Помоги проекту - поделись книгой:
Умалчиваю о том, что монарх споспешествовал ему, равно как и предупомянутому голландскому шкиперу, расторговаться с немалой прибылью.
Сей великодушный Государев поступок славился во всей Англии, и прославляться никогда не перестанет.[166]
26. Поднос с рюмками, опрокинутый на государя
Во время бытности Карла XII в Малороссии, великий государь противопоставляя ему всегда силы свои, разъезжал повсюду, где присутствие его было нужно. Прибыв в Киево-Печерскут крепосшь, и в Лавре оной отслушав святую литургию, удостоил Посещением своим тамошнего архимандрита в его келье, со всеми бывшими при нем; но когда соборной из ученых монах, по приказу архимандрита, по старому обычаю, на боольшем подносе со множеством рюмок стал подносить, и подошел к первому монарху: то его величество, разговаривая в это время со своими о каком-то сражении, не приметил подносящего, и махнув рукою, опрокинул весь поднос на платье свое, и рюмки все разбились вдребезги.
Многими из предстоявших, по суеверию тогдашнему принято сие было за худое предзнаменование, и подносившего ругали за неосторожность; но умный монах, не пришел от того, как всем казалось, несчастного для него случая, в смущение и робость; указав на разбитые рюмки, сказал Государю: «Тако сокрушиши, великий государь, силы супостатов твоих». Монарх, улыбнувшись, ответствовал ему: «Дай Бог, чтоб пророчество твое сбылося», – не оказав впрочем ни малого на подносившего неудовольствия. Принесен был между тем другой поднос; монарх и все выпили по рюмке, и его величество поблагодарив архимандрита, того ж числа отправился к армии.
Когда же но одержании Полтавской победы монарх прибыл в Киев, и в той же Лавре отслушав св. литургию, благоволил посетить архимандрита в его келье, и прибыв, потребовал того старца, которой опрокинул на него поднос, то представленному к нему сказал: пророчество твое, отец святый, сбилось, супостаты сокрушены, как те рюмки, кои ты сокрушил, опрокинув на меня» – И похвалив присутствие в нем духа, тогда же дал повеление, посвятить его в знатный монастырь в Архимандриты.[167]
27. Любопытное происшествие при свидании монарха с королями польским и датским
Известно, что Великий Государь имел многократные свидания с королями польским и датским. Однажды и кажется, по одержании уже Полтавской победы, были они вместе, забавлялись после обеда разными веселостями и разговорами; и когда между прочим зашла речь о храбрости и беспрекословном повиновении солдат, то Король датский сказал: «Должно неоспоримо дать преимущество его датским солдатам, яко сшарым и к дисциплине издавна привыкшим».
Король Польский напротив отдавал преимущество Саксонским своим войскам, приводя из Истории некоторые примеры отличной их храбрости. Петр Великий, выслушав оное, обращаясь к последнему, сказал: Я бы советовал тебе молчать с твоими Саксонцами; я их знаю совершенно, они не много лучше трусов Поляков; а ваши (оборотясь к датскому королю) солдаты, сколь они ни стары, но против моих и новых никуда не годятся. Но когда они усиливались оспаривать Монарха в преимуществе солдат своих: «Хорошо, – сказал потом Государь, – сделаем теперь пробу тому; призовите сюда по одному из своих солдат, кто из них храбрейший и вернейший, по мнению вашему, и велите им броситься из окошка, покажут ли они к повелениям вашим беспрекословную готовность; а я в своих уверен, ежели б хотел только из тщеславия обесчестить себя пожертвованием одного из них, то каждый бы беспрекословно исполнил оное; да и настоял, чтоб опыт сей был сделан. Начато сие было с Датского, призван был один из неустрашимейших и преданнейших по мнению их гренадер. Король повелевает броситься изь окна (надобно знать, что сие происходило в третьем этаже); гренадер падает пред Королем на колени, просит о помиловании; но Король кажется не внемлющим, повторяет приказ свой; гренадер проливает слезы и просит по крайней мере сказать вину его, и дать время на покаяние. Герой наш рассмеялся и говорит королю: «Полно, брат, дай ему время на покаяние» – и выслал его вон; – «А с твоими Саксонцами, – обращаясь к Польскому королю, сказал он, – и пробы таковой делать не надобно, опыт сей только осрамил бы тебя». Наконец призывает к себе монарх своего офицера, велит ему ввести какого-нибудь из своих гренадеров; вводят его, и Государь с холодным духом велит ему броситься из окна. Гренадер ударя рукою по шапке своей, идеш к окну, и перекрестяся, поднимает ногу на окошко. – «Остановись! – закричал Монарх, – мне тебя жаль, и поди вон». Гренадер, оборачивается, и отдает честь ударением рукою по шапке и выходит. Монарх спрашивает удивленных королей: каковы им кажутся его солдаты? Признаются они, что сей подлинно неустрашим, и есть слепой исполнитель воли Государя своего; и просят отличить его, наградить офицерским чином. Монарх ответствуеть, что не один он таков, но что и все его солдаты таковы же точно; и по-вашему надобно будет всех мне пережаловать в офицеры. Не хотите ли продолжал монарх, подобно же испытать и других? Изберите из них сами такого, который бы по мнению вашему менее имел духа, и я уверен, что и оный также поступит. Однако же государси сии не захотели пуститься на новую таковую пробу, а настоялй только на пожаловании офицером первого. Великий государь снисходит на их просьбу, призывает его и объявляет ему чин офицерский, короли же пожаловали ему по сто червонных.[168]
28. Солдат, стоявший на часах, не впускает монарха в крепость
Добродетельный впрочем, император римский Марк-Аврелий имел у себя одного сына Коммода и дочь Лицелию, выданную им за Помпеяна. Коммод поведением своим осрамлял родителя и самый род человеческий; а Помнеян додобродетелями и поведением своим делал ему и роду человеческому честь. Император знал их обоих совершенно. Все, ведая добродетели и любовь его к подданным, мнили, что он лишит наследия престола сына, а удостоит оным зятя, но в том однако же обманулись. Он, по нежности своей к сыну, яко к крови своей, пожертвовал благом миллионов подданных. Но нежность Героя нашего предпочла благо подданных благу единородного сына своего Царевича Алексея Петровичл. Он, не видя в нем ни свойств царских, ни желания себя исправить, лишил его наследия престола. Я, говорил отец сей отечества, лучше отдам престол достойному чужому, нежели недостойному сыну своему. Следовательно насколько сей отец подданных своих должен был обрадоваться, когда родился у него другой сын и наследник, которого образовать сердце хотел принять он на себя самого. Мы описали уже в Деяниях его сию радость, причиненную ему рождением Царевича Петра; а здесь присовокупим еще следующее того же доказательство. Коль скоро разрешилась монархиня, и дано было имя царевичу; в ту же минуту послал государь генерал-адъютанта своего в крепость к обер-коменданту, дабы он тот же час возвестил народу сию радость пушечными выстрелами. Но так как пред тем строгое дано было от его величества повеление, не впускать в крепость никого после пробития вечерней зари, и в следствие оного каждому часовому отдаваем был сей приказ монарший: то стоявший на часах при входе в крепость из новонабранных солдат, остановил сего генерал-адъютанта, говоря: «Поди прочь! Не велено никого впускать». – «Меня Государь послад за важным делом». «Я того не знаю; а знаю одно, что не велено мне никого впускать; и я застрелю тебя, ежели не отойдешь». – Нечего было делать. Он возвращается к Государю и доносит сие. Нетерпеливый монарх, в сюртуке без всяких отличий идет сам в крепость и говорит тому же часовому; – «Господин часовой! впусти меня. – Не впущу, ответствует солдат. – Я тебя прошу. – Не впущу, повторяет тот. – Я приказываю. – А я не слушаю. – Да знаешь ли ты меня? – Нет. – Я государь твой. – Не знаю, а знаю то одно, что он же запретил никого не впускать. – Да мне нужда есть. – Ничего я слышать не хочу, – Бог даровал мне сына, и я спешу обрадовать народ пушечными выстрелами. – Наследника? – вскричал часовой с восхищением. – Полно, правда ли? – Правда, правда. – А когда так, что за нужда, пусть хоть расстреляют меня завтра! Поди и сегодня же обрадуй народ сею вестью!
Великий государь на минуту заходит к обер-коменданту, объявляет о рождении сына своего, повелевает тотчас возвестить народу радость сию сто одним пушечным выстрелом, поспешает в Собор, приносит усерднейшие благодарения при звоне колокольном, а солдаша жалуешь сержантским чином и десятью рублями.[169]
29. Солдат на часах едва не заколол князя Меншикова
Петр Великий, имевший нужду облегчать душевные силы свои, истощаемые всегдашними напряжениями и размышлениями, удалялся иногда для сего в свою токарню и занимался трудами рук своих, что было единым его отдохновением. В одно из таковых время, проходя в свою токарню, приказал государь солдату, стоявшему у дверей оной на часах, не впускать к себе никого, во все время пребывания своего в оной. Чрез четверть часа пришел князь Меншиков, и спрося у часового: здесь ли Государ? хотел войти, к нему. Но солдат отвечал: «Государь здесь, но не велел никого к себе пускать». «Меня ты можешь впустить», – сказал Князь. «Не пущу, ответствовал солдат. «Но ведь ты знаешь, кто я». – «Знаю, но не пущу». «Я имею до Государя не терпящую времени нужду». – «Что ты не говори, а я знаю приказанное мне». – Ведаешь ли ты, дерзкий, что я, как подполковник твой, велю тебя тотчас сменить и жестоко наказать». «После часов ты волен поступить со мною как хочешь, но прежде времени сменишь меня не можешь, а и тогда должен я сменяющему меня отдать сей же приказ Государев». – Меншиков в досаде хотел было оттолкнуть часового, войти; но сей, уставя против груди его штык: «Отойди! – закричал грозно, – Или я тебя заколю». Князь принужден был отступить на несколько шагов от яростного устремления солдата. Шум сделавшийся от сего услышав монарх, отворил двери, и увидев солдата в позитуре таковой стоящего спросил: что это такое? Меншиков разжаловался на солдата, что едва было он его не заколол. Монарх спросил у часового о причине такового поступка его. «Вы приказали мне, – ответствует солдат, – не впускать к себе никого, а он хотел было силою войти, оттолкнув меня; и мне не оставалось иного делать, как заколоть его, ежели б он еще усиливаться стал»; при чем рассказал и весь свой разговор с Князем и угрозы его себе.
Великий государь, выслушав сие, сказал Меншикову: «Данилыч! А ведь он больше знает свою должность, нежели ты. Мне б жаль было, ежели бы он заколол тебя; но ты б пропал вместо собаки». И по сем скоро запретил ему наказывать солдата, похвалил поступок его, пожаловал ему Пять рублей; и тогда же приказал придворному живописцу своему, на дверях комнаты той изобразишь часового сего в такой точно позитуре, в какой увидел его монарх, отворив двери.
Слышавший сие господин статский советник Иван Алексеевич Ушаков от дяди своего Ильи Федоровича Ушакова же, служившего при его величестве в том же полку каптенармусом, заключает, что он сам, будучи капитаном гвардии в 1766 и 67 годах, видел еще сие изображение при входе из сеней в бывшую Государеву токарню, в старом Летнем Дворце, что близ реки Фонтанки.
Таковы были воины ПЕТРОВЫ, таковы они и ныне.
З0. Солдат из новобранных на часах
Один из новобранных солдат стоял на карауле в таком месте, куда, думал он, не придет так скоро командир его, всего же меньше ожидал он тогда самого Государя, потому больше, что уже время было обеденное. Сей пост его был на самом берегу Невы, или Невки; и так как время было весьма жаркое, то и вздумал он раздеться и искупаться. Но сверх чаяния своего увидел идущего к его посту Государя, и так уже близко, что успел он выскочив из воды надеть на себя одно только исподнее платье, шляпу и перевязь, и подхватив ружье и став в позитуру, отдал оным честь и продолжал стоять вытянувшись. По строгости, с каковою Монарх желал, чтоб хранима была воинская дисциплина, казалось, что он велит его как преступника наказать; но вместо того не мог, смотря на него не рассмеяться, сказав сопровождающим себя: хоть гол да брав. Он спросил солдата, давно ли в службе? «Недавно», – отвечал часовой. «Знаешь ли ты, – продолжал государь, что велено делать с теми часовыми, которые оставляют пост свой и кидают ружье, как сделал ты?» «Виноват», – сказал солдат. «Ну! быть так, – заключил Государь, – прощается сие тебе, как новичку, но берегись впредь дерзнуть что-либо сделать сему подобное.[170]
31. Щедрость монарха в награждении заслуг
Великий Государь, имея дар проницать характеры людей, увидев полка своего Преображенского солдата, стоявшего на часах, посмотрел несколько минут ему в глаза, полюбил его и взял к себе в ординарцы. Сей солдат есть Александр Иванович Румянцев, из дворян, однако ж не богатых. Расторопность, верность и честность его приобрели скоро всю к нему доверенность великого государя; он пожаловал его сержантом в тот же полк, и в сем звании употребляем был от его величества во многие важные посылки, которые все исполнял он к удовольствию монарха. По заслужении же им достоинства капитана гвардии, еще важнейшие возлагались на него комиссии, в числе каковых было и сыскание бежавшего и скрывавшегося царевича. А по мере сей доверенности умножалась к нему и благосклонность монаршая; и он с такою всегда свободою говаривал с его величеством, какую только рождает непорочность сердца и служения; он жаловался иногда Государю на свои недостатки, но всегда получал на то ответ: подожди! По крайней мере изъясните мне, – сказал наконец Румянцев его величеству, что же за причина, что, удостоивая меня всей вашей доверенности, заставляете меня в то же время претерпевать, и в самом нужном недостатке. – Надобно научиться терпению, – ответствовал монарх, – я уже тебе не однажды сказывал: подожди! и теперь то же говорю: подожди! пока рука моя развернется, а тогда посыплется на тебя всякое обилие.
Но как между тем все большие господа видели к нему монаршее благорасположение, и не сомневались, чтобы он со временем не был и одним из его любимцев, то по сему один из них и предложил… ему в невесты дочь свою с тысячью душ приданого. В том положении, в каком был тогда господин Румянцев, казалось ему предложение сие столь великим, сколь и неожиданным счастием. Он принял оное с изъявлением признательнейшей благодарности. Условились и назначен день бала и сговора, если только будет на то соизволение его величества.
Восхищенный таковым счастием Г. Румянцев приходит к Монарху, и пав ему в ноги, открывает все то, и молит дать на оное соизволение свое. Монарх подняв его спрашивает, видел ли он невесту, и хороша ль она? Не видал, но слышу, что она не дурна и не глупа. – Слушай Румянцев! – сказал Государь, – балу быть я дозволю, а от сговору удержись; я сам буду на бале и посмотрю невесту; и буде она достойна тебя, то не буду препятствовать твоему счастью.
В назначенный вечер бала съехались к отцу невесты все родственники, прилетел и жених; и, ожидав Монарха часу до десятого, заключили, что его величество, занявшись каким важным делом, не будет уже; и бал открылся. Монарх однако при начале бала приезжал тайно в санках, и поскольку двери в залу были отворены то он замешавшись между людьми, увидел невесту; и сказал про себя, но так, что это слышали и другие, в дверях стоявшие: «Ничему не бывать!» И уехал. Хозяин и жених узнают о сем и приходят в крайнее беспокойство. На другой день Г. Румянцев с весьма печальным видом предстает пред монархом, и его величество, лишь только увидел его, сказал: нет, брат, невеста тебе не пара, и свадьбе не бывать. Но не беспокойся, я твой сват; положись на меня, я высватаю тебе гораздо лучшую. А чтоб сего в даль не откладывать, то приходи ввечеру, и мы с тобою поедем туда, где ты увидишь, правду ли я говорю: итак монарх приехал с ним к графу Матвееву и сказал хозяину: у тебя есть невеста, а я привез ей жениха. Такая нечаянность крайне смутила отца, и тем более, что жених показался ему недостойным дочери его, яко не из родословных бояр; монарх тотчас проникнув в мысль его, сказал: «Ты знаешь, что я его люблю, и что в моей власти сравнять его с самыми знатнейшими. Нечего было делать, как согласиться на желание такого свата, И дочь его, Марья Андреевна, тогда же была объявлена невестою Г. Румянцова; в присутствии монарха ударили по рукам; и вскоре за сим последовала и свадьба.
Молодой столь счастливо сочетавшись, не скорбел уже больше о том, что никакой не получал от Монарха награды. Чрез краткое однако ж время, великий государь был на бале у князя Меншикова, на которой приглашены были и молодые сии; и в самое то время, когда молодая танцевала, его величество, написав записку, свернул и велел её отдать Румянцову, а сей получив ее, положил в карман не читая; ибо не думал, чтоб она заключала в себе такую важность, которая бы не терпела времени. Великий государь видя, что его не благодарят, приказал своему адъютанту спросить у Румянцова, прочел ли он записку? Можно себе представить радость, которую он должен был ощутить, увидев сверх чаяния, что он пожалован знатным чином и большими волостями крестьян. Он находит свою супругу танцующую и не ожидая окончания танца, берет ее за руку, выводит на круг, объявляет ей милость сию; приходят оба к Государю, повергаются к ногам его, и изъявляют со слезами благодарность свою; тогда великий государь сказал молодому: Я ведь тебе говорил, чтобы ты подождал, пока развернётся рука моя; теперь она развернулась.[171]
Впрочем и заслуги сего мужа отечеству были велики, он произвел такую отрасль, каков есть герой нашего века граф Петр Александрович Задунайский[172], и это делает его в Истории бессмертным.
32. Монарх разъежает ночью по Москве, видит большой свет в доме одного секретаря, заезжает в оный; увещание его хозяину дома сего
В предыдущем томе видели мы, что великий государь, по совершении путешествия своего в декабре 1709 года въехал в Москву с триумфом. По окончании праздников сих в январе наступившего года, по обыкновению своему разъезжал он редко ночью по улицам Московским в санках с одним только денщиком своим. Намерение таковых разъездов его состояло в том, чтоб смотреть за стражею и тишиною города. В одну из сих поездок, был с ним денщик его Полозов; в первом часу по полуночи, монарх усмотря в одном доме великой свет, останавливается, посылает того денщика проведать, кому принадлежит дом тот. Сей, возратясь тот же час, доносит, что оный принадлежит одному секретарю. «Врешь, – сказал Государь, – поди удостоверься подлиннее»; – денщик, возвратясь, подтвердил прежнее, и что Секретарь сей есть Поместного Приказа, у которого ныне были крестины сыну его, и он пирует с гостями.
Монарх въезжает без шуму на двор, входит в покои, и найдя множество пирующих гостей, сказал: «Бог в помочь, Господа!» Можно себе представить, в какое замешательство придти должны были гости, особенно же хозяин; однако великий государь ласковым обращением своим успокаивает всех, и говорит хозяину: «Мне показался необыкновенным свет в доме вашем, и я из любопытства заехал к вам; узнал на крыльце, что у вас крестины новородившемуся сыну вашему, и причиною света такого крестинный пир; – так поздравляю тебя с сыном! Как же его зовут? – примолвил Государь. – Какова родильница? И можно ли мне видеть ее?» Потом в предшествии хозяина входит в спальню к родительнице, поздравляет и ее с сыном, целуется с нею и кладет на зубок рубль. Хозяин подносит Его Величеству сладкой водки; Монарх, прикушав оную, спросил, нет ли анисовой? – Есть, Всемилостивейший Государь, ответствует хозяин; переменена рюмка, и Монарх выпив до половины оной, обозрел все убранство спальни и комнат и наконец пожелав всем веселиться, уезжает.
Поутру рано посылает караульного своего офицера в дом секретаря сего; велит его взять: «Но не потревожь, – примолвил монарх, – родильницы, и для того дождись у ворот выходу его, и взяв, привези в Преображенск». Сие было исполнено; и секретарь был уже в помянутом Приказе, Великий Государь, поблагодарив его за вчерашнее угощение, спрашивает: из дворян ли он? и имеет или у себя поместье? а буде имеет, сколько получает с оного доходу? Трепещущий Секретарь ответствует, что он не из Дворян, а подъяческий сын, и что поместья и крестьян не имеет. Богату ли взял ты за себя жену?» – вопрошает Государь. «Не богату», – ответствует он. «Из каких же доходов нажил ты такой дом, и такие задаешь пиры?» Секретарь падает на колени, доносит: «Все, что ни имею, всемилостивейший государь, нажито мною от подарков помещиков, имеющих в приказе тяжебныя дела; и сколько мог упомнить объявляет именно, сколько кто из них ему дал деньгами и припасами. Сие чистосердечное признание приемлет Государь милостиво. «Я вижу, сказал ему, что ты не плут, и за признание твое Бог тебя простит; но с тем однако ж, что буде ты из посяжки какой что возмешь, и будешь дела волочить наровя знатному, то поступлено будет с тобою как с преступником. Обрадованный Секретарь толикою милостью, повергся к ногам Государя, клянется, что он и прежде того не делал и делать не будет, и ни с кого уже впредь ничего не возьмет. Из благодарноспии после справедливаго решения дела, по коему ты трудился, говориш ему паки Государь, можешь присылаемые к ипебе запасы взять, но ошнюдь не прежде окончания дела, и не прижимая тяжущихся. И берегись», пригрозя ему пальцем, – все твои поступки не скроются ныне от меня».
Потом Монарх исчислив по получаемому им жалованью и законным доходам, полагая в то число и доброхотно из благодарности от дворян присылаемые ему столовые запасы, назначил, сколько и на что должен он издерживать, и отнюдь не жить пышнее, и таких пиров, какой он видел у него, не делать. «Разсуди, – продолжал государь, – ежели такие расходы будут делать секретари, какие ж уже, в сравнении с ними, делать должны судьи, какие сенаторы и какие сам государь?» Наконец изъяснил ему именно, какое может произойти зло из несоразмерных доходам расходов, и сколь нужно удерживать каждого от такового расточения, и дабы всякой по пословице: по одежки протягивал ножки.
После сего Великий Государь разведал, что Секретарь сей подлинно был человек честный, благодарный и в должности своей исправный.
Такое нравоучение, полагаю, было памятно во всю жизнь сему секретарю и многим, которым он сообщил, без сомнения, оное.[173]
33. Монарх разъезжает по Москве в розвальнях и наказывает озорничество
В другой раз Великий Государь к таковому же ночному разъезду благоволил употребить развальни, имея при себе одного же денщика и кучера, которому между прочим приказано было ехать чрез Воскресенские вороша. Пред прибытием же к оным, старинная карета о шести лошадях, в воротах оных, наехав на другие розвальни же, задела за оные и опрокинула; и как опровержением их карета остановилась, то прежде нежели оные подняты и карета могла разъехаться, сидевший в оных вытерпел от форейтора и кучера несколько ударов бичом. В сие-то самое время розвальни государевы прибыли к воротам; кучер и лакей увидев их кричали: «А там, что за чёрт в розвальнях?» Монарх, привстав, ответствовал: «Не ровен чёрт в коробе; и тотчас велел денщику помочь выправить опрокинутые розвальни и узнать кто в них сидел; причину, от чего они опрокинулись; остановить рыдван, и кто в нем едет? Стоило только денщику произнести одно слово, то есть, что сам Государь в тех розвальнях; шум утих, розвальни выпровожены за ворота, и рыдван остановился. Денщик доносит его величеству, что в розвальнях ехал соборный дьякон; что кучер, правивший рыдваном, из одного затворничества опрокинул розвальни, и прибил дьякона; и что карета принадлежит такому-то Боярину, и в ней едет его боярская жена.
Монарх велел денщику дать кучеру и форейтору по нескольку ударов палкою; а боярыне выговорить за потворство их людям, и проч.
Поутру же его величество, того же денщика своего послал к Боярину тому с таковым же выговором и с повелением, при нем, денщике, высечь кучера, форейшора и лакея бывшего при карете; а за побои и за обиду причиненные дьякону, заплатить ему 50 рублей; и что если впредь случится подобное какое-либо от людей его нахальство и озорничество, то за все то ответствовать будет он.
34. Выборной, при питейном сборе, похитил из казенных денег некую сумму, раскаялся, поднес их самому государю, и получил прощение
В сию же бытность его величества в Москве, один из купцов, бывший за несколько пред тем лет выборным при питейных сборах, из выручаемых и казне принадлежавших денег, присвоил себе, или сказать лучше, похитил сумму, состоявшую из нескольких тысяч рублей; но быв столько еще честен, что чувствовал угрызение совести, открыл оное на исповеди отцу своему, духовному. Добродетельный и умный священник сказал ему, что такового рода грехов не имеет он власти разрешать и прощать; а должно загладить грех сей возвращением похищенных им денег казне, коей они принадлежали. Кающийся ответствовал на сие, что он весьма бы охотно и давно сие учинил; но боится гнева Царева, и быть причиною несчастья жены и детей своих. Священник настоял однако же о непременном оного исполнении, буде желает он загладить грех сей, удостоверяя его притом, что, яко Отец Евангельский принял раскаяние заблуждшего сына, тако примет и его раскаяние Государь; и советовал сию сумму поднести самому Монарху, не опасаясь прогневить его тем.
Совестливый купец приемлет совет отца своего духовного: полагает всю сумму золотом на серебряное блюдо; приходит к монарху, поставляет блюдо с деньгами на столик, повергается в ноги к государю и, признаваясь в похищении казны его, молит простить ему преступление, и похищенные им деньги милостиво от него принять.
Великий Государь приказывает ему встать и говорит: «Бог тебя простит, но скажи, при каком случае присвоил ты себе сии казне принадлежащие деньги, и кто тебе присоветовал возвратить оные?» Обрадованный милостью купец, со всею искренностью открывает то и другое.
Великодушный Государь настолько был сим раскаянием и советом священника тронут, что немалую часть из принесенного тогда же пожаловал купцу сему, говоря: «Знаю я, что ты употребить оные на богоугодные дела»; а священника призвав к себе, похвалил его благоразумие и столь добродетельный поступок, пожаловал ему сто червонных и на рясу Китайского атласа.
Во всех деяниях великого сего государя видно, что какое бы кто ни сделал преступление, прощал оное, если только усматривал истинное раскаяние и признание в преступнике; и в таком случае обыкновенное слово его было: «Бог тебя простит»; коль же скоро единожды произнесено было им священное имя Божие, никогда уже не нарушал оного, неисполнением запечатленного, так сказать, сим великим именем данного своего слова.
Анекдот сей доставлен от любимого монархом, Московского купца и шелковой фабрики содержателя, почтенного старца, Ивана Михайловича Полуярославцева.[174]
35. Монаршее попечение о приведении фабрик в лучшее состояние, и великодушный его поступок с одним из фабрикантов
Монарх, любя помянутого почтенного старца Г. Полуярославцева, и желая заведенную им шелковую фабрику видеть в лучшем состоянии, в каждую бытность свою в Москве посещал его, и фабрику его; за многое его благодарил, а иное приказывал переправить, давал тому своеручные чертежи и изустные наставления; садился иногда сам за стан, принимался за челнок, и ткал разные материи, как мастер.
В одну из таковых бытность его величества у сего Г. Полуярославцова, после обеда между прочим спросил у него: имеет ли он у себя хорошее русское пиво? и как действительно таковое у него тогда случилось, то Монарх выкушав стакан оного, сказал: пиво очень хорошо, и я, когда случится мне мимо дому твоего ехать, буду к тебе заезжать. В одно время монарх, после обеда же заехав к нему, спросил хозяина; но его величеству ответствовано, что тотчас его разбудят, ибо после обеда он уснул. Монарх запретил будить его, пошёл в сад его, и велел подать себе кружку пива.
Между тем хозяин проснулся; ему было сказано, что Государь в саду его прогуливается; он негодует на домашних, что его не разбудили; одевается с поспешностью, приходит к его величеству и просит простить его, что не мог принять его величества, как долг подданнаго ему предписывает; но великий государь на сие сказал ему: «Я, друг мой, заезжаю к тебе не с тем, чтоб тебя беспокоить; так за что ж мне на тебя сердиться, когда ты, исправя свои утренние дела, имеешь нужду в отдохновении?
36. Попечительность о том же предмете
Из первых суконных фабрик, в Москве, по изустному повелению его величества заведена была одна Московским купцом Сериковым; и Монарх, доставя ему нужные к оной инструменты, и проч. повелел ему к назначенному сроку сделав пробную половинку сукна, принести оную к себе.
И хотя по новости дела сего, и по малому знанию мастера, первая сия половинка сукна весьма была плоха; однако ж он должен был принести оную к его величеству во дворец. Ему показана была комната, в которой он с половинкою сукна своего должен был дождаться монарха.
Монархиня, старавшаяся всегда угождать великому супругу своему подражанием, сколько могла, деяниям его, знала купца Дубровского; и в то же время, когда приказано было Серикову завести ту фабрику, просила и его завести таковую же у себя, снабдила его всем нужным; и чтобы к тому же самому сроку, к которому было приказано и Серикову сделат на пробу половинку же сукна, и как возможно получше и подобротнее Сериковой, во что бы, впрочем, оная ни стала. Сие желание монархини Г. Дубровский исполнил в совершенстве и также, сверх чаяния Серикова, явился также с своею половинкою в тот же самой покой, и положив оную на другой столик, ожидал подобно же прибытия монарха. Сериков, не зная ни Дубровскаго, ни того, чтобы была им заведена фабрика, подойдя к половинке сукна, пощупал, и увидев оное несравненно лучшим, нежели его, приведен был в крайний страх от ожидаемого монаршаго гнева на него, которого он мнил себя по справедливости заслуживающим; в ту самую минуту отворились двери, и государь с монархинею вошли. Его величество был только в канифасной фуфайке, с костяными пуговками, и пожаловав ожидавших его к руке, подошел сперва к половинке Сериковой, пощупал сукно; а в то же время её величество сказала государю: посмотрите, батюшка, каково вам покажется сукно моего-то фабриканта? Монарх не говоря ни слова, подошел и к сей половинке, и пощупав также сукно, сказал: «Дубровский! из какой шерсти делал ты сукно свое?» Дубровский не мог не признаться, что делано оно из одной пуши; «А ты, Сериков, из какой?» – спросил у сего последнего государь. «Из обыкновенной стригушки», – отвечал он трепещущим голосом. После сих ответов монарх обратясь к государыне сказал: что ж ты хвастаешь своим-то сукном? оно ни куда не годится; и ты Дубровской, вперед не выщипывай пуши одной, ты перепортишь у меня всю шерсть; а старайся из стригушки сделать получше: ибо мне надобно столько сукна, чтоб одеть всю армию, не выписывая иностранного; а это, – указывая на сукно Серикова, – сказал Государь супруге своей, – чем дурно? Оно сделано из стригушки, какова она ни есть, цветно, плотно и для солдата тепло и прочно. Благодарствую, господин Сериков! Я уверен, что ты постараешься получше сего делать». Толь милостивое ободрение возбудило в Г. Серикове ревностнейшее желание, угодить возлюбленному государю; и с сего времени неусыпное прилагал он попечение о доведении своей фабрики до лучшего состояния.
Впрочем сколь о монарх доволен был и началом еще сих фабрик, о том можем судить из письма его величества к князю Меншикову, писаннаго в последних числах декабря 1706 г. «Сукна делают (точные его слова), и умножается дело сие зело изрядно; плод дает Бог изрядный; и я сделал себе кафтан из него к празднику (Рождества Христова)».
З7. Продолжение о фабриках
Великий хозяин сей, когда ни бывал в Москве, хотя б то было и на краткое время, никогда не оставлял того, чтоб не осмотреть ему самому все фабрики Московские; свидетель сему тот же самый Г. Сериков. Он при всяком случае со слезами рассказывал, что великий государь в каждую бытность свою в Москве, не только заезжал на его фабрику, не только ничего не оставлял не осмотрев, не только давал всегда наставления, как лучше что исправить, что переменить, что вновь сделать; но и учил сам ткачей, садясь за станы, и ткавши объяснял все подробности и приемы, нужные в искусстве тканья.
В одно из таковых посещений Сериковой Фабрики, осматривая по обыкновению своему все работы в оной, сделанные сукна, материалы, припасы, и проч. ходя сам по кладовым и амбарам, и повелевая каждый из них отпирать; и таким образом, в одном амбаре усмотрев Государь не малое число половинок каразеи[175], спросил: «Для чего столь много лежит у него оной?» Сериков отвечал на сие, что велено было ему указом из Адмиралтейства, сделать видимое здесь количество каразеи на мундиры матросов; но после, продолжал Сериков, сие отменено, почему вся она и осталась на руках моих. «Так для чего же ты ее не продаешь?» – спросил Монарх. – Не покупают, всемилостивейший государь, ибо никому она не надобна, а для подкладки солдатских мундиров обязались делать другие фабрикаты, назвав их поименно. «Так ведь тебе убыток!» «Что ж делать, надежда-государь!» – «Почем стоит тебе аршин?» – По 28 копеек! Доволен ли ты будешь барышом по гривне на рубль? – «Я бы рад был, отвечал Сериков, сбыть ее с рук и без барыша». – «Без барыша-то, брат, не много наторгуешь», – заключил Государь; и потом обратясь к Меншикову, сказал: «Данилыч, если б завтра же всю эту каразею принять и разделить ее по госпиталям; она очень годится для больных на одеяла».
Сие было в точности исполнено; и Сериков, с прибылью по гривне на рубль, сбыв ее с рук, чрез несколько дней получил и деньги.
Его величество прилагал неусыпное расширение о заведении в Малороссии лучших иностранных пород овец, дабы можно было со временем обойтись Российским фабрикам без выписки иностранной шерсти и много уже успел в этом. Множество их разведено и роздано фабрикантам с обязательством, чтоб не только оные у них не перевелись, но и умножались бы время от времени; однако же по кончине его величества сие полезное заведение разрушилось.[176]
38. Монарший гнев на браковщика голландца за пристрастной его брак пеньки, и высылка его за границу
По заведении в Санкт-Петербурге Адмиралтейства, поставка нужного для оного количества пеньки возлагалась на города, ею торговавшие; часть расположенная на город Калугу привезена была в Адмиралтейство купцом того города Алферовым.
Браковщик Адмиралтейский, из Голландии, выписанный и в службу Государеву принятой, заметив смиренность и робость купца сего, вздумал что-нибудь сорвать с него; и на сей конец забраковал пеньку им привезенную, угрожая ему еще и гневом государевым. Устрашенный сим купец, просит его сделать милость, не доносить о сем государю, обещая служить ему; но в самое сие время монарх входит в амбар, где брак сей происходил. Бедный поставщик трепещет; Государь, узнает всё произошедшее, рассматривает сам пеньку; и брав многие оной горсти между колен, встряхивает и разнимает их по мастерски; видя ж ее первой доброты, прогневался на пристрастного браковщика, говоря ему: «Бездельник! у нас нет такого хорошего и шелку, какова сия пенька». Потом повелел всю сию пеньку принять, а браковщика выгнать из службы и выслать за границу.
Могло ли же что-нибудь подобное укрыться от прозорливости сего великого государя?[177]
39. Отеческое попечение монарха. о переведенных’ нл житье вь Санкт-Петеубург всякого звания людях.
Что первоначальные жители Санкт-Петербуга были переселены из разных городов всякого звания, сие известно уже всякому; но какое великий государь прилагал о них попечение: тому послужит довольным доказательством и один следующий анекдот.
В одной мещанской фамилии, переселенной из Серпухова, по прозванию Ямщиковой, занемог старший сын сухоткою. Великий государь в начале болезни узнает о сем, и присылает к больному своего лекаря; а дабы по старинным предрассудкам не пренебрегали его предписаний; через несколько дней сам посещаешь больного, приказываешь ему и старику отцу его, чтобы они в точности исполняли все приказы лекарские; и что сам он за ними того надзирать будет. В самом деле, сей отец подданных, когда ни выезжал для осмотру работ, заезжал и к сему больному, что благоволил продолжать до самого выздоровления сего Ямщикова. В один из таковых приездов, Монарх увидел старика, отца того семейства, метущего двор. Странно сие показалось его величеству, он говорит ему, что такового рода работа ему, яко начальнику фамилии и человеку старому, не прилична: «Уж не принуждают ли тебя дети твои к таковым работам?» – спросил его наконец Монарх. «Нет, надежа-государь! ответствовал старик, они ещё и отводят меня от работы; но я не привык быть праздным, и пока силы есть, тружусь; а сия работа по мне». Монарх похвалил его за сие; однако ж войдя в избу спрашивает детей его, а паче старшего: не заставляют ли они работать старика отца своего? Но все подтвердили справедливость слов отцовских. «Рад я, – сказал на сие государь, – что ошибся в моем заключении: но если бы, – продолжал Государь, – уведал я, что нет от вас должного почтения отцу, то б ощутили вы весь гнев мой; ибо не почитающие давших им жизнь, суть самые неблагодарнейшие твари; а неблагодарность из всех пороков есть наигнуснейший.
Вь продолжение сказанных посещений, великий государь, заставая иногда семью сию за обедом, обыкновенно говаривал, «хлеб да соль»; а однажды благоволил с ними и отобедать. Достоверность сего происшествия не сомнительна; она с восхищением воспоминается потомками сих Ямщиковых, из которых правнук помянутого старика по матери, С.-Петербургский купец Иван Вонифатьев, в 1789 году жил еще в Петербурге.
40. Монарх пирует с плотницкими
Из показанных переселенцев целая слобода плотников поселена была на Охте. Великий государь построил в оной церковь во имя Св. Иосифа Древодела[178]. По освящении оной, на котором сам он присутствовал, дал знатный стол плотникам, и за оным пировал с ними равно как старший из них, без наималейших чинов и вида величества; по окончании стола дав повеление угощать их всем, что к веселью их потребно, и пожелав им столь же весело препроводить остаток дня, поехал, оставив их в несказанном удовольствии.[179]
41. Хозяйственный его за всем присмотр
Из числа таковых же переведенцев был пивовар, по прозванию Лапшин. Великий государь по всегдашнему своему обыкновению разъезжая по работам, заезжал и на пивоварню сего Лапшина; и увидя однажды из устья печного выбивающийся не малый огонь, сказал ему: «Лапшин, вижу я, что ты и не думал о сбережении дров; и (указывая на пламя), смотри, сколько у тебя попусшу пропадает дров; ты видишь только под носом, что около Петербурга ныне лесу много, и дрова дешевы; а не рассуждаешь, что без бережи и самые большие леса истребиться могут в краткое время; и так должно тебе переделать печь и сделать оную так, чтоб траты таковой дров отнюдь не было». Потом потребовал бумаги, начертил ему план сей печи; и объяснив ему оный, сказал наконец: «Когда переделаешь печь, то я приеду и посмотрю, нет ли какой еще ошибки?» Но видно, что великий государь, или недоволен быль сею печью, или пивоварами своими, которых предрассудки были почти непобедимы. Сие заключишь можно из того, что великий хозяин сей выписал из Голландии пивоваров, и на Выборгской стороне построил каменные на голландский манер пивоварни, которые нередко посещая, советовался всегда с пивоварами теми о возможнейшем уменьшении дров в варении пива.[180]
Из Деяний его величества видно, насколько он во всю свою жизнь занимался сбережением лесов во всем пространстве империи своей, и сколь много в том преуспел.
42. Монарх, едучи на обед к князю Меншикову, заезжает к матросу, и по просьбе его у него кушает
Князь Меншиков часто угощал монарха обеденными и вечерними столами. В одно время звал он их величеств к обеденному столу, к которому также приглашены были им все иностранные Министры и многие знатные господа. Монарх, дав слово быть к нему, поехал прежде на осмотр Адмиралтейских работ (между же тем её величество и все гости прибыли к Меншикову).
Великий Государь, осмотрев работы и учредив все нужное, и сам поехал к нему же в обыкновенном почти летнем экипаже своем, то есть в одноколке. Матрос, ожидавший Монарха на дороге, упал перед одноколкою на колени; Государь остановился и спросил: чего, он хочет? Бог даровал мне сына, а тебе, Государь, матроса, ответствовал сей; удостой посетить его. Государь спросил, далеко ли он живет? – Близко. Хорошо, сказал Монарх; и так, в предшествии матроса, великий государь поехал за ним, и вошел в хижину его. Родильница поднесла его величеству на деревянной тарелке чарку вина; Монарх, поздравя ее с сыном, выкушал, и положил на тарелку два рубля. Стол у хозяина был уже накрыт, на нем стоял пирог с морковью и яйцами. Монарх, отломив кусок пирога, закушал. А между тем хозяин, поставив на стол горячие щи, сказал: «Хотя бы отведай батюшка, матросских-то щей»; и сего довольно было к убеждению его величества. Он отведал щей довольно их покушал. Потом выпил поднесенный ему стакан пива; пожелал хозяевам доброго здоровья, поехал, и прибыв к Князю уже в третьем часу, просил у гостей извинения, что заставил их так долго дожидаться; «ибо Бог даровал мне нового матроса, и я не мог отказать отцу его, чтоб к нему не заехать и не отведать его щей.[181]
43. Князь Яков Федоров избавляется из шведского плена решимостью, его достойною, и приводит в Ревель шведский фрегат
Известно, что сей знаменитый муж, вследствие учиненного от Короля Шведского под Нарвою договора, задержан был с прочими генералами в плену, и отведен в Стокгольм. Поскольку Карл XII никогда не хотел согласиться на размен пленных, то он с прочими и содержался как пленник, до 1711 года. Сей достойный россиянин, в том же году, освободился из плена следующим образом.
Правительство шведское рассудило часть пленных россиян, содержавшихся в Стокгольме, перевезти морем в Готтенбург, в числе их был и князь сей. А так как на фрегате том находилось россиян больше, нежели шведов: то сего и довольно было, чтобы вложить ему мысль, овладеть фрегатом и уехать на нем в Россию. Он сообщает намерение сие сотоварищам своим; и они охотно соглашаются следовать во всем мужеству и примеру его? Князь определяет на исполнение предприятия своего вечер субботы, то есть, когда в вечернюю службу запоют Всемирную славу, и допоют до сих слов: «дерзайте, дерзайте люди Божии», вмиг броситься всем им на Шведов, обезоружить их, и овладеть фрегатом. Все сие исполнено в точности; они как львы при последнем слове бросились на не воображавших, того Шведов, обезоружили их, и противящихся одних покололи, других потолкали в море, третьих повязали и заключили под палубу; оставили свободным одного только шкипера, и Князь, приставив к груди его шпагу, сказал: «Ежели хочешь быть жив, то вези нас к Кроншлоту или к Ревелю; но берегись изменить!» Не осталось ему иного, как или умереть, или повиноваться; он избирает последнее, приводит фрегат в Ревель и входит в гавань с пушечною пальбою. Сколь героический таковый поступок приятен был Монарху, то может удобно представить себе читатель: его величество, быв тогда в Петербурге, в письме своем к князю Меньшикову называет освобождение его из плена чудесным. Коль же скоро князь прибыл к монарху, то его величество обнял его, и не однократно целуя, выхвалял неустрашимую его решимость. Слезы радости, пролитые князем при сем свидании, прослезили самого монарха и всех бывших при том. Скоро по сем великий государь объявил его сенатором и сверх того поручил ему комиссариат.[182]
Великие достоинства сего знаменитого князя увидим в впоследствии.
44. Героической поступок одного россиянина, содержавшегося в Стокгольмской темнице в оковах и признательность к оному великого государя
Предупомянутое происшествие настолько огорчило шведское правительство, что все почти пленные россияне, оставшиеся в Стокгольме, были закованы, и содержались в разных темницах с великою суровостью, яко злодеи. В числе сих пленных находился Новогородский купец Иголкин, которой, еще до Шведской войны, торговал в Швеции и научился языку их. И как известно, что Карл XII начал войну с Россиею тем, что всех Россиян, бывших тогда в Швеции; какого бы ни были они звания, повелел задержать в плену; и так сей Иголкин с 1700 году содержался в неволе сей; а по уходе князя Долгорукого, как уже сказано, все россияне были окованы к разведены по разным тюрьмам.
Иголкин содержался в одной из таких до возвращения Карла ХІІ из Турции и до начавшихся через барона Герца мирных переговоров. В сие-то время сей достойный россиянин, услышав от двух на карауле в темнице той стоявших солдат, говоривших между собою обидные и ругательные слова российскому государю, не мог сего вытерпеть; он увешивал их, чтоб они унялись и не дерзали ругать великого государя, которой есть помазанник Божий. «И почему знаем мы, за что они с королем вашим воюют?» – Но солдаты, с ругательством приняв его увещание, продолжали дерзкий свой разговор. Иголкин призывает унтер-офицера, жалуется ему на часовых, и просит унять и наказать их, яко ругателей великого государя: но и сей унтер-офицер, презрев слова его, смеялся только его жалобе.
Что же сей россиянин предприемлет? Он решился сам доставить себе над солдатами управу; он был роста высокого, и сложения крепкого, молча, и как бы без намерения подошел к ним, бросился на них как исступленный, вырывает у одного ружье, и штыком закалывает сперва вооруженного, а потом и обезоруженного; и исполнив героическое сие действие, ожидает спокойно своего жребия. Караульный офицер с командою вбегают в темницу, схватывают героя, ни мало уже не противящегося; сковывают страшными цепями, и о происшедшем доносят высшему начальству. На вопрос, как он осмелился убить солдат, герой отвечает с неустрашимостью: «Я, как верный подданный моего государя, обязан я законом Божиим, гражданским и присягою, пролить за честь его последнюю каплю крови моей; слыша же священное имя его поносимое, увещевал их уняться; они презрели оное; я призвал унтер-офицера, жаловался ему, но и сей вместо удовольствия смеялся только надо мною; они того еще более стали они поносить великую особу помазанника божия. Что осталось мне делать? Я должен был или отомстить ругателям смертью. или пролить свою кровь. Но правосудный Бог помог мне наказать дерзких ругателей; теперь участь моя в ваших руках, делайте что вам угодно; по исполнении долга моего, я готов безбоязненно принять смерть за честь моего Государя».
Сия столь чрезвычайная речь сделала судей безгласными; они, повелев заключить его, не смели вынести никакого приговора, не донеся с подробностями о том королю своему. Карл XII, почитая и в неприятелях своих великий дух, был поражен прочтенным, вскричал: «В столь грубом народе столь великий человек!» Он повелел его привести к себе. И как уже происходили между ним и российским государем тайные переговоры о мире; и он видел себя принужденным искать дружбы у великого своего соперника: то и решился отослать Г. Иголкина к Государю его, не сомневаясь, что оный принят будет за великий подарок, описав притом с подробностью о геройском его поступке, поздравляя его величество с таким подданным, каких у него или нет, или очень мало.
Сей сединами украшенный достойный подданный был представлен Монарху; Великий Государь не мог прочесть помянутаго о нем описания не прослезяся; и потом обратясь к предстоящим, сказал:,Вот, сказал он, образец верности!» подошел к нему, обнял его с горячностью, поцеловал в голову, и признался, что столь отличная верность его к нему достойна соразмерной награды, проси у меня друг мой, что тебе угодно, я все тебе обещаю.
Тронутый такою милостию Г. Иголкин, проливая радостные слезы, сказал Монарху: у меня надежда Государь, по милости Божией и твоей столько еще осталось в Новгороде доходу, что могу прожить оным остатки дней моих без нужды. И потому мне нечего больше желать, как только носить на себе твою монаршую милость.
Но Государь отвечал на это: «Нет! Я не буду покоен, ежели не награжу тебя; и так воля моя есть непременная, чтоб объявил ты мне, что тебе надобно». «– Когда тебе сие непременно угодно, – сказал старик, – то повелите находящийся близ дому моего в Новгороде кабак отдать мне». Монарх на сие ответствовал улыбнувшись: «Ежели бы ты попросил у меня и весь Новгород, не мог бы я отказать тебе».
Сверх того Г. Иголкин, в прибавок к кабаку, получил от монарха за терпение и ревность его, как изъяснился монарх, довольно знатную сумму денег, с которыми и отпущен при указе в Новгород.
С сего времени великий государь называл его «дедушкою» и никогда не проезжал Новгорода, не посетив его. В одно из таковых посещений монарх, полюбил внука его, молодца лет двадцати, сказал ему: «Дедушка! отдай мне внука своего, я запишу его в мой полк и месяца чрез три сделаю офицером, и постараюсь о его счастии». Но дедушка сей отвечал: «Нет, государь, не могу с ним при старости разлучится; у меня только и радости, что он, да и делами моими без него управлять некому. На повторительные же убеждения монаршие старик сказал: «У тебя Государь, и кроме того, чтобы помнить о внуке моем, есть бесчисленное множество дел и забот, а потому легко станется, что ты про него и забудешь». «Нет дедушка, – перебил речь его монарх, – я никогда не забываю заслуг». Словом: Г. Иголкин принужден был напоследок исполнить волю своего государя. Его величество, взяв с собою его внука, записал его в Преображенский свой полк в солдаты; но частые его отлучки, крайние заботы обо всем, а паче о начавшихся мирных с Карлом XII переговорах, по которым он большею частью находился в Лифляндии, близ Конгресса, были причиною того, что в самом деле забыт был сей внук; прошло три месяца, прошло уже и пять, а он оставался все еще солдатом. Огорченный сим дед его писал ко внуку, чтоб он с дозволения командира своего, или хотя и без дозволения, но приехал бы к нему непременно; что он и исполнил.
Г. Иголкин, узнав, что монарх прибыл в С. Петербург, приехал туда и сам со внуком; он написал челобитную в Сенат, на полковника Преображенскаго полку Петра Алексеевича, и прописав в оной все происходившее, жаловался горестно на неустойку его и проч. Он челобитную сию в присутствии в Сенате государя подает; но ее не принимают, объявляя, что сей полковник есть сам государь; а государь не подсудимым нигде и проч. Старик поднимает вопль, жалуется на свою обиду; а так как здание Сената состояло тогда в низеньких мазанках, то произошедший от вопля того шум дошел, как желал он, до ушей государя; и его величество спросил о причине оного? на что секретарь ответствовал: какой-то безумный старик просит с воплем принять от него челобитную на полковника Преображенского полка; и хотя-де ему толкуют что полковник сей сам Государь, на которого не можно ни где принять челобитной, но он-де кажется непонимающим сего: и неотступно просит о принятии её. «Ах! – сказал Государь, – он не безумен; я знаю, кто он, и я виноват пред ним; примите у него челобитную, введите его суда и помирите меня с ним.» Принятая челобитная было прочтена; и потом введен был и сам старик; он, войдя, поклонился всем низко, а на Монарха и не смотрит. Тогда князь Яков Федоровичь Долгоруков, знавший его в полону, зачал говоришь первый: «Старинушка! Государь признается, что виноват пред тобою, помирися с ним». Но он, проливая слезы, ответствует:
«Какая мне польза в признании его, когда внук-то мой и по сию пору еще солдатом?» Встает сам Монарх подходит к нему и с чувствительно говорит: «Дедушка! я виноват, забыл обещание мое; но как должно было внуку твоему быть уже два месяца прапорщиком, то ныне за вину мою жалую его подпоручиком; – помиримся!»
Старик, проливая от радости, не от печали, слезы, говорит монарху: «Когда так, государь, то я не истец, Бог тебя простит». Монарх обнял его, поцеловал и посадя с собою в одноколку, привез его, к государыне, рассказал ей все произошедшее. Монархиня оправдала просителя и похвалила признательность великого супруга своего. Их Величества удостоили его посадить за стол свой;. внук его был пожалован и отпущен с дедушкою в Новгород, на такое время, сколько он захочет продержать его при себе.[183]
45. Признательность монаршая и снисхождение его на дерзновенной поступок Г. Головина
В продолжение войны со Швецией, одно из главнейших попечений Монарха было об обеспечении армии провиантом. Когда же, по разбитии Карла XII под Полтавою, театр военных действий из Малороссии был перенесен в Лифляндию; откуда происходили оправления флотов в разные места, в том числе и в самую Швецию: то и настала нужда доставлять в армию и на флот провиант в С.-Петербург; но доставление в оный было тогда весьма еще затруднительно.
А поскольку в 1710 году понадобилось оного большее пред прежним количество: того ради Монарх по прибытии своем из Москвы в С. Петербург, и повелел князю Меншикову предложить, будто бы от себя, господам сенаторам, составлявшим часть сената, о собрании и доставлении в сию новостроящуюся столицу свою, к маю или июню не достающего не малого числа хлеба; а я-де, примолвил государь, и сам к вам буду.
Князь предложил господам сенаторам: Поскольку его величеству потребно еще знатное количество хлеба, для удовольствования оным армии, а более флота к его отправлению в море; и как-де Государь к такому скорому времени недоумевает, откуда бы хлеба взять, то и находится в крайнем сем беспокойстве, и вы, продолжает князь, сделаете великую угодность монарху отысканием удобнейшего средства к доставлению потребного количества хлеба. Господа Сенаторы, по нескольких рассуждениях, не могли сыскать более удобного средства, как собрать требуемое количество хлеба с крестьян Новгородской, яко ближайшей, губернии, расположена на душу, по чему придет.
Меншиков, желая угодить Государю, постарался к приезду его заготовить о сем определение, которое и в самом деле было изготовлено и сенаторами подписано, кроме Ивана Михайловича Головина, не бывшего на то время в собрании сенаторов за случившимися ему нуждами по Адмиралтейству.
Надобно знать, что сей г-н Головин прикомандрован был Монархом на время присутствовать в Сенате.
По подписании помянутого определения прибыл монарх. Сенаторы донесли его величеству, что они известясь чрез князя Меншикова о нужде, какую его величество имеет в хлебе, определили собрать, оной, по краткости времени, с крестьян Новгородской губернии ибо-де из дальних губерний ни собрать, ни привезти оного в Петербург к объявленному времени не можно. Определение сие было прочтено, и Монарх по нужде был оным доволен. Но, как сказано, не было тогда в собрании г-на Головина, то его величество и повелел послать за ним, по прибытии которого предложено было ему представлено определение оное. Но сей достопочтенный сын отечества, приказав Секретарю читать оное, при каждой почти строчке, качая головою, говорил: «Куда какие умные головы! слышь ти», (сие было присловие его) а по прочтении взял определение и не говоря ни слова, разодрал оное пополам, и стал писать на белом листе, ворча нечто про себя.
Великий Государь, с крайнею досадою за дерзость сию вскочив с кресел, подбежал к нему, как казалось, с намерением ударить его; но присутствие духа остановило его за креслами Головина. Монарх полюбопытствовал посмотреть, что он пишет; а тот, не примечая будто бы ничего, продолжал писать; Государь, читая из-за него писанное им, дождался окончания. Можно себе представить, сколь было приятно ему, когда прочел он все написанное Головиным; оно содержало следующее: «Стыдно и грешно сенаторам возлагать на отягощенный и без того народ новое бремя, когда сами они без большого отягощения принять могут оное на себя: и для того настоящую нужду в провианте наполняют они из собственного своего запасного хлеба, которой есть у них в Петербурге и в деревнях их; вследствие сего Иван Головин приемлет на себя поставить десять тысяч четвертей.» Написав сие, не обращая на Государя глаз своих, подал он лист сей сотоварищам своим, сказав: «Слышь ти, вот какое надо определение! Подписывайте ж сколько кто сможет; а на нас смотря подпишут и все знатные по мере своей». Устыженные сим товарищи его и Меншиков, подписали каждой по стольку ж, а последний втрое, чему потом. подражали и все знатные.
Когда же Великий Государь благодарил за усердие Г. Головина, то сей на оное ответствовал: не за что Государь благодарить; мы должны тебе все по возможности помогать; и ты, чаю, по исправе велишь взятое от нас число всем нам возвратить со временем.[184]
Поделиться книгой: