Помоги проекту - поделись книгой:
— Скажите лучше: радуюсь, восхищаюсь… — ответила Брунилла. — Можно?
И она с легкой завистью погладила широкие зеленые перепонки, прикрывавшие его плечи. Он вздрогнул от прикосновения и прикусил язык.
— Словом, что тут говорить: пойдемте на ферму, там есть лекарства и притирания и… Ой! Какой ожог через все лицо, ниже глаз! Счастье, что вы не ослепли, — сказала она. — Как же это случилось?
— Понимаете… — начал он, и они очутились на ферме, не заметив даже, что целую милю прошли, не сводя глаз друг с друга.
Прошел день, за ним другой, и он простился с ней у порога, пора и честь знать, от души поблагодарил за примочки, заботу, кров. Смеркалось — шесть часов вечера, — а ему до пяти утра надо успеть пересечь целый океан и материк.
— Спасибо, всего хорошего, — сказал он, взмахнул крыльями в сумеречном воздухе и врезался в клен.
— О! — вскричала она и бросилась к бесчувственному телу.
Придя в себя час спустя, дядюшка Эйнар уже знал, что ему больше никогда не летать в темноте. Его тончайшая ночная восприимчивость исчезла; крылатая телепатия, которая предупреждала, когда на пути вырастала башня, гора, дерево, дом, безошибочное ясновидение и чувствительность, которые вели его сквозь лабиринт лесов, скал, облаков, — все бесповоротно выжег этот удар по лицу, голубое, жгучее электрическое шипение…
— Как?.. — тихо простонал он. — Как я вернусь в Европу? Если полечу днем, меня заметят и — жалкий анекдот! — могут сбить! А то еще в зоопарк поместят, страшно подумать! Брунилла, скажи, как мне быть?
— О, — прошептала она, глядя на свои руки, — что-нибудь придумаем…
Они поженились.
На свадьбу явилось все его племя. Они летели с могучей, шуршащей и шелестящей осенней лавиной кленовых, дубовых, вязовых и платановых листьев, сыпались вниз с ливнем каштанов, словно зимние яблоки глухо гукали оземь, мчались с ветром, с проникающим всюду дыханием уходящего лета. Обряд? Он был краток, как жизнь черной свечи, что зажгли и задули, и только вьется в воздухе тонкий дымок. Но ни краткость обряда, ни странная его необычность, ни загадочный смысл не были замечены Бруниллой, она всем существом слушала тихий рокот крыльев дядюшки Эйнара, далекий прибой, который подвел итог таинству. Что же до дядюшки Эйнара, то рана, перечеркнувшая его лицо, почти зажила, и, стоя под руку с Бруниллой, он чувствовал, как Европа тает, исчезает и теряется вдали.
Ему не требовалось особенно хорошего зрения, чтобы взлететь прямо вверх и так же прямо опуститься. И не было ничего удивительного в том, что в свадебную ночь он поднял Бруниллу на руки и взлетел с ней в небеса.
Фермер, живущий от них в пяти милях, глянул в полночь на низко плывущую тучу и приметил слабые вспышки, треск.
— Зарница, — решил он и пошел спать.
Они спустились только утром, вместе с росой.
Брак был удачный. Стоило ей взглянуть на него, и мысль о том, что она единственная в мире женщина, которая замужем за крылатым человеком, переполняла ее гордостью.
— Кто еще может сказать о себе так? — спрашивала Брунилла свое зеркало. И ответ гласил: — Никто!
А ему за ее внешностью открылась замечательная красота, великая доброта и понимание. Приноравливаясь к ее образу мыслей, он кое в чем изменил свой стол, в комнатах старался не очень размахивать крыльями; битая посуда да разбитые лампы были ему что нож острый, он держался от стекла подальше. И часы сна переменились, ведь он теперь все равно не летал по ночам. В свою очередь она приспособила стулья так, чтобы его крыльям было удобно, тут прибавила набивки, там убавила, а слова, которые она ему говорила, были теми словами, за которые он ее любил.
— Все мы в коконах скрыты, каждый в своем, — сказала она однажды. — Видишь, какая я дурнушка? Но настанет день, я выйду из кокона и расправлю крылья, такие же чудные и красивые, как твои.
— Ты уже давно вышла, — ответил он.
Она подумала над его словами и согласилась.
— Да… И я точно знаю, в какой день это было. В лесу, когда я искала корову, а нашла палатку!
Они рассмеялись, и в его объятиях она чувствовала себя такой прекрасной, что не сомневалась: замужество исторгло ее из некрасивой оболочки, точно сверкающий меч из ножен.
У них появились дети. Сперва возникло опасение (лишь у него), что они будут крылатые.
— Вздор, я только рада буду! — сказала она. — Не будут под ногами болтаться.
— Зато в твоих волосах запутаются! — воскликнул он.
— О! — ужаснулась она.
Родилось четверо, три мальчика и девочка, да такие непоседы, словно у них и впрямь были крылья. Росли они как грибы; не прошло и нескольких лет, как дети в жаркие летние дни упрашивали папу посидеть с ними под яблоней, сделать крыльями холодок и рассказать захватывающую дух сияющую сказку про острова облаков в океане небес, про химеры, которые лепит из тумана ветер, какой вкус у звездочки, тающей у тебя во рту, или у студеного горного воздуха, каково быть камнем, падающим с Эвереста, и в последний миг, расправив крылья- лепестки, у самой земли расцвести зеленым цветком.
Вот так сложился его брак.
И вот сегодня, шесть лет спустя, сидит дядюшка Эйнар под яблоней, сидит тоскует, раздражительный, злой. Не потому, что ему так хочется, а потому, что и столько времени спустя он не может летать в вольном ночном небе: его чудесное свойство так и не вернулось к нему. Сидит уныло, пригорюнившись — зеленый летний зонт, покинутый и забытый легкомысленными отпускниками, которые некогда искали убежища в его прозрачной тени. Неужто так и придется всегда сидеть, не смея днем расправить крылья в поднебесье — как бы кто не увидел? Неужто единственное, на что он способен, — быть бельесушкой для жены, веером для ребятишек в жаркий августовский полдень? Да, он и прежде всегда, выполнял поручения Семьи, летая быстрее ветра! Бумерангом проносился над горами и долами и пушинкой спускался на землю. У него всегда водились деньги: крылатому человеку бездельничать не дадут! А теперь? Горечь и боль! Его крылья забились, встряхнули воздух, получился какой-то скованный гром.
— Пап! — позвала маленькая Мег.
Дети стояли перед ним, глядя на его хмурое лицо.
— Пап, — сказал Рональд, — сделай еще гром!
— Сейчас еще холодно, март, а вот скоро будут и дожди, и вдоволь грома, — ответил дядюшка Эйнар.
— Пойдем с нами, посмотришь! — предложил Майкл.
— Да ну, побежали скорей! Пусть его сидит и мечтает!
Ему сейчас било не до любви, не до детей любви, не до любви детей. Он весь отдался мечте о небесах, поднебесной высоте, горизонтах, воздушных далях; будь то днем или ночью, при звездах, луне или солнце, облачно или ясно, — когда ни воспаришь, впереди — не догнать! — летят небеса, горизонты, дали. А он… А он кружит над выгоном, у самой земли: не дай бог увидят… Прозябание в темной дыре!
— Март! Март! — пела Мег. — Мы на горку идем, пап, пошли с нами! Там даже из городка дети будут!
— На какую еще горку? — буркнул дядюшка Эйнар.
— На Змееву, какую же еще! — дружно откликнулись дети.
Он наконец посмотрел на них.
У каждого был в руках большой бумажный змей, и горящие нетерпением детские лица предвкушали шальную радость. Коротенькие пальцы сжимали мотки белой бечевки. Снизу у красно-сине-желто-зеленых змеев висели хвосты из тряпичных и шелковых лоскутков.
— Мы будем запускать наших змеев! — сказал Рональд. — Пойдешь с нами?
— Нет, — печально ответил он. — Нельзя, чтобы меня кто-нибудь увидел, могут быть неприятности.
— А ты спрячься в лесу за деревьями и смотри оттуда, — предложила Мег. — Мы сами сделали змеев, сами! Знаем, как делать!
— Откуда же вы знаете?
— Ты наш отец? — дружно крикнули дети. — Вот откуда!
Он долго глядел на них. Он вздохнул.
— Сегодня Праздник змеев?
— Да, папа.
— Я выиграю, — сказала Мег.
— Нет, я! — заспорил Майкл.
— Я, я! — запищал Стивен.
— Силы небесные! — воскликнул дядюшка Эйнар, подпрыгнув высоко в воздух, и крылья его загремели, будто громогласные литавры. — Дети! Мои дорогие, славные, обожаемые дети!
— Папа, что случилось? — Майкл даже попятился.
— Ничего, ничего, ничего! — распевал Эйнар.
Он расправил крылья, напряг их до предела, все силы собрал… Бамм! Точно исполинские медные тарелки! Дети даже упали от сильного вихря!
Нашел, нашел! Я снова вольная птица! Как искра в трубе! Как перышко на ветру! Брунилла! — Он повернулся к дому. — Брунилла!
Она вышла на его зов.
— Я свободен! — воскликнул он, приподнявшись на цыпочках, разрумянившийся, высокий. — Слышишь, Брунилла, зачем мне ночь! Я могу летать днем! И ночь ни при чем! Теперь каждый день летать буду, круглый год! Господи, да что я время теряю. Смотри!
И на глазах у встревоженных домочадцев он оторвал у одного из змеев лоскутный хвост, привязал его себе к ремню сзади, схватил моток бечевки, один конец зажал в зубах, другой отдал детям — и полетел, полетел в небеса, подхваченный буйным мартовским ветром!
Через фермы, через луга, отпуская бечеву в светлое дневное небо, ликуя, спотыкаясь, бежали-торопились его дети, а Брунилла стояла на дворе, провожая их взглядом, и смеялась, и махала рукой, и видела, как ее дети прибежали на Змееву горку, как встали там, все четверо, держа бечевку нетерпеливыми гордыми пальцами, и каждый дергал, подтягивал, направлял… И все дети Меллинтауна прибежали со своими бумажными змеями, чтобы запустить их с ветром, и они увидели огромного зеленого змея, как он взмывал и парил в небесах, и закричали:
— О, о, какой змей! Какой змей! О, как мне хочется такого змея! Где, где вы его взяли?!
— Это наш папа сделал! — воскликнули Мег, и Майкл, и Стивен, и Рональд и лихо дернули бечевку, так что змей, жужжащий, рокочущий змей в небесах нырнул, и снова взмыл, и прямо на облаке начертил большой волшебный восклицательный знак!
1947
Uncle Einar
© Перевод Л.Жданова
Странствия
Отец заглянул в комнату Сеси перед самым рассветом. Сеси лежала в постели. Отец с сомнением покачал головой.
— Если ты объяснишь мне, какой от нее прок, я съем обивку собственного гроба, — сказал он жене, показывая рукой на дочь. — Спит всю ночь напролет, потом завтракает и опять целый день валяется в постели.
— Что ты! Она мне так помогает! — заверила мать, уводя отца прочь от сонной и бледной девочки. — Да ведь она одна из лучших в нашей Семье. Вот от твоих братьев и вправду нет никакого прока. Спят весь день и в ус не дуют. Сеси, по крайней мере, что-то делает.
На лестнице стоял густой запах черных свечей. Черные креповые ленты на перилах, оставшиеся со Дня возвращения, что-то шептали вслед.
Отец устало ослабил узел галстука.
— Мы работаем по ночам. Что ж поделать, если мы несколько… мм… как ты выражаешься, старомодны.
— Разумеется, с этим остается только мириться. Не могут же все члены Семьи идти в ногу со временем.
Мать открыла дверь в подвал, и они, рука в руке, спустились во мрак, царящий внизу. Она взглянула на мужа, в его бледное круглое лицо, и улыбнулась.
— Как хорошо все-таки, что мне вообще не нужен сон. Представляешь, что вышло бы, если б тебя угораздило выбрать жену, спящую по ночам! Каждый из нас сам по себе. Все мы разные. Все ненормальные. Такова Семья. Порой среди нас появляются такие, как Сеси, которая вся в себе. Порой — такие, как дядя Эйнар, который весь в полете. А порой — такие, как Тимоти: само спокойствие, умеренность, нормальность. Одни, как ты, спят все дни напролет. Другие, как я, за всю жизнь ни разу не сомкнут глаз. Так что же такого странного в Сеси? Как ты не можешь понять… Она помогает мне миллион раз на дню. Она заглядывает в голову бакалейщика и узнает, что у него нынче за товар. Она проникает в разум мясника, и мне не приходится тащиться к нему в лавку, чтобы самой узнать, есть ли у него хорошая вырезка. Она предупреждает, если болтливые соседки решили навестить меня и я рискую убить полдня на разговоры. Да всего и не перечислишь!
Они остановились у большого футляра из красного дерева, длинного и пустого. Отец принялся устраиваться в нем, лицо его все еще отражало сомнения.
— Но она могла бы приносить и побольше пользы Семье, — заявил он. — Боюсь, придется сказать ей, чтобы нашла себе какое-то дело.
— Спи пока, — улыбнулась мать. — И хорошенько подумай на сон грядущий. Может, к закату и передумаешь. — И она взялась за крышку гроба.
— Ну… — с сомнением протянул отец.
Крышка захлопнулась.
— Доброе утро, дорогой, — сказала мать.
— Доброе утро, — глухо донеслось из гроба.
Рассвело. Мать поспешила наверх готовить завтрак.
Даром Сеси Эллиот были Странствия. Внешне она казалась обычной восемнадцатилетней девушкой. Но и все члены Семьи внешне ничем не выделялись. Они не щеголяли острыми клыками, не пахли тлением, не летали на помеле. Они вели ничем, казалось бы, не примечательную жизнь в маленьких городках или на фермах, разбросанных по всему свету, приспосабливаясь и подлаживаясь под требования и законы меняющегося мира.
Сеси Эллиот проснулась. Неслышно прошла по дому, мурлыкая себе под нос.
— Доброе утро, мама.
Спустилась в подвал и проверила каждый из больших продолговатых ящиков красного дерева, смахнула с них пыль, убедилась, что все плотно закрыты.
— Папа. — Сеси протерла гладкую деревянную поверхность.
— Кузина Эстер. — Оглядела крышку другого. — Вот, пришла проведать тебя. И, — постучала по третьему, — дедушка Эллиот.
Из-под крышки донеслось шуршание, словно кто-то поворошил листы папируса.
«Странное мы семейство, — размышляла она, поднимаясь в кухню. — Разношерстное. Вытягиваем влагу по ночам, боимся бегущей воды. Одни из нас, как мама, бодрствуют двадцать пять часов в сутки, другие, вроде меня, спят по пятьдесят девять минут в часу. Очень разными снами».
Сеси села завтракать. Посреди абрикосово-желтой тарелки увидела печальный взгляд матери — отражение. Отложила ложку.
— Отец передумает, — сказала Сеси. — Я покажу ему, как много от меня проку. Я — ваша страховка. Он не понимает. Время покажет.
Мама спросила:
— Ты была во мне, когда мы с папой спорили сегодня утром?
— Да.
— Мне показалось, я даже почувствовала, как ты смотришь моими глазами. — Мама кивнула.
Сеси доела завтрак, поднялась в свою комнату. Расправила одеяла и холодные свежие простыни, легла сверху, закрыла глаза, сплела тонкие бледные пальцы на маленькой груди, опустила изящную, искусно выточенную головку на мягкую подушку каштановых волос.
Она отправилась в Странствие.
Поделиться книгой: