Помоги проекту - поделись книгой:
При Дворе невестки его, супруги царя Ивана Алексеевича, царицы Параскевы Феодоровны; не только терпимы были юродивые, ханжи, пустосвшы и всякие уроды, но и почитаемы еще были за святых, а некоторые из них и за имеющих дар пророчества. У многих из них целовали руки, и воздавали честь, приличествующую истинным угодникам Божьим. Из числа последних в особом уважении и почитании находился один шалун-юродивый, который был из подъячих; по имени Архип Тимофеевич. Молодой государь явно негодовал на сие, презирал сих притворных тунеядцев, осмеивал и укорял почитающих их за святых. Будучи еще шестнадцати лет, обыкновенно называл двор помянутой невестки своей госпиталем уродов, ханжей, шалунов и лицемеров, которые, когда его величество посещал сию царицу, не смели и являться на глаза его.[149]
9. Проницательность государя
В бытность монарха в первый раз в чужих краях, приехал в Москву один обманщик монах Грек, и объявил, что привез с собою неоценимое сокровище, а именно часть срачицы Пресвятой Богородицы. Он представлен был царице Евдокии Феодоровне, рассказал ей составленную им повесть, откуда каким образом и через какие руки дошла до него сия срачица; скольких стоило ему трудов и иждивения приобретение оной; и что он единым движим усердием, дабы сия святыня не осталась в областях неверных, и не могла бы поругаема и осмеяна быть и со всем погибнуть, привез ее в Россию, яко в государство благочестием и верою святою сияющее. Довольно было и сей басни, с лицемерною святостью произнесенной, для уверения царицы и двора её. Однако же монах, дабы совершеннейшее словам своим доставить доверие, требовал, чтобы принесены были горящие угли, на кои бы мог он возложить сию святую срачицу, веря, несомненно, что огонь её не коснется. Царица пригласила патриарха и нескольких из знатнейших особь духовных; при них срачица была положена на горящие уголья, объята пламенем, и раскалилась как железо, но изъятая и остуженная явилась невредима и убеленная аки снег. Все ужасом и удивлением объемлются, удостоверяются в словах монаха, лобызают оную со благоговением; яко истинную Богородицыну срачицу, полагают ее в богатый ковчег и вносят с церемониею и пением в церковь. Обманщик награждается щедро сверх его чаяния, и уезжает из государства,
Вскоре после сего приезжает Монарх, доносят ему обо всем том с подробностями, и поздравляют его с сим новым сокровищем духовным, молодой Государь, не видав ее еще, предузнает уже обман приказывает ее принести к себе, и доказывает., что все они обмануты мошенником; что лоскут тот не иное что, как из амианта[150], или несгораемого каменного льна выткан; спрашивает, где тот монах, но он, как сказано, уже убрался с деньгами и подарками за границу.[151]
10. Доказательство прозорливости и чрезвычайной памяти его
Великий государь, в пути своем из Москвы в Петербург, в Воскресный день заехал в Иверский монастырь, и по отслушании святой литургии снизошел на просьбу Архимандрита, посетил келью его со всею бывшею при нем свитою. Монарх, пристально смотря в лицо Архимандрита того, сказал: лицо твое мне знакомо, и кажется я видел тебя мирянином еще в Москве. Сей ответствовал, что он впервые еще имеет счастье видеть очи его величества; но монарх однако же уверяет, что он конечно его видал, и вызвав его в другую келью, спрашивал наедине, не был ли он в давних летах в Москве: «Скажи правду и не опасайся никакого зла, в чем я даю тебе верное мое слово». Архимандрит, падя к ногам его, просил прощения, что хотел он от его величества скрыть позор свой. «Я давно уже, но не помню года, когда прибыв в Москву, сделался затворником в палатке под папертью церкви Василия Блаженного…» «Так ты-то, – перебил речь его Монарх, – был тот, который выставлял в окно образ Богоматери, яко бы плачущей о грехах человеческих?» «Так, всемилостивейший государь, ответствовал в страхе Архимандрит. Монарх доволен был признанием его, и что не ошибся в физиономии столь давно виденного им человека; войдя с ним опять в гостиную келью, велел он ему рассказать при всех то коварство, каким заставлял он плакать образ, и свое похождение. Должно было повиноваться: «Я, – поникнув очами начал говорить Архимандрит, выменяв образ Знамения Пресвятой Богородицы, на задней стороне оного, против самих глаз сделал две лунки, клал в оны грецкие губки, напитанные водою, и искусно обил ту сторону китайкою, так что обману приметить было невозможно; в значках же глаз проколол булавкою неприметные две скважины, и когда приходили к образу люди, то я обеими руками держа его, большими перстами подавливал те места, под коими лежали губки оные. И из глаз сквозь скважинки те катились водяные капельки. Сим образом, от усердия богомольщиков, набрав нарочитую сумму денег, удалился я с оными в пустыню, в коей сделался строителем и потом произведен был в Игумены, а по некоем времени добился в сей монастырь и в Архимандриты».
По окончании сего чистосердечного признания, вспомнил Монарх, что в малолетстве его, царевну, сестру его, однажды подозвали его с собою помолиться плачущему образу Богоматери, и как-де подозревал он в обмане, то, смотря пристально тогда на лице монаха сего, впечатлел оное в воображении своем столько, что при первом после того с ним свидании так приметным показалось ему оное, что хотя-де он и устарел уже не могло оно не показаться ему знакомым. Великий Государь, рассказав сие, по данному своему слову, оставил его при своем месте; а повелел только образ тот, оставленный сим Архимандритом в пустыне, взять в Синод, дабы не был он, как говорил Монарх, и впредь орудием корыстолюбия монахов и народного обмана и суеверия.[152]
«Век тогдашний, говорит Г. Болтин, «благовременем был пустосвятству, обману и подлогам; ханжи и лицемеры чудесам не верили, но пользу свою обретали; большая часть народа верила и обманщиков обогашала; некоторые видели обман, но говорить не смели, и таковых было не много. Сколько вещей обыкновенных, простых, ничего не значущих, приняты были за святыню, за предмет почтения, уважения! «Ош времени Петра Великаго прекратились таковые чудотворения, перевелись плутовства и плуты, при духовенстве просвещенном».
11. Монарх заблаговременно оповещает народ о будущем солнечном затмении, что оно есть явление натуральное, а не чудесное
И малейшие обстоятельства важны в делах великого человека. Великий Государь, ведая, что суеверие народа приемлет все, чего не разумеет, за чудесное, и извлекает из оного какия-либо несчастные следствия, ведал также и то, что многие в числе оного есть и такие плуты, которые, не веря тому сами, но по интересам своим желая возмутить умы народа, умышленно толкуют то превратно,
Поскольку же Карл XII в первые годы был в великой славе, и успех в войне с ним казался многим сомнителен; наступающее же затмение солнечное, о котором ведал монарх чрез астрономические исчисления ученных, могло вложить в одних несчастное войны той предзнаменование, а другим подать случай к зловредным толкованиям; того ради заблаговременно и писал он ко многим из знатных своих подданных, как-то, к адмиралу Федору Алексеевичу Головину, к князю Ромодановскому, к Нарышкину, к ученейшим из архиереев и проч., дабы они старались разгласить в народе и вразумить его о том будущем солнечном затмении, что оно есть натуральное, а не сверхъестественное, и чтоб потому оное не принято было за какое-либо несчастное предзнаменование.
Так-то Великий Государь старался все предусматривать, и отвращать в народе всякия сомнения и устрашения. Одно из таковых писем помещается здесь подлинником.
«Господин адмирал!
«Будущего месяца в первый день будет великое солнечное затмение; того ради изволь сие поразгласить в наших людях, что оное будет, дабы в чудо не поставили понеже когда люди про то ведают прежде, то не есть уже чудо (Сие было в 1705 году).
Подобную предосторожность учинил Монарх и в 1709 году, в рассуждении ожидаемого незадолго до Полтавской баталии солнечного же затмения; письма его ко многим же о сем доказывают оное. Такие же предосторожности бдительный сей кормчий корабля государственнаго предпринимал и при всяких каких-либо мнимых чудесных явлениях и происшествиях, в какое бы то время ни было, не упуская ни минуты времени, что все доказывает сколь природную остроту его ума и неусыпное за всем смотрение и наблюдение, столько и суеверие черни, удобной к поколебанию самым ничтожным каким приключением, или каким-либо внушением злонамеренных людей.
12. Благоговейное почитание таинств святой евхаристии
Но если великий государь осмеивал суеверие, если открывал обманы изуверов, ханжей и плутов, на прельщение народа и для своего интереса вымышляемые: то столько же, или и более почитал он истинную набожность, и изъявлял оную сам публично. Благоговейное почитание, какое имел он ко Святой Евхаристии, покажет нам следующее, очевидцами оставленное нам изустное предание.
Мы видели в Деяниях его, что деятельнейший монарх, где бы он ни был, ежедневно почти выезжал в какое-либо присутственное место или на работы, на воинския учения, на биржи, в торговые ряды, или для посещения кого; и всякой раз, когда случалось ему встретиться с Святыми дарами, несомыми священником к какому-либо болящему, обыкновенно сходил он со своей одноколки или санок (каковые экипажи по большей части при выездах своих употреблял он), и не только воздавал благоговейное поклонение, но какую бы он ни имел нужду, оставляя оную на тот час, подходил к Священнику, брал онаго под руку, и вел в дом болящего, какого бы тот ни был звания и состояния. Народ, при виде сего, поражался благочестивой набожности Государя, проливал радостные слезы, и сопровождал его; по приобщении же Священником Святыми сими дарами больного, благочестивый Государь подходил к постели его, поздравлял его с соединением со Христом Спасителем, и говорил, что если он принял его с истинною верою, то сей всесильный Спаситель и Искупитель наш исцелит его болезни душевные и телесные; «и я, примолвливал Монарх, не сомневаюсь увидеть тебя в скорости выздоровевшим и при должности и проч. тому подобное.
Таковое великодушнейшее снисхождение Самодержца приводило в радостное, так сказать волнение охладевшую кровь больного, и служило для него целительнейшим бальзамом, который тем большее производил над ним действие, что Монарх присылал к больному, хотя б он был матрос, солдат или самый беднейший из граждан, ежедневно наведываться о состоянии его; и присланный, в таком случае, обыкновенно говаривал, что государь прислал ему здоровье, и проч. Ежели жё кто из них был беден, то сопровождал оное денежною помощью, присылкою к нему своего лекаря и безденежным отпуском лекарств.
Особа и передавшая нам сие, бывшая неоднократным свидетелем такового благочестивого действия и посещения Государева, уверяла меня, что редкий из сих больных не выздоравливал, и везде даже народ верил тому, и обыкновенно говаривали тогда о таком больном, котораго посещал монарх: он не умрет: государь его посещал.[153]
1З. О розыске одного знатнаго боярина, и о приходе в застенок Патриарха с иконою
Мы выше упомянули, что суеверие царицы, его супруги, способствовало заключению её в монастырь; а сей Анекдот покажет нам и другую причину, много тому же способствовавшую.
Родственник сей царицы, Боярин… имел отчину в смежности с деревнями, принадлежавшими Московскому Архангельскому Собору. Крестьяне его, испотворованные, так сказать, господином своим, всегда обижали Соборных, по какой причине нередкия происходили между ними ссоры; и жалобы последних не были внимаемы. Однажды по случившемуся спору в земле, боярин, или не войдя в разбирательство сих споров и ссор, или, что вероятнее, обманутый управителем своим, насказавшим ему об озорничестве якобы соборных крестьян, в надежде на знатность свою, дал письменное повеление управителю своему, в в случае сопротивления соборных крестьян, бить их до смерти. Уполномоченный таким образом управитель еще более стал притеснять Соборных, и от сего произошла драка, и крестьяне первого, будучи сильнее последних, убили на месте побоища до смерти десять человек Соборных.
А как в сие самое время прибыл монарх в Москву из первого своего в чужие края путешествия, и соборяне ведая, что Государь, по сохраняемому им благоговейному почитанию к памяти родителя своего, прибудет в Собор, для поклонения гробу его и совершения по нем панихиды, заготовили челобитную, в намерении положить тогда оную на гробе Царском, и тела убитых крестьян повелели привезти в Москву. В самом деле монарх прибыл в Собор, и по отслушании панихиды, по обыкновению пришел ко гробу родительскому для поклонения оному, усмотрел на нем бумагу, и спросил у протопопа: «Что это за бумага?» «Отец твой, – ответствовал Протопоп, – просит тебя великий государь, защитить от обид соборную церковь. Боярин твой убивает до смерти крестьян, принадлежащих оной, и суда на него нет». Монарх берет бумагу и прочитывает. Доказательства в оной насилия боярского были описаны ясно; они вь оной ссылались на самое письмо его, в коем он повелевал управителю своему бить до смерти в его Голову, и с коего приложена была и копия, которую они достали. Между же тем, в продолжение панихиды, и самые тела были подвезены к собору, дабы Государь, по выходе из оного, мог сам их увидеть. Излишне упоминать, сколь таковое насилие и убийство, должны были прогневать его, особенно в такое время, когда происходили розыски и казни бунтовавшим стрельцам, и когда, по следствиям открывались тайные оных единомышленники и из знатных. Государь выходит из собора! Протопоп указывает его величеству на тела убитых по приказу боярскому и монарх зрелищем сим еще более раздражается. Он не отлагает времени на расследование такого дела, которое ясное имеешь уже о себе доказательство; и повелевает тот же час послать в волость боярскую, поскольку в не дальнем была она от Москвы расстоянии, и привезти управителя того со всеми его бумагами и шествует прямо в Константиновскую башню, в которой производились розыски, приказав туда же привести и Боярина, на которого пришли до него жалобы. А поскольку обо всём происходившем в соборе уже дано было знать виноватому, то успел он между тем увидеться с Патриархом, и убедить его о предстательстве за себя у Государя. Наконец приведен был в башню оную сей несчастный. Гнев, с каковым спросил его Монарх, писал ли он такое письмо к управителю своему, привел его в замешательство; и он не мог от того отрешиться. После чего никто уже не смел заступаться за него; но Патриарх однако же принял сию смелость; он взял образ Богоматери, писаный святым Петром Митрополитом, и придя в башню оную, возопил: «Сама Владычица Небесная ходатайствующий за несчастного!»
Раздраженный этим еще более государь ответствует ему: «Зачем пришел ты сюда с иконою? Какое тебе здесь дело? Поди отсюда скорее, и поставь сей святой образ в подобающее оному место. Ведай, что я боюсь Бога и чту пресвятую его Матерь, может быть больше тебя; и знаю, что воля Её не различается от воли Сына её и Бога, который, дав мне скипетр, требует от меня правосудия и защиты вверенного мне народа. Поди и знай лучше свою должность».[154]
Правосудие в делах каждого, без различия степени оказываемое, говорит один писатель, есть основание верности и послушания подданных.
14. О табаке
По невежеству тогдашнего времени верили всяким бредням; явилась книга, сказывают, с греческаго на славянский язык переведенная, в которой табак назван проклятым и богомерзким, а употребление его грехом смертным; вследствие сего учинено было от Патриарха запрещение употреблять табак, что и указом царя Михаила Феодоровича в 1634 году подтверждено, с предписанием строгого наказания преступникам оного; а по четырнадцати летах указ сей внесен без отмены и в Уложение. Петр Великий, стараясь истребить из мнения народа своего древние суеверия и предрассудки, вместо них не вводил ничего бесполезного, и позволив англичанам ввозить табак в Россию, к употреблению его подданных своих не понуждал; законов отца своего не нарушал и не порицал, но силе его от действия ослабеть безмолвным образом попустить благоволил. Табак нечувствительно стал входить в употребление. Видя это, Патриарх и клир церковный упомянутое проклятие табаку и употребляющим оный возобновили; однако ж привычка некоторых к табаку тем не унялась. Когда же монарх, по выезде своем из чужих краев отдал продажу оного в Москве одному купцу на откуп, за 15 000 рублей в год: то Патриарх сего откупщика со всем его домом отлучил от церкви. Как же в сем случае поступил великий государь? Не употребляя власти своей, и не отменяя закона отца своего, сумел он уговорить Патриарха к перемене его мыслей, представив ему, что употребление табаку попущено в России для иностранцов, приезжающих и живущих в ней, и ничего запретить им не можно; а привычка у них к оному так велика, что, если запретить употребление его, то значит оное будет запретить въезд их в Россию, и проч. И так Патриарх снял святительскую клятву свою с помянутого дома невинного откупщика.
О сем самые иностранцы писали, и в Лейпцигских Деяниях ученых сие видеть можно.
15. Происшествие об украденном кувке, во время пребывания его величества у иностраннаго купца
Известно из Истории Петра Великого, что его величество крайне обласкивал приезжавших в Россию купцов иностранных; не редко посещал их в Немецкой слободе, приезжая к ним на пиршества и ужины. Особливо любил он Голландцев: Бранта, Лювса, Гутфеля и Гоппа. Желая вложить склонность к ним и к их обхождениям, в невесток и сестер своих, привозил иногда и их на таковые вечеринки.
В одно время Монарх пригласил с собою старшую невестку свою, царицу Марфу Матвеевну к Гоппу в собрание. Его величество имел привычку пить из одного кубка, или стакана; и иностранцы зная сие, поставили пред ним обыкновенно один, из коего он в каждой приезд свой пивал. У Гоппа был для его величества. К сему был назначен один серебряный кубок с крышкою, весьма искусной работы.
После ужина продолжались разные забавы, как то: музыка, танцы, и проч. Монарх, захотев пить, попросил меду; но видя, что ему не подают оного, сказал хозяину: если весь мед изошел у тебя, так вели подать полпива[155]. Тот ответствовал, что мед есть, но кубка того, из коего ваше величество жалуете пить, не могут отыскать, и сказывают-де, что во время уборки со стола пропал он. «Поэтому, – сказал Государь, – его украли, и вору должно быть в доме. Я, – примолвил Монарх, – его найду», и тотчас приказав запереть ворота дома, и никого не выпускать из него, и а также из покоев на двор; вышел сам, велел всем людям бывшим на дворе предстать пред собой, спрашивал у каждого не выходил ли кто из покоев на двор после стола? Один из них сказал, что видел выходящего к царицыной карете пажа ея величества. Паж сей был Юрлов. Монарх пошел к сей карете, осмотрел все в ней, и нашел тот кубок.
Все сие происходило без шуму, и Царица ничего того и не приметила, меньше же еще, чтобы кто-то из её людей мог сделать что-либо непристойное. Сим всё дело и кончилось; и Монарх казался по-прежнему спокоен; но при разъезде распростившись с хозяином и гостями, подойдя к невестке своей, потихоньку сказал ей: завтра поутру в восемь часов пришлите ко мне пажа вашего Юрлова, которому нечто надобно приказать.
Царица, по прибытии в комнаты свои, призвала к себе сего пажа, спрашивала у него, не сделал ли он в доме Гопповом чего непристойного; ибо Государь велел тебя завтра прислать к себе, чего никогда прежде не бывало. Тот, упав к ногам её признался в краже кубка, и что сам Государь нашел оный в карете её, где он его спрятал. «Что ты сделал проклятый? – сказала Царица, – Ведь Государь засечёт тебя, или навечно запишет в матросы, или по крайней мере, в солдаты». Слезы, страх и раскаяние сего пажа привели в такую жалость добросердечную Царицу, что она, дав ему. несколько червонных, велела спасаться, как он знает. Виноватый тою же ночью выбрался из Москвы, и ушел, как было после узнано, в Вологду.
Монарх поутру не видя в назначенной от него час Юрлова, послал за ним к царице; но сия ответствовала, что не могла его сыскать. Его величество, увидясь с нею, открыл ей, что сей молодой человек сделал ей и всему двору нашему позор, украв у Гоппа кубок, и должно его за столь постыдное воровство наказать; а без того может остаться он навсегда бездельником и негодным ни к какой должности. Невестка сия призналась также, что сие уже она ведает от него самого, но что слезы и раскаяние его убедили ее отпустить его, и что она не знает, куда он ушел. Монарх сделав ей довольно чувствительной за сие выговор, сказал, что жалость её погубила его, а можно бы сего молодого и проворного детину еще исправить и употребить со временем в какое-либо полезное служение.[156]
16. Грубость Воронежских граждан, тронувшая чувствительно государя
Ежели мы видели выше (12 Анекдот) описанную грубость знатного дворянства, то какая уже должна быть она в нижнем звании людей, а паче отдаленных от столицы?
Сему доказательство представляет следующий Анекдот. Великий Государь, устроя в Воронеже корабельную верфь, многократно приезживал в город сей. В великой пост потребовал его величество кислой капусты; послал он было за оною к членам Магистратским, состоявшим из тамошнего купечества; но сии, будучи тогда в собрании, посоветовались о том и заключили: что, если один раз дадим требуемой капусты, то уже и всегда не только к Государю, но и ко всем при нем находящимся отпускать ее будем принуждены; а чрез то и у самих нас скоро в оной последует недостаток. И так рассудии они отказать в оной, что будто бы нет её у них нету. Монарх ведал, что сие происходит от одного грубого их воспитания, не огорчился на них, но почувствовал только крайнее сожаление о такой их грубости. Он послал одного из денщиков своих осмотреть у самих тех членов ледники; сей нашел в них целые чаны оной. Великий Государь, призвав их к себе, с отеческою милостью представляет их глупость и грубость, что они Государю своему, пекущемуся об их благосостоянии отказывают в незначущей малости, имея оной у себя с излишеством. Не могли они не почувствовать и милости его и своего непростительного проступка в отказе капусты; упав к ногам его со слезами, просили в том его прощения. Монарх, сделав им еще увещание, прощает их, пригрозив однако же, что если они впредь подобное сему учинят, то страшились бы гнева его.
17. Князь Меншиков выбривает бороды сим членам и одевает их в немецкое платье, к великому удовольствию государя.
Суеверие в то время столько владычествовало над умами, что самое, так сказать, ничтожное представлялось грехом смертным, как-то: бритье бороды, покрой платья, не сообразного с платьем предков их; самых членов Магистратских в помянутом городе никак не мог уговорить Государь, обрить бороды и переменить платье.
Они хотели лучше платить штраф и нести гнев его, нежели согласишься на такое, по мнению их, преступление. И хотя сие прискорбно было его величеству: но он не хотел принудить их к тому властью, а ожидал того от времени и от воспитания детей их.
Князь Меншиков, желая угодить Государю, изготовив для всех сих членов магистратских немецкое платье, даже до рубашек. Накануне праздника Пасхи, пред самою уже заутренею, призвал их всех к себе, и объявил им, будто бы именной его величества указ, чтоб они тотчас или обрили бороды и оделись в Немецкое платье, или бы готовились в ссылку в Сибирь, указав им на приготовленныя уже к тому и подводы; и что не допустит он их даже проститься с женами и семейством их, но тот же час увезут их, ежели они явятся ослушными указу.
Поднялся плач, рыдание и вопль. Бедные сии люди упали к ногам его, просили милости и заступления у государя, говоря при этом, что они готовы все сделать, нежели растлить (как они говорили) образ божий, и что лучше согласятся потерять головы, нежели бороды и проч. «Голов вы не потеряете», – ответствовал князь; но он не смеет просить Государя о перемене своего указа, – и так должны вы сейчас садишься в кибитки». При сем слове по приказу его вошли солдаты и готовились вести их к кибиткам. Предрассудок был столь силен, что они с плачем и рыданием согласились лучше ехать в заточение, нежели лишиться бород; но как однако же повели их из покоев на двор, то один из них, который был помоложе, любя свою жену, при пролитии горьких слез перекрестяся, сказал: «Буди воля Божия!» – и согласился на обритие бороды. Тотчас обрили ему оную, что видя и все другие, тем же сожалением о женах, детях и домах своих будучи тронуты, один за другим согласились последовать примеру товарища своего; и так были они обриты и наряжены в немецкое платье. Князь, видя однако же неутешно их плачущих, утешал их, говоря, что нет в том никакого греха, когда волосы будут обрезаны; но в том грех, если будут заповеди Христовы и Апостольския не сохранены, а одна из заповедей сих поучает, что противляющиеся предержащей власти противятся повелению Божию: несть бо власти, аще не от Бога.
Все сие продолжалось даже до заутрени. Когда уже Монарх был в соборе, тогда князь пришел с ними в оной и поставил новопреображенных сих за крылосом. Монарх сначала не приметил их входа, но в продолжение заутрени, нечаянно оглянувшись, увидел стоящих в новых немецких кафтанах одинакового цвета, и не в силах узнать их, подозвав к себе князя, спросил: «Что это за люди?» Князь донес, что это члены здешнего магистрата. Государь настолько обрадовался тому, что тот же час сошел к ним с крылоса, и прежде еще времени поцеловал каждого из них, говоря: Христос воскресе! Благодарил их, что они для праздника так его обрадовали, и оборачивая каждого из них, говорил: «Ах! какие молодцы, посмотрите пожалуйте, те ли вы стали, какие были прежде?» – А на другой день праздника пригласил их к столу и пил их здоровье.
Пример сей доволен к доказательству как того, что одинаковое чувствование было у жителей и всех других отдаленных от столицы городов, так и того, насколько желал монарх их просвещения.
18. Поступок Петра I с Воронежским архиереем Митрофаном
Презрение к пышности и роскоши, нетрудолюбие и воздержание, милосердие и вспомоществование неимущим, кротость и. непамятозлобие, любовь в пастве и отечеству, украшали сего Пастыря словесных овец; овцы сии любили его как отца своего; и Петр Великий содержал его в отличной милости.
Когда Великий Государь, устроив в Ворнеже верфь корабельную, сооружал флот, к поражению турок и к отнятию у них Азова, необходимо нужный и тогда сей Архиерей, от избытка, так сказать, усердия своего к Государю и отечеству, в простых, но сильно над сердцами народа действующих поучениях, возносил хвалами намерения Государевы и увещевал трудящихся в работах и весь народ к ревностному содействию отеческим попечениям сего Монарха. А когда проведал он, что происходила, в деле том некоторая остановка от недостатка в казне денег, то он оставшиеся у него от благотворений его 6000 рублей серебряными копейками привез к Государю, и вручая оныя его величеству, говорил: «Всякий сын отечества должен посвящать остатки от издержек своих нужде государственной; прими же государь, и от моих издержек оставшиеся сии деньги, и употреби оныя прошив неверных».
Можно представишь, с какою милостью принял монарх такое свидетельство любви к отечеству и бескорыстия сего добродетельного мужа. Нелестносшь усердия доказал он и в продолжении, отсылая накоплявшиеся у него от издержек деньги к Государю, а в отсутствие его в Адмиралтейское казначейство, при записках своих: «на ратных».
Следующее происшествие еще более докажет, насколько монарх уважал его добродетели.
Его величество имел маленькой свой дворец на островке реки Воронежа; вход в оный украшали статуи языческих богов, как-то: Юпитера, Нептуна, Минервы, Геркулеса, Венеры и других. Однажды монарх велел сему архиерею быть к себе во дворец сей. Старец тот же час пошел: но войдя во двор, и увидя названные статуи, в числе коих и нагую Венеру, поворотился назад и ушел. Донесли о сем Монарху. Его величество, не понимая причин странного сего поступка, снова послал за ним но сей добродетельный, но простодушный и неученый пастырь, сказал присланному: «Пока Государь нё прикажет свергнуть идолов, соблазняющих весь народ, то он не может войти во дворец его; великий государь не мог не огорчиться на него; он послал вторично к нему с таковым указом, что если он не придет, то ослушанием предержащей власти подвергнет себя смертной казни. «В жизни моей Государь властен, – ответствовал он. – Но не прилично христианскому государю ставить языческих идолов и тем соблазнять простые сердца». Итак, охотнее он примет смерть, нежели присутствием своим одобрит сих языческих чтилищ.
Сколь ни был государь раздражен таковым грубым ответом и непослушанием архиерея сего, и но любя и почитая в нем добродетели его, снес сие терпеливо, поелику же происходило сие уже пред вечером, то монарх, услышав благовест в соборе в большой колокол, спрссил: разве завтра празднйк? но как ответствовано, что не было никакого, то повелел Монарх узнать сего причину от самого архиерея. Что же ответствовал он присланному к нему? «Понеже мне от его величества сказана смерть, того ради он, яко человек грешный, должен пред смертью своею принести Господу Богу покаяние, и испросить грехов своих прощение соборным молением; и для сего-то назначил он быть всенощному бдению.
Государь, получив такой ответ, вместо того, чтоб более еще прогневаться, не мог удержаться, чтоб не рассмеяться; и тот же час послал ему сказать, что он его во всем прощает, и для того перестал бы тревожить народ необыкновенным звоном; сего еще не довольно: снисходительнейший Государь повелел снять соблазнившие его статуи. Архиерей, на другой сего день узнав доподлинно, что статуи те сняты, пришел к Государю благодарить его за оное. Какой был при сем между ними разговор, не известно, то только верно, что Великий Государь не отменил к нему ни любови, ни уважения своего; он пожаловал еще дому архиерейскому несколько крестьянских дворов; и в каждый приезд свой в Воронеж заезжал наперед к нему. Когда же Монарх в один приезд свой, по обыкновению, заехал прежде к нему, то найдя его при самой уже смерти тронут был тем даже до слез. Чувствительный Государь пробыл у него до самой его кончины, и своими руками закрыв ему очи, и дав повеление заготовить всё к приличному его погребению, вышел весь в слезах.
Когда же настал день погребения: то Монарх на вынос тела его прибыл со всеми знатными, и морскими офицерами и мастерами корабельными, и когда готовились духовные поднять гроб его, тогда Великий Государь, обратясь к пришедшим с ним и сказал: «Стыдно нам будет, если мы не засвидетельствуем нашей благодарности благодетельному сему Пастырю отданием ему последней чести; и так вынесем тело его сами. При слове сем Монарх принялся первый за гроб его. А по отпетии погребальной панихиды, его величество вместе с вельможами и офицерами своими поднял гроб и опустил оный в землю.
Так Великий Государь почитал добродетели, и забывал досады, когда не от злости и коварства оные происходили.[157]
Такие благородные чувствования имел Кай Юлий Цезарь. Когда спросил у него однажды консул Манилий, чем бы удобнее думал он снискать вечную славу? «Прощая легко обиды и награждая щедро верность и добродетели, – ответствовал сей Герой Римский.
19. Монарх сам собою испытует: доволен ли к пропитанию солдата определенный ему паёк!
Известно всему свету, что великий государь, в нежных еще возраста своего летах, сделал начало регулярного войска, в которое записавшись сам сначала барабанщиком, потом солдатом, проходил звания сии не словом, но самым делом, исправляя все должности оных, как-то: стоял по очереди на карауле; спал с солдатами в палатке, носил одинаковый с ними мундир; возил зёмлю к крепостному строению на тележке, собственными его же руками сделанной, и ту же с ними принимал пищу и проч., и все сие для того, дабы подать собою пример беспрекословного начальникам послушания; и чтоб изведать собою же, может ли ли солдат понести всю предписанную ему службу? Но все сие происходило, как сказано, в нежном еще возрасте лет его; почему и казалось это игрою только детскою.
Известно, также, что из сего малого начала родилась скоро целая и великая армия, что введена в оную строгая дисциплина, определено каждому жалованье и пайки хлеба, круп и соли, чем себя должен содержать солдат; и что монарх и по учреждении армии сей проходил сам службу и жалован наряду с прочими в чины, и проч.
Не известно может быть то, что Великий Государь всякое такого рода учреждение не прежде издавал, как испытав прежде собственным опытом, возможно ли исполнить оное? Итак, когда учредил он помянутые солдатам пайки: то, прежде нежели издал о сем закон, захотел испытать собою же собственно, может ли солдат быть пайком тем сыт? Для сего, так как и в показанном нежном возрасте своем принял паки на себя в строгой точности всю солдатскую службу; и целый месяц, служа с ними наряду, довольствовался определенным солдату пайком, ничего к нему другого не прибавляя. По таковомь испытании Великий Государь вступив паки, так сказать, в права свои, сказал окружавшим его: Слава Богу, теперь я уверился достоверно, что определенный паек, солдату к его безнужному продовольствию доволен. Ибо, примолвил Государь, когда я, по возрасту и силам моим, большее количество требую пищи к своему насыщению, нежели многие из солдат моих: то конечно уже каждой из них будет совершенно сыт.
Черта, отличающая его от всех великих полководцев и законодателей! Достоверность сего происшествия не сомнительна потому, что повествовавший о сем, сам имел счастие служить при великом государе, в гвардии его капишаном, и быть с ним во многих походах, и что сие тогда было известно всем, и рассказываемо как дело, не подверженное ни малому сомнению.[158]
20. Монарх выпрашивает у одного купца сына, обещает сдедать его счастливым, но сын сей под Нарвою пропадает без вести, и отец подает на государя ему же о том челобитную
Великий государь, отправясь из Москвы в 1700 году под Нарву, имел на пути своем квартиру одного посадскаго, и увидел сына его, молодца видного, лет восемнадцати, который так ему понравился, что он пожелал иметь его в гвардии своей: однако ж он хотел, чтоб на шо согласился и отец его. Он предложил о том ему, обещая доставить сыну его счастие; купец представляет монарху, что он один только у него и есть, и которой в промысле его великою ему служит помощью, и ддя того просил не отлучать сына от него. «Ты не разумеешь своей и сыновней пользы, – ответствует Государь; – я его полюбил, следовательно можешь и ты надежно положиться во всем на меня; притом же ты не на веки расстанешься с ним; но получишь его обратно, и уже офицером, а может быть увиДишь и при такой должности, что благодарным ко мне останешься навсегда; и так не противься, друг мой, примолвил великодушный Государь. Нельзя было не уступить столь убедительной просьбе самодержца, могшего и безь того взять его. И пиак Мрнархь взяль его сына с собою, записал его в Преображенский полк, и отдал его как бы на руки генералу Вейду.
Но как известно, в отсутствие монаршее из-под Нарвы, армия Российская быда разбита; то и сей молодец пропал без вести.
Несчастный отец, пораженный потерей своего сына, в котором одном только и полагал он всё своё утешение, впал в несказанную горесть, отстал от промысла своего и непрестанно оплакивая его, пришел в великой упадок и скудость, наконец, по прошествии одиннадцати лет, получил он письмо из Стокгольма, от князя Якова Федоровича Долгорукого, бывшего, там в полку, что сын его жив и находится с ними в полку же. Обрадованный сим отец утешается надеждою видеть его; и узнав, что Монарх прибыл в Петербург поехал туда и написал челобитную на полковника Преображенского полка Петра Михаиловича, т. е. на Государя, в которой прописал, с каким обнадеживанием полковник сей взял у него сына его, которого он лишася, впал, в крайнюю печаль, и от того отстал от промысла своего и пришел в скудость; а как наконец извещен он, что сын его жив и находится в Швеции в плену, то и просит, выкупя его, возвратить ему, и за убытки понесенные им, прописав именно сколько их, наградить его, и проч.
Сию челобитную подает он Государю, бывшему тогда на Адмиралтейских работах, и просит учинить ему справедливое удовлетворение в обиде. Монарх, не принимая просьбы, говорит ему: старик, ты знаешь, что есть на то учрежденные места, и должен ты подать свою челобитную в то из них, куда она по содержанию своему следует, а меня не беспокоить; ты должен ведать, что самому мне во всякое дело входить за множеством дел государственных не можно; но старец ответствует: ведаю, Государь, всё сие, и знаю указы твои, чтоб самому тебе не подавать челобитен; но дело, о котором я прошу, такого рода, что челобитной моей не примет никакое судебное место, ибо ответчик никому не подсуден.
Удивленный Государь спросил: «Да кто ж бы он был такой?» «Ты сам, надежда Государь, и на тебя-то престарелый и удрученный печалью старец бьёт челом». При сем старик залился слезами, напомнил ему о сыне своем, с каким обнадеживанием он его выпросил у него; что потеря сия ввергла его в смертную печаль, от которой отстал он от промыслов своих и совсем разорился.
Великий Государь принимает челобитную, прочитывает оную и не говоря ни слова, тот же час, описав обстоятельство дела, как оное происходило, без имен челобитчика и ответчика, посылает оную в Сенат с повелением, рассмотря решить по правоте, должен ли ответчик выкупить сына, и возвратишь все показываемые отцом его убытки, понесенные от печали, лишением сего сына его.
Сенат, получа таковое повеление, решил: «Что челобитчик лишился сына по тому одному, что положился на уверение ответчика сделать его счастливым, но который не только не сдержал обещания своего, но лиша отца сына, столько лет без вести пропадавшего, был причиною всего его несчастия; а потому ответчик и должен 1-е, сына его из полону выкупя, возвратить отцу, и 2-е все показанные сим отцом убытки возвратишь же».
Монарх на другой день прибыв в Сенат, спросил о сем деле, решено ли оно? Ответствовано, что решено, и решение сие подано его величеству. Государь, прочтя оное, объявил, что сей ответчик есть он сам; благодарил за справедливое и беспристрастное решение; и потом повелел, во чтоб то ни стало, выкупить сего сына. А как упорный король шведский не хотел и слышать о размене пленных: то должно было отдать за одного его нескольких пленных шведских офицеров. И так выкуплен был сей сын; и Великий Государь имел удовольствие, пожаловав его офицером гвардии, возвратить его отцу, заплатишь все понесенные и от него показанные убытки его, и сверх того щедро еще наградить его, с таким определением, чтоб сей сын в утешение родителя остался при нем до его смерти, а потом бы[159] вступил в службу.
21. Монарх берет у одного старого дворянина на службу сына, а другого сына оставляет ему, но когда и сей был общим указом взят на службу, возвращает его отцу
Во время сего под нарву похода, великий государь, в новогородском уезде едучи близ одного дворянскаго дома, заехал в оный, и войдя в дом, нашел престарелого хозяина и при нем двух его сыновей. Обрадованный посещением государя старец, просит удостоить его откушать у него, но его величество, отговорясь от того поспешностью своей, выкушал у него рюмку водки, и выкушав, спросил у старика, записаны ль дети его в службу? «Нет, ваше величество, старость моя сему причиною, дабы отлучением их от себя не умереть мне прежде времени от печали». «Но ты знаешь, ответствует Монарх, что службу государственную должно предпочитать нуждам и прихотям своим, и ведаешь же ты и мои о том указы. По крайней мере, продолжает Государь, должен бы ты был хотя бы одного из них отдать в службу. И так снисходительный Государь повелел старшего из них записать и взять под Нарву, сказав отцу, что «в утешение старости твоей до самой смерти твоей оставляю при тебе младшего». Старик, хотя и с сожалением, принужденный расстаться с одним, благодарил Монарха за милость его оставлением при себе другого.
К несчастью сего старого дворянина, сын его был убит под Нарвою; и поскольку к другому проходу велено было поголовно всем дворянам быть на службе: вследствие того взят был у него и другой его сын. Старец в неизреченной будучи горести; дождавшись государя, ехавшаго под оный город, подает его величеству, и на него же самого челобитную в несдержании слова, по коему оставил он при нём до смерти другого сына его. Монарх, принимая от него бумагу, спрашивает: «На кого ты просишь?» «На тебя самого, Государь, и у тебя же прошу справедливости, ответствует огорченный старец».
Великий Государь прочитывает оную, припамятывает обещание свое, и говорит старику: «Просьба твоя справедлива; и слово мое должно быть сдержано; но он взят на службу по генеральной высылке всех дворян, а отнюдь не для того, чтоб не хотел я сдержать моего слова, оставлением при тебе сына твоего. И так, – заключил Государь, – оставляю его при тебе по первому слову моему»; – и тот же час дал повеление возвратить его отцу. Старый сей дворянин до смерти своей не переставал превозносить, с пролитием благодарных слез, правосудие и милость великого монарха.[160]
22. В критическом состоянии монарх принимлет совет одного пьяного пушечного мастера
Великий Государь получил в Новгороде известие о совершенном поражении войск своих под Нарвою, в первую осаду города сего; и о том, что артиллерия и денежная казна достались неприятелю.
Хотя видели мы, с каким равнодушием принял Монарх сию печальную новость, но должно было однако же в самом скором времени иметь ему новую артиллерию; меди же, из коей вылить оную надлежало, не было, и достать из других государств так скоро ее было невозможно. Естественно сие должно было привести Монарха в крайнее недоумение; но в то самое время видит он расхаживающего взад и вперед против окошка своего, в размышлении одного худо одетого человека, и повелевает спросить его, чего он хочет. Тот отвечает, что он пришел помочь горю государеву. Монарх повелевает представить его к себе, и спрашивает, какое имеет он до него дело? Прикажите, всемилостивейший государь, прежде поднести мне рюмку вина, умираю с похмелья, а денег нет ни полушки. Из такой смелости заключает Монарх, что он нечто дельное представить ему хочет, и повелевает поднести ему добрую чарку. «Говори же!» – продолжает Государь. «Ваше величество думаете теперь о потере артиллерии, и где взять меди на вылитие новой, не правда ли?» Монарх ожидает продолжения такой речи, которая началом своим уже возбудила в нем любопытство. «Ну! говори же, далее!» – сказал монарх. Прикажите, ваше величество, подашь другую чарку вина, истинно не опохмелился одною. Сколь ни должна быть досадна таковая наглость, но содержание начатой речи было довольно важн, чтоб дослушать оную, и повелевает царь подать ему другую чарку. Теперь он доволен и продолжает опохмелившийся: меди, Государь, у тебя много, незачем так о ней и думать: сколько излишних и ненужных при церквах колоколов? Что мешает тебе взять целую половину оных и употребить на вылитие стольких пушек, сколько тебе угодно? Нужда Государственная важнее многих колоколов; и половины оных с лишком довольно для того предмета, для которого они сделаны, а после того, как Бог даст, одолеешь ты своего противника, из его же пушек наделать можно колоколов сколько хочешь: к тому же (заключил он) есть из них много разбитых и без употребления».
Монарх, выслушав сие, улыбнувшись произнес: «Камень его же небрегоша зиждущии, сей бысть во главу угла»[161]. Какое награждение учинил Государь сему пьяному, неизвестно; а известно только то, что по сему совету было поступлено, и в ту же еще зиму из колоколов было вылито достаточное число пушек.
Пьяный сей был пушечный мастер; престарелый пушкарь, знакомец его, бывший очевидцем сего случая, о том рассказывал.[162]
23. При столь же критическом положении монарх повелевает начальнику Оружейной палаты переделать в деньги всю серебряную посуду и вещи, хранившиеся в той Палате
Хотя предписанным образом Великий Государь мог доставить себе новую артиллерию на место потерянной под Нарвою: но денег достать в то же время было не так легко.
В сем критическом положении Монарх писал в Москву к начальнику Оружейной Палаты и Председателю Приказа большой казны Князю Петру Ивановичу Прозоровскому, чтоб он всю посуду и вещи серебряные, хранящиеся в помянутой палате, переделать в деньги, и назнача сумму, какая необходимо нужна была, прислал оную к нему как можно скорее.
Князь ответствовал, что он исполнит то повеление, и через малое время в самой вещи доставил его величеству требуемое число новобитою серебряною монетою.
Монарх, получив сию самую сумму, остался в том мнении, что точно были переделаны в деньги. На самом же деле, посуда и вещи оные остались в целости. Князь, будучи еще при царе Алексее Михайловиче главным казначеем и первым в помянутом Приказе большой казны, из патриотического усердия во время казначейства своего, поступающие в казну доходы государственные сохранял, и из оных в расходы употреблял с такою бережливостью, и как бы сказать прижимкою, что всегда оставалось у него за расходами довольно; а из сих остатков отлагал он ежегодно на случай непредвиденной какой Государственной нужды некоторую часть; и таким образом накопил он нарочито знатную сумму. Сумма сия была у него непроницаемым никому таинством, и он сохранял ее в таком месте, которое только ему, и может быть еще одному кому из довереннейших его, была известна. Так сие было даже до сказанного несчастного под Нарвою сражения. Когда же получил он помянутое Государево о переделе посуды и вещей повеление, и увидел ту нужду, для какой он сохранял накопленные им деньги; тогда то он и употребил их столь кстати. Он повелел собрать и принести в свой дом всю ту посуду и вещи, и разгласив, что оная переделается в монету, сокрыл оную в тайном же месте, а на число затребованной монархом суммы, взяв из оных запасных старых денег, переделал в новую монету и отправил оную к Государю. Все сие неизвестно было даже до одержанных в Лифляндии над шведами побед, и до приезда монарха в Москву, для торжествования оных[163]; и когда для торжества сего между прочим надобно было убрать и Грановитую Палату, и великий Государь, для распоряжения сего украшения будучи с князем сим в Палате оной, сказал: «И жаль, да не чем пособить, жаль что нет уже тех вещей и посуды, чем убиралась оная прежде». «Можно и теперь убрать ее также», ответствовал князь. «Да чем?» – пресек его речь Государь. «Посудою же». «Но где посуда? ведь она переделана в деньги». «Нет, не переделана, – сказал на сие князь, – а спрятана». «Как спрятана? Как спрятана?» – перебил речь его удивленный государь. «Спрятана, я тебе сказываю». «Да где ж ты взял присланные ко мне деньги?» «Из кладовой». «Из какой кладовой? Разве я не знаю, что нет запасных денег?» – «Не прогневайся, Государь, ты не знаешь; у меня на случай нужды сбережена довольно знатная сумма, о которой кроме меня по сие время никто не ведает, и которой еще довольно осталось на таковые же нечаянные нужды». При сем князь рассказал Государю всё, каким образом накопил он ее.
Монарх нечаянностью таковою будучи удивлен, а верностью и ревностью князя сего поражен, обнял его, поцеловал, и просил показать ему место то и остатки денег.
«Изволь, покажу, – ответствовал Князь, – только не прогневайся Государь, с договором: не брать с собою Меншикова, и не открывать ему сей тайны, а то он размытарит все остатки те».
Монарх обещал сие, и дал слово не открывать того Меншикову.
После сего Князь ввел Государя при свете фонаря в один тайник, и показал ему в оном еще целый угол наваленных денег. Его величество, обозрев оные, своими руками отложил десять больших мешков на сторону. «На что это?» – спросил у монарха князь. «Это тебе», – ответствовал Государь.
«Мне, – сказал князь, – я бы мог давно и всею казною сею овладеть, не опасаясь извета, ежели б хотел, и не побоялся Бога нарушить крестное мое целование. Но мне не надо; ты знаешь, Государь, – продолжал Князь, – что я, по милости Божией, предков твоих и твоей доволен и своим; и притом одну только имею дочь, которая и без того нарочито богата будет.
Читатель может сам заключить, насколько столь примерная верность, честность и заслуги приятны были правосудному и чувствительнейшему Государю! следовательно особенную признательность изъявил он сему почтеннейшему мужу, и все сыны отечества должны изьявлять к бескорыстию и патриотическому усердию к отечеству сего великого человека.[164]
24. О приезде в Петербург первого голландского корабля, и как государь принял шкипера оного
170З года в начале ноября, прибыл в С.-Петербург первый торговый голландский корабль; сколько же этому обрадовался государь, покажет следующий анекдот. Монарх узнал о сем корабле накануне прибытия его в Кроншлот; но как в заливе между Петербургом и Котлина острова (как тогда назывался тот, на котором построен Кронштадт), находятся мели, то его величество, вместо того, чтобы послать кого провести его, принял оное на себя, Ои нарядясь матросом, как и все на шлюпке его одеты были, встретил его у мелей залива; взошел на корабль, и поздравив шкипера по-голландски с прибытием его первого в заводящийся новый порт, объявил, что прислан он от губернатора проводить его до пристани, предупреждая тем, чтобы не наехать ему где на мель. И сказав это, сел в свою шлюпку, велел шкиперу карабля следовать за собою. Таким образом счастливо проведя его, пристал с ним к пристани на Васильевском острове у дома губернатора того князя Меншикова, в котором ему и всем машросам назначена уже была квартира. Хозяин встретил их у пристани, пригласил шкипера и всех матросов к столу своему; а дабы они не имели заботы о корабле своем, то явилась гвардейская команда, и объявлено было шкиперу, что прислана оная от Государя, для караула и безопасности корабля сего. И так монарх, введя их в дом княжий, посадил всех их с собою, хозяином и прочими знатными особами за приготовленный уже к приходу их стол. Тогда-то шкипер сей и его матросы в лице провожатого своего узнали Монарха! Можно вообразишь их изумление; однако ж скоро они вышли из оного, вспомнив, что Великий Государь, в бытность свою у них в Амстердаме, работал в тамошнем Адмиралтействе, как простой плотник, а иногда и матросское исправлял звание; а при том видя ласковое, или даже дружеское его с ними обращение, несколько кубков выпитых ими напитков сделали их еще смелее, так что забыли они, что видели в мнимом матросе Государя; и когда таким образом веселились, в то время выгружены были из корабля все их товары в амбары княжие, и показаны покои, назначенные им для житья, доколе они пробудут в Петербурге. Наконец монарх, угостя их до довольной, так сказать, степени охмеления, побратовался со шкипером, и отведя его в назначенную ему комнату, пожелав ему с его матросами доброй ночи, оставил их. Поутру прибыл к нему Государь, объявил ему, что все бывшее и оставшееся на корабле охраняется надежным караулом, и потребовал от него реестра грузу; оный состоял из разных вин и испанской соли; дал позволение беспошлинно продавать все по вольной цене, а между тем купил для употребления двора своего знатную часть вин и соли; рекомендовал всем знатным господам последовать в том примеру своему, и в краткое время весь сей товар его раскуплен был со знатною для него прибылью. Когда же изготовились они к отъезду, то снова угощены были за столом княжьим; и монарх, присутствовавший тут же, подарил шкиперу 500 червонных, и каждому матросу по 300 ефимков; и притом сказано было, что первому после его торговому же кораблю оказан будет такой же прием, и в награждение дается шкиперу 300 червонных, а матросам по 200 ефимков; второму за тем кораблю, по соразмерности сего же, учинено будет награждение, и проч. Наконец его величество, не взирая на столь позднее время года, выпроводил корабль сей сам до Кроншлота, обнял шкипера и пожелал им счастливого пути.
ІІІкипер сей и матросы тронуты были при прощанье сем даже до слез; им все время пребывания их в Петербурге представлялось как бы приятнейшим сонным привидением: столь-то казались им милостивые поступки с ними Великого Государя чрезвычайными и неимоверными, каковыми они были поистине и в самой вещи.
Настолько желал Монарх привлечь в любимый город иностранную торговлю[165].
25. О подобном монархом приеме первого английского торгового же корабля, прибывшего в С.-Петербург
Из первых английских купцов, которые при Великом Государе прибыли в С. Петербург, был Томсин-Фогул и Компания. Сей Томсин, торговавший долгое время в России, выехал в отечество, уже по кончине его величества, с знатным капиталом и с преисполненным благодарности к великому сему монарху сердцем. От него дошел до нас следующий анекдот.
Первый торговый Английский корабль, прибывший к новому С. Петербургскому порту, не зная залива Финского, на пути своем от Котлина острова до Петербурга, наехал на мель, с которой никак не мог уже сняться. Государь, знавший уже, когда корабль сей из Кроншлота должен был отправишься, поехав на встречу ему, как и первому, в шлюпке, одевшись в шкиперское простое платье, а всех бывших при нем Господ, должность гребцов исправлявших, нарядил в матросское. Монарх, увидев англичан, трудящихся в снятии с мели корабля своего, подъехал к оному, и спросил по-голландски, что за корабль? Получив же ответ, что английский, но что не зная залива сего, сбился с фарватера и попал на мель, великий государь, как истинный шкипер, с мнимыми матросами своими, тот же час принялся помогать им, и с великими трудами, целой час продолжавшимися, стащили его с мели; потом велел оному следовать за шлюпкою своею, и привел его счастливо к самой бирже, Сие благодеяние было крайне чувствительно англичанину; он позвал господина шкипера на корабль свой, и в изъявление благодарности поднес ему лучшей шерстяной английской материи на шкиперское плашье; но господин шкипер, не взяв подарка, сказал, что со своего брата шкипера стыдно и грешно взять что-либо за такое дело, которое на море им общее; ибо легко случиться может впасть и ему в такое же несчастие; однако же по усиленной просьбе англичанина обещал, в знак дружбы своей, принять подарок, ежели пожалует он и с матросами своими завтра к нему отобедать. Англичанин сие обещал; условились о часе, в который мнимый шкипер пришлет к нему одного из своих матросов проводишь в его квартиру. Матрос сей в назначенный час к нему явился; и англичанин ни мало не воображая, чтобы звавший его на обед был другой кто иной, а не шкипер, без всяких чинов пошел с присланным. Когда же сей привел его к дому, пред которым стоял на плац-параде гвардейский караул, то шкипер спросил, что это за дом? Дворец Государев, – ответствовал провожатый. – Так куда же вы нас ведете? – К шкиперу; но я проведу вас через дворец, ибо тут гораздо ближе. Он нечувствительно вводит его в комнаты, и пройдя две; в третей шкипер и матросы увидели одолжившего их шкипера, уже в виде монарха, стоявшего с монархинею и окруженных придворными чинами.
Можно себе представить, в какое должен был он и матросы его приведены быть изумление от столь неожидаемой сцены. Они сделались неподвижны, и не смели даже очей своих поднять; но тот же час выведены были из изумления своего, когда его величество, подойдя к шкиперу, взял его за руку, подвел к государыне, а сия его крайне обласкала и приглася в столовую пошла с ним в оную; все матросы туда же были приглашены; их посадил монарх подле себя, и в продолжение стола расспрашивая шкипера о пути его, о товарах им привезенных и о прочем, пил между тем за здоровье короля их, парламеншов, его шкиперское и матросов. Они должны были благодарить за оное подносимыми им бокалами, пары которых, столько при конце стола воздействовали, что нужно было их отвести под руки на шлюпку, в которой привезли их на корабль на коем уже был между тем поставлен Царской Караул, для безопасности их и корабля.
В каком был шкипер сей и матросы удивлении проспавшись, удобно может читатель вообразишь. Англичанин вместо назначенного прежде мнимому шкиперу подарка, поднес того же дня государю и государыне по штуке лучшаго голландского полотна, и изъявлял с благоговением их величествам благодарносшь свою. Подарки сии были приняты, и он был за них щедро одарен. Пред обратным его отъездом великий государь дружески с ним простился и со всеми матросами, пожелав им доброго пути.
Поделиться книгой: