Хромой. Империя рабства.

Волосатые, справились гораздо быстрее, чем мои, и так же исчезли в темноте. Почему-то в голову пришёл хрумз. Я, игнорируя тянущиеся ко мне из клеток руки, направился к загонам.

Зверь был там же. Справившись с первыми воротами, я остановился перед внутренними:

— Ну..., ты тоже беги, — скинул я петлю.

До сих пор не знаю, чем было спровоцировано замешательство зверя, но за те мгновения, что он замер напротив меня, я принял, и самое главное реализовал спасшее меня решение. Оттолкнувшись здоровой ногой, я вцепился ему в шерсть. Толком сесть на него я не смог, просто прыгнув, вплёлся в ранее расчёсываемые космы.

Скорость зверя была поражающей, и селение орков, всё дальше удалялось, сверкая в опускающемся на степь мраке разведёнными кострами. Когда селение уже казалось лёгкой полоской света на горизонте, мои пальцы стали сдавать. Они просто не повиновались, и моё тело, частично висевшее на спине хрумза, стало предательски скатываться вниз. Несколько минут я пытался подгибать колени, но в какой-то момент они коснулись земли, и шерсть зверя выскользнула из рук. Я мешком упал на скудный ковёр степных трав.

Я не знаю куда я шёл. Вспомнив про правило более длинной правой ноги, я делал поправки. Раза два-три за ночь я ложился отдохнуть, и эти промежутки, не смотря на моё дикое желание уйти подальше, превращались в часы. Меня лихорадило. Понимая, что состояние далеко не нормальное, я винил во всём шамана. Глупо, но я даже пару раз показал средний палец в ту сторону, от которой шёл.

Утро я встретил лёжа. Уговорив себя картинками из прежней жизни, я встал и поковылял дальше. Не понимаю, как я не услышал их. Обернувшись, в какой-то момент, я заметил две приближающихся точки всадников. Осознавая, что уже обнаружен, я упал в одну из впадин — а вдруг?

Это только кажется что степь абсолютно ровная. Нет, она имеет, пусть и не явные, но очень, очень пологие и невысокие холмы, этого оказалось мало....

Незнакомый говор, раздавшийся над моей спиной, известил, что я пойман. Я готов был умереть, но не возвращаться. Сложность была в одном — я был живым.

— Жив? — прозвучал обескураживающий голос с акцентом.

"Не орки! Не орки!" — внутренний голос только от одного этого ликовал. Я повернул голову: "Лафоты! Сволочи! Как напугали".

— Жив.

— Тавай лошад ссаду.

Да если честно, не то, что лошадь, ежа готов... Усилием воли я заставил себя встать. На круп меня уже подсаживали. Не скажу, что скачка на лошади чем-то особо отличалась от хрумза, но я пытался. Постоянно съезжая вбок, мне приходилось собирать все оставшиеся силы, чтобы не упасть и перебором заднего места и бёдер вернуться в вертикальное положение. Я, вцепившись в спину незнакомого мне мужика, сквозь накатывавшую тошноту, ликовал: "Дважды! Дважды за день мне повезло". К вечеру мы проезжали мимо небольших колков деревьев, отдалённо напоминающих берёзы, разве что стволы более темные.

Остановились мы только к вечеру. Руки одеревенели, зад — вообще ничего не ощущал, но самое мерзкое это тошнота. Лафот помог мне спуститься и усадил спиной к дереву.

— Ранан?

Я помотал головой:

— Нет, шаман чем-то накормил. Шарики такие тёмно зелёные.

Лафоты стали переговариваться между собой. Через пару минут меня стали снова засаживать на лошадь.

— Может, отдохнём? — тело протестовало против скачки.

— Нет. Тебе вода надо. Много вода. Может не смерт. Мы здесь трава не знат, помоч не помоч.

Знаете притчу о еврее и козле, ну когда раввин, заведи там козла в дом... Так вот в обратную сторону этот принцип тоже работает. Если тебе долгое время отбивали седалище, а потом дали отдохнуть, то ехать становится в два раза больнее. Очень помогала терпеть мысль о "может не смерт". Долго ли, больно ли, но мы нашли реку.

— Пей вода, потом обратно пей, потом опять пей, — инструктировал меня лафот, подведя к реке.

Мне если честно было никак не до шуток:

— Как обратно пей?

Лафот сунул три пальца в рот и наклонился. Я изначально его слова интерпретировал немного по-другому, и больной разум предполагал что-то вроде клизмы. Наверно в моём положении она не была лишней, но вот не было ни нормального способа её сделать, ни желания этим заниматься при зрителях (воспитание рабства — сдохни, но вот к этой части никого нафиг), поэтому, отойдя пару шагов от берега, я упал на колени и стал всасывать воду. Когда желудок отяжелел, я попытался вылезти обратно, но сделав несколько движений, понял, что не успеваю. Оценив направление течения, вывалил всё из себя прямо в реку. Течение около берега было не очень быстрым, в смысле отсутствовало. Лафот, зайдя в воду, отогнал ногами то, что вышло из меня, и помог развернуться обратно к реке:

— Пей вода, много пей.

С каждым разом мне становилось всё хуже. На пятый или шестой, я упал лицом в спасительную своей прохладой воду. Всё остальное, происходило как во сне. Меня вытащили и уложили на бок. Ещё несколько раз меня рвало, пока в желудке не остался лишь желудок, извергающий тягучую желчь или что там в нём. Земля приятно дарила прохладу голове. Через какое-то время я понял что засыпаю.

Глава 9

Очнулся я на рассвете. Один из лафотов сидел ко мне спиной. Я тяжело вздохнул.

— Жит? — с улыбкой повернулся ко мне он.

— Пока да.

С трудом встав, я направился к реке, выполоскать разъедающую остатки зубов кислотную субстанцию желудка. Тот, кстати, радостно болел. Берег небольшой речушки, как и часть поляны, на которой мы остановились, была покрыта следами моего вчерашнего разгула. Я, зайдя по колено в воду, естественно выше по течению от вчерашнего места, вяло умылся. Тяжело дыша, доковылял обратно. Болело всё. Желудок, лицо, колени, голова, пальцы, заднее место.... За последние сутки я, куда только не принимал удары жизни. Не болел наверно только детородный орган, но вот сейчас мне было не до него.

— Вода обратно не хотет? — спросил мой спаситель.

— Нет.

— Жит хорошо, — философски отметил лафот. — Ты будеш жит.

— Согласен. Чёртов шаман.

— Если шаман не дат тебе..., — он явно не мог подобрать слово, — травы "глупый воин", ты бы смерт в бой. У нас колдун тоже дават травы "глупый воин", когда надо бой идти. Когда бой смерт, — лафот поглядел на меня вопросительно, мол, понял ли я.

Я кивнул. Что тут не понятного, когда идут в последний бой, все средства хороши.

— Почему глупый воин?

— Жит — да, глупый — тоже да. Если смерт, то не глупый.

Зашибись, похоже, шаман, меня ещё и придурком сделал. Убью тварь. Вот убегу подальше и решу как. Особо словам лафота я правда не поверил, возможно, у них и у орков это разные штуки, по крайней мере, умственных отклонений я в себе не ощущал. Тут проснулся второй лафот и молча, проследовал к реке.

— Хромой, — протянул я руку лафоту.

— Лоикун, — пожал он мне ладонь.

Вот удивительно, миры разные, а манера здороваться почти одинакова. Единственно здесь, когда пожимали руку, то смещали руку несколько ближе к запястью и большим пальцем не обхватывали ладонь.

— А его?

— Оссурин.

Мы некоторое время помолчали. Вернулся второй лафот.

— Спасибо, — запоздало решил я поблагодарить их.

— Ты спасат нас, мы тоже спасат, — встал Лоикун. — Надо ехат.

М-да, в дорогу они собирались не по-русски. Даже не присели. Лафоты накинули почти одновременно сёдла на лошадей.

— А где вы их взяли? — провёл я по морде белоснежного жеребца.

— У орка брали, — равнодушно объяснил Лоикун.

Ну, да. Чего это я? Про мечи даже спрашивать не стал, предвидя такой же развёрнутый ответ. Когда лафоты сели на лошадей, я растерянно посмотрел на них. Разговорчивый Лоикун, вынул свою ногу из кожаного стремени приглашая на круп. Этого, правда, оказалось мало, и он подтянул меня как котёнка за ворот. Ехали мы в этот раз не до сумерек. Остановились, когда солнце перешагнуло две трети своего дневного пути. Всю дорогу мне чудился запах каши — наверно заработал желудок. Лафоты не произнесли больше ни слова. Встали вновь у реки. Пока я растирал перенапрягшиеся после постоянного сжимания крупа ноги, мои спутники расседлали и стреножили лошадей. Оссурин при этом выглядел не намного лучше меня. На его лице выделились мелкие капельки пота.

— Садис дерево, рука назад делай, — ткнул мне на местную берёзу Лоикун.

— Зачем?

— Каша ел — плохо будет.

Мамочка. Милая мамочка. Забери меня обратно. Тоска была такая, что слёзы просили навернуться. Я от прежнего шаманского зелья не отошёл, а ещё и ломку от орочьей стряпни переносить.

— Я не переживу, — растерянно произнёс я.

Оссурин послушно сел на землю и завернул за дерево руки. Лоикун ловко стянул их уздечкой.

— Садис, — указал он мне повторно.

Я послушно сел. После того как мои руки были связаны, я наконец понял откуда шёл тревожащий меня аромат — изо рта Лоикуна. Собственно поэтому он и выглядел лучше нас. Меня прямо потрясывать начало от такого бесчестия. У него значит "лепёшка" есть.... Но разум совладал с эмоциями. Вернее не разум, а желание стать свободным.

Лоикун, пока не стемнело, сходил к реке и принёс оттуда охапку каких-то растений. Он сев перед нами, извлекал из их корней белые стержни и кормил нас ими. Вкус был горьким и я попытался было отказаться, тем более что желудок после вчерашних процедур всё ещё болел, но лафот убедил:

— Еш. Завтра еш не моч. Нет еш — можно не жит.

Выполнив свою миссию по кормёжке, он, нарезав ветвей ивы, сел напротив нас на седло и стал их сплетать.

Ночью поднялась температура, пусть и не высокая, но нудная, мешающая спать. Оба лафота дрыхли. Я попытался безрезультатно освободить руки — Лоикун умел связывать. Сон сморил меня лишь под утро. И то..., как сон — полудрёма, постоянно прерываемая шорохами леса. Само положение связанного вызывало чувство беспомощности.

Проснулся я от холода, когда только забрезжил рассвет. Температуры вроде не было, Лоикуна тоже. Я попытался сменить положение, чтобы хоть немного размять затёкшее тело и наткнулся на безумный взгляд Оссурина.

— Goleb stekan zaga, — угрожающе произнёс лафот.

— Оссурин, ты перейди на имперский, я не понимаю.

Он в ответ только прорычал. Со стороны реки появился Лоикун со сплетённой вчера корзиной, или вернее мордушкой, в которой трепыхалось несколько довольно увесистых рыбин. Оссурин оживился и вывалил на своего соплеменника поток слов. Я не одного не понял, но по экспрессии речи, можно было с полной уверенностью сказать, что каждое слово было матерным. Лоикун, молча, разрезал рыбину вдоль хребта и ловко снял с неё кожу вместе с чешуёй. Потом старательно вытащил все кости, складывая кусочки мяса на листок. Когда он закончил чистить рыбу, то, отправив несколько кусочков прямо в сыром виде себе в рот, направился сначала к Оссурину. Тот даже попытался укусить соплеменника, а рыбу, засунутую силой, после того как Лоикун силой разжал его челюсти, выплюнул. Лафот вздохнул и направился с зелёным "разносом" ко мне:

— Еш.

Я послушно открыл рот. Пока ел, наблюдал за лицом кормящего, его лоб был покрыт капельками пота.

— Давно каша орка ел? — спросил он меня после завтрака.

— У орков.

— Лепёшка нет?

— Нет, лепёшек не было.

Он отвязал мои руки.

— Может трава "глупый воин" лечит каша орка. Будешь рыба ловит, трава из река тоже рват, лошад смотри. Оссурин не ругатса — ты кормит. Я не ругатса — меня кормит, — Лоикун сел на моё место. — Если тебе плохо — класть меч к нам на нога, мы потом свобода. Если я или Оссурин кричат — класт нам трава в рот. Тихо надо.

С первого раза связать ему руки не получилось. Пришлось мне пройти мастер-класс у связываемого. Когда дело было сделано, я, оглядевшись, поднял мордушку:

— А внутрь что класть?

— Рыба кишок класт. Каша больше нет.

— Ты что туда орочью кашу ложил?!

— Да. Мало была. Вам ест надо. Мне ест надо. Рыба не ловит, если нет ничего.

Понятно. Я поднял камень, служащий для утяжеления и вытряхнутый вместе с рыбой и засунул его обратно. Затем собрал всю рыбью требуху и стянул лыком прутья горловины мордушки или верши, не знаю их отличий.

К обеду Лойкун впал в забытье, а Оссурин не вышел из безумия. Забыл спросить у лафотов, когда это вообще проходит. А вдруг они знают? Раза три за день доставал рыболовную корзину — пуста. Последний раз я запаниковал — в ней почти не осталось приманки, решил в следующий раз достать утром. Ужасно хотелось есть. Мысли регулярно возвращались к каше, я даже осмотрел берег и поляну где мы остановились на предмет нечаянно выроненного Лоикуном кусочка. Походив по округе, увидел на мелководье замершее "бревно" рыбины. Не каша конечно.... Пока бегал и выстрагивал острогу, "бревно" исчезло. Съел пару корней камышеподобного растения, которым нас кормил Лоикун — лишь раздразнил голод. Вечером все мысли были о каше. Паника постепенно овладевала мной: а вдруг эта орочья гадость, которую я выблевал, не помогает пережить последствия кормления кашей, а лишь отсрочивает их? Нет, нет, под оркестр урчащего желудка, удалось уснуть.

Утром Оссурин сидел с опущенной головой, а Лоикун смотрел на меня со злобой. Его пламенную речь, ввиду слишком большой громкости пришлось прервать. Обтерев с рук слюни Лоикуна, которыми он обильно наделил меня, пока я вставлял кляп, я направился к реке.

В верше что-то было, но я забыл о ней, увидев рядом вновь "бревно". Острога в этот раз была со мной. Медленно, не спеша, я приблизился к объекту охоты так, чтобы моя тень не спугнула рыбину. Удар... и острога, лишь слегка коснувшись добычи, входит в ил, взбаламучивая воду.

— Мало того, что хромой, так ещё и косой, — бубня себе под нос, я стал вытаскивать корзину мордушки.

В корзине было очень похожая на упущенное мной "бревно" рыбина с хищным оскалом и два рака! Уж не знаю, кто за кем из них тут охотился, но я, припрыгивая на здоровой ноге "понёсся" обратно.

Заглотив кусочек, я принёс от реки в огромном лопухе немного воды и напоил Оссурина. Следом скормил ему часть рыбины. Он хоть и вяло, но ел. Далее настала очередь Лоикуна. Воду, опустив лицо прямо в импровизированную чашу, он выпивал всю. Трижды! А вот рыбу есть отказался. Я грешным делом где-то внутри даже обрадовался такому повороту, и, поделив его порцию между нами с Оссурином, с удовольствием съел перепавшую добавку. Сытость не сразу, но приятно растеклась по телу, принося минуты блаженства.

Оссурина я развязал уже перед обедом, состоявшим из мяса раков и корней камышовых растений. Помог ему дойти до кровати, сооружённой мной из ветвей и травы. Лоикуна развязали лишь на следующий день....

С лафотами я провёл ещё два дня, за которые мы все трое, если и не поправились, то немного окрепли. Они показали мне пару растений, которые были съедобны и одну рыбину, которая наоборот, не была съедобна. Вернее есть можно, но, судя по корявым объяснениям, туалет на некоторый период лучше не терять из зоны видимости. Хорошо, что я не поймал такую, когда они были связаны.

На третье утро, лафоты переговорив на своём языке, стали седлать лошадей.

— Нам ехат далеко. Ехат три на два лошад плохо, — подошёл ко мне Лоикун. — Ты жит, мы ехат.

М-да. Вот так кратко меня ещё никто не кидал. Понятно, что я обуза.... Не скажу, что был рад такому повороту событий, но и особо не расстроился. Хотя нет, расстроился, но скорее отбытию лошадей, чем лафотов. Всё-таки транспортное средство это вещь. Речей на прощанье мы не говорили. Просто пожали друг другу руки. Когда они уже сидели в сёдлах, Оссурин отстегнув с пояса кинжал в ножнах, кинул его мне. Я поймал и кивнул головой в благодарность. Они тронули своих животных, которые не спеша стали углубляться в лес.

Это пришло не сразу. Лафотов не было уже как час. И тут я понял: я — один! Именно осознание этого факта принесло мне ощущение свободы. Столько лет рядом со мной всё время кто-то был. Рабы, хозяева, орки — годы я не мог остаться один. Те мгновения, когда чистил загон, или там ждал на ристалище орочьих выкормышей, не в счёт — кто-то всё равно придёт. Это ощущение, когда кроме тебя вокруг только деревья да ветер баламутящий их ветви и создающий ощущение величественности природы не объяснить, как и не объяснить радость одиночества человеку, который никогда не испытал рабства. Сейчас, здесь, кроме меня был только я, и только я. Только я был волен идти, куда мне угодно. Посмаковав эту мысль в голове, задрав голову к небу, закричал: