и княжими знаками. Впереди на белых стругах, увешанных алыми щитами, плывут лепшие Ольгины дружинники. На Красной ладье воздвигнут шатер от солнца, там устроены покои, ибо княгиня уже в летах маститых, и трудно переносит жару и качку.
На острове Березань переоснастили ладьи для морского плаванья. В три дня посольство прошло путь от Эдессы до Царьграда и с попутным ветром вошло в бухту Суд. В то время пала на город великая жара. На солнце позеленела и загнила вода в Суде и великим зловонием окутала флотилию. День за днем терпели русы от промедления греков. Так мстили ромеи за «Олегов щит», прибитый к Златым Воротам Города Царей. Но минул грозный час северных мечей, и стихла слава Хельги Мурманца, прозванного Вещим и Ингвара Безрассудного, отбросившего хазарские разъезды далеко за Дон. Вместе с Ольгою вдовела Русь. А сыновья ее – Святослав и Улеб – еще безусы и не могут водить войско. Год за годом платит Русь позорную дань «кровью», и даже русское слово «отрок» у хазарских купцов означает «раб».
Сорок дней стояло в Суде княжее посольство, и с каждым днем рос гнев Ольги, но тайная цель, как плод, зреющий под сердцем, звала к терпению. Русская княгиня ждала помощи от Византии в борьбе с хазарами и многим была готова поступиться ради Русского царства Великого.
Но на исходе сорокового дня стояния в Суде приказала Ольга наутро поднимать паруса. Прознали про то греки, приносящие на корабли пищу и воду, и решили, что достаточно поучили русов смирению. И на рассвете следующего дня сотни воинов-ромеев вошли в воду и на руках вынесли ладью с величаво сидящей княгиней.
Русских бояр, мужей нарочитых, согласно правилу разоружили у северных «Варварских ворот». Верно сказано: нет у Руси вернее друга, чем кованый меч харалужный, и напрасно заглядывает она в лукавые византийские очи.
Первыми шли за княгиней боярыни: жены и дочери знатных семей. Кто-то с опаской, а многие дерзко следили за византийским порядком. Следом ступали мужи. Был среди русов посадник Гюрята, родом из новгородцев упрямых, буйно кричащих на вече и палками бьющих кумиров.
Впервые шел именитый посадник в самом хвосте у посольства, за бабьею свитой. Мрачно озирался по сторонам старый воин, помнивший все Игоревы сечи. Шел осторожно, словно попал в западню, и привычно искала рука литой крыж меча.
Поделиться книгой: