Белые гондолы. Дары Отступника

– Да так, ничего. Тебе не передалась склонность к мистицизму.

– Что верно, то верно. Я не мистик, скорее, наоборот.

– Когда строили станции, ты же был в тоннелях, тогда еще сухих. Ничего сверхъестественного не ощущал?

– В общем, нет. Хотя, впрочем, рабочие часто жаловались на страхи. Тени, эхо и всякое такое.

Мы еще долго сидим у окна, любуемся ночным небом и разговариваем о загадочном Канале и о загадках нашей жизни, освещенной желтым тканевым абажуром и желтым светом далеких звезд.

Глава 6. Студент-семинарист

Проснувшись следующим утром, позавтракав и уже собравшись уходить, в прихожей на вешалке я обнаруживаю подрясник, в которой в субботу вернулся домой, и сразу чувствую острые уколы стыда. Тщательно разгладив черное одеяние, я аккуратно складываю его в портфель. Вечером, закончив работу, я направляюсь прямиком к Острову.

В волнующейся воде озера отражается темнеющее небо, воздух, как всегда возле часовни, влажен и наполнен легким ароматом ладана. Постояв немного перед входом и засмотревшись на голубей, кружащих над синим куполом, я прохожу внутрь. Вместо ожидаемой доброй старушки за свечным столиком я вижу рослого светловолосого молодого человека в очках, старательно протирающего большой кисточкой золотой подсвечник, стоящий перед старинной иконой Богородицы.

– Добрый вечер, а женщины, которая здесь работает обычно, сегодня нет?

– Здравствуйте! Она уехала во Всехсвятский монастырь, мощам поклониться. Вам свечки?

– А вы, наверное, ее внук?

– Да.

– Спасибо вашей замечательной бабушке и вам тоже, я подрясник пришел вернуть. Она рассказала?

– Да, конечно, я все знаю, не повезло вам.

Я передаю ему пакет и называю свое имя. Он жмет мне руку.

– Александр.

– Хочется верить, что я не доставил вам неприятностей, три дня вашу одежду дома держал.

– Нет, не беспокойтесь, все в порядке.

– Если вам понадобится помощь человека, которого спасли от простуды, в любое время можете звонить.

Я протягиваю ему свою визитку. Александр поднес к глазам прямоугольничек плотной бумаги.

– Журналист? «Вечерний город?». Извините, а вы верующий? Тогда, думаю, вы уже сейчас можете помочь. Дело в том, что я учусь на катехизатора. Может, поговорим снаружи, на скамеечке?

Молодой человек смущается. У него мягкий тихий голос и чистый взгляд, в нем угадывается будущий внимательный и бережный к человеческой душе пастырь. Мы выходим и садимся на прохладный камень скамьи.

– Дело в том, что наши студенты иногда замещают педагогов в школе. В районе Холмы. Директор школы – нашего ректора духовная дочь. И вот ректор наш с ней так договорился, чтобы мы привыкали к общению, да и детям, думаю, польза от нас была.

– Жаль, что в моей школе директор был неверующим…

– Главное, что вы, в итоге, православный. Так вот, в основном, мы подменяли заболевших учителей на рисовании или музыке, то есть там, где в предмете идеологии нет. Но в последнее время, убедившись в нашей безобидности, нас стали просить провести то пару уроков истории, то географии, то биологии.

– И что?

– Наше понимание истории Земли и школьный курс, конечно, быстро вошли в конфликт.

– А разве катехизаторы конфликтуют?

– Нет, мы, конечно, ни с кем не ссорились. Нам противостояла, как бы сказать, школьная программа. А в умах детей две религии начали настоящее сражение.

– Ну, одна религия мне понятна. А что вам противостояло? Учителя же в худшем случае только атеисты?

– Разумеется, многие из них атеисты. Религия, которая нам противостоит – вера в эволюцию.

– Это что, разве религия?

– Это вера, и принцип ее построения вполне соответствует, как бы это сказать, каркасу догматики всех остальных вероучений. Даже пророк имеется.

– Вы на Дарвина намекаете?

– Ну да. А ведь ни один из главных эволюционных постулатов так и не доказан.

– Вы в этом точно уверены?

– Абсолютно. Переходные формы от одного вида к другому не найдены, даже фрагментарно. Как сказал Честертон: "Похоже, эволюционистам известно о Недостающем Звене абсолютно все, кроме того факта, что его недостает". Ну, подумайте сами, какая может быть переходная форма глаза или крыла? Это сложные сбалансированные системы, спроектированные Создателем из, примитивно выражаясь, нескольких взаимосвязанных деталей, которые по отдельности не работают и не имеют смысла. А ведь уже у трилобитов были глаза.

– Что за трилобиты такие?

– Твари из так называемого «силурийского периода». И вообще, корни эволюционизма – далеко в язычестве.

– В каком смысле?

– Вспомните хотя бы эллинский политеизм, он всем известен. Боги были отождествлены с силами природы, и все они имели родословную от ужасного Крона. Пусть он теперь называется Большим взрывом, если угодно.

– Ага, все понятно. Значит, вы начали в школе критиковать общепринятые основы наук.

– Не критиковать, а мягко предлагать детям задуматься о возможности развития событий по альтернативному пути. Подумайте сами, ведь сейчас многие крестят детей. В Символе Веры говорится о Вседержителе, Создателе неба и земли. А в школе со всей серьезностью авторитетные взрослые люди утверждают совсем другое. Основы биологии, географии, истории – все поставлено с ног на уши, замешено на дрожжах эволюции.

– Я вас понял, но чем я могу помочь как журналист? «Вечерний город» – не рупор православия. И к тому же школьный курс – один для всех, его не будут пересматривать из-за какой-то статейки в газете.

– Может, описать эту нашу ситуацию со стороны? Беспристрастно и объективно, просто как факт. Нам ведь путь в школу теперь закрыли.

– Думаете, такая статья вернет вам потерянные позиции?

– Позиции! У нас церковь отделена от государства, – улыбается он. Мы же студенты, максималисты, да еще и катехизаторы. Будущие. Я не знаю, стоит ли желать больше того, чтобы дети или их родители просто задумались о происхождении мира – ведь в этом основа миропонимания.

– В общем, я с вами согласен. Я обещаю попробовать, но если редактор не возьмет, не будете на меня обижаться?

– Что вы! Спасибо большое. Вы же, как журналист, многих известных людей в городе лично знаете?

– Ну, приходилось брать интервью у самых разных персонажей.

– Может, тогда вспомните, кто из известных людей в нашем городе – убежденный христианин. Напроситесь к нему на интервью, и постройте разговор так, чтобы ему пришлось высказаться против теории эволюции. И, между прочим, спросите, что он думает о ситуации, вроде нашей.

– Да вы стратег, однако.

– Будешь тут стратегом… Про конкретную школу писать не стоит, директор нас на свой страх и риск все-таки приглашала. А как думаете, легко такого человека найти будет?

Он смеется и говорит:

– Ведь официальная религия нашей элиты, в лучшем случае, гуманизм.

– Как говорил кто-то из классиков, если стремление происходит из чистого источника, то, даже не достигнув цели, оно приносит пользу. Слушайте, Саша, у меня к вам есть вопрос, может быть, немного странный. Вы не знаете, Канал освящали?

– Я точно знаю, что каждую станцию освящали. Ну, об Острове и говорить нечего.

– А как вы думаете, явления духов или привидений в тоннелях возможны?

– Об этом, конечно, лучше вам поговорить со священником. Я же только студент, не возьму на себя ответственность вслух размышлять на такую тему. Хотя, я уверен, что если вы видели какие-то необычные вещи, причину лучше искать не в духовном невидимом мире, а в умысле и действиях людей.

Мы прощаемся, и я прохожу с Острова через мостик к лестнице наверх. Вот чем обернулось мое купание! Шел отдавать подрясник, а нашел тему для интервью. Странно переплетаются события порой, вчерашний разговор с архитектором и сегодняшнее знакомство… История студентов-миссионеров вызывает у меня в душе горячий отклик. Я из нерелигиозной семьи, но то, каким образом объяснялось официальной наукой происхождение человечества, всегда отдавало фальшивкой, и я, как многие другие дети, это чувствовал. Самым ужасным следствием чисто биологической жизни была неизбежная перспектива смерти. Исчезновения НАВСЕГДА. С этим «знанием» детская бессмертная душа примириться просто не могла, и сжималась в ужасе каждый раз, когда я задумывался об этом.

Обернувшись на галерее, я вижу моего нового знакомого, который разбрасывает хлебные крошки перед десятками голубей, расплескивающих вокруг часовни легкими белыми крыльями желтый свет фонарей.

Глава 7. Станция «Док»

Еле дождавшись вечера четверга, я набираю номер Лианы, внутренне дрожа от волнения. Длинные гудки в трубке тянутся бесконечно и не думают прекращаться. Я не оставляю попыток дозвониться до тех пор, пока не наступает ночь. Проведя ее в беспокойстве и почти без сна, утром я спешу к станции, обгоняя холодный рассвет. Но и там, внизу, пропустив множество лодок, я так и не нахожу утешения в своей тревоге. Лианы нет ни на одной из гондол.

«Наверняка я смогу узнать о ней в доке» – думаю я, решив во что бы то ни стало разыскать сегодня девушку. Док – самая большая станция Канала, даже имеющее небольшое здание администрации. Его архитектура кажется перенесенной сюда с картин кубистов, Брака или Пикассо, и воплощенной в бетоне каким-нибудь греком или киприотом, привыкшим к незамысловатым формам средиземноморских жилищ. Здание состоит из кубиков и параллелепипедов разного размера и оттенка, некоторые из которых лишь немного выпирают из общего массива, а некоторые довольно рискованно «прилеплены» к нему. За этим строением, полускрытое старыми деревьями, возвышается широкий и приземистый полузакрытый ангар, в котором "ночуют" гондолы.

Добравшись до дока, я ищу администратора, и застаю его у зала техобслуживания за горячим диалогом с молодым рабочим, вероятно, механиком. Точнее сказать, монологом, поскольку рабочий во время разговора до крайности увлечен тщательным разглаживанием складки на рукаве своей куртки, хорошо знакомой с машинным маслом, а темпераментный начальник, светловолосый крупный мужчина лет сорока пяти, патетично жестикулируя, громко бранил его за отказ двигателя на гондоле. Громовое эхо отскакивает от бетонных стен и пола как дюжина теннисных мячиков.

– Ты вообще осознаешь, что это уже второй раз за неделю! Лодка полчаса кружилась вокруг Острова, повернуть не могла! Скоро в газетах напишут, что гондолы не проходят ежедневного техосмотра, у них глохнут двигатели…

Я заканчиваю его фразу:

– … И вообще все они готовы затонуть в канун Хеллоуина!

Обернувшись и вытаращив глаза, администратор восклицает:

– Вот, полюбуйся, уже журналисты тут как тут!

Мы с ним знакомы, я брал у него интервью около полугода назад. Я вспоминаю его фамилию, кажется, Михель.

– Мне нисколько не интересно, что у тебя пропадают инструменты. Ищи, или покупай из своего кармана новые. Еще одна лодка без техосмотра, и можешь подыскивать работу наверху, у конкурентов, в автобусном парке!

Парень, тихо проворчав что-то угрожающее, скрывается за дверью.

– У них, видите ли, крадут инструмент. Сначала ящик с ручным пропал, а теперь узел диагностики найти не могут. Только это, прошу вас, не для статьи. Что вас привело к нам сегодня?

– У вас среди рулевых есть девушка Лиана.

– Ну, возможно, есть. У нас почти шестьдесят рулевых, я всех не помню. А что с ней не так? У вас жалоба?

Я отвечаю ,не моргнув глазом:

– Что вы, Боже упаси. Я делал для статьи в нашу газету фотографии нескольких девушек, обещал им всем отдать снимки.

– Так передайте мне, я им раздам сегодня же вечером.

– Нет, мне, все же, хотелось бы самому.

Он хитро косится на меня:

– Конечно, я вас понимаю. Молодые, симпатичные девицы…Я вот здесь сижу все на одном месте, под землей, но этот цветник… Куча Белоснежек и один гном!

– Да, правда похоже. Прошу вас, посмотрите в своем графике, Лиана не заболела, не уехала?

Администратор, пожав плечами, удаляется. Через минуту он подходит ко мне с толстой тетрадью в жестком переплете.

– Так, Лиана К. Да, все верно, она взяла сегодня выходной. Еще неделю назад записалась.

– Ясно, значит отдам снимки в другой день.

– До свиданья, только прошу вас, не надо писать о наших внутренних маленьких недоразумениях…

– Можете положиться на кодекс чести журналиста.

С невеселым взглядом, который выражает сильное сомнение в существовании такого кодекса, он пожимает мне руку и возвращается к своему расписанию, телефонным звонкам, диспетчерам и механикам, словом, той ежедневной суете, без которой невозможна нормальная работа сложной транспортной системы.

Я поднимаюсь наверх. Томительное беспокойство за девушку наконец отступает, но на его место приходит недоумение. Я перебираю десятки причин, по которым она могла не брать трубку. Наконец, вооружившись девизом Дизраэли «действие не всегда приводит к счастью, но не бывает счастья без действия», я решаю, что не стоит гадать и попусту ломать голову, а стоит положиться на Божью волю и попробовать самому проникнуть вниз, на ночные гонки.

«Станции Канала закрываются в десять часов. К одиннадцати, – рассуждаю я, – поднимаются наверх последние служащие и уборщики. Значит, не раньше полуночи должны начать спускать гидроциклы в док».

К половине двенадцатого я на стареньком, скрипящем на поворотах такси подъезжаю к железнодорожному вокзалу, от которого до станции «Док» рукой подать. Желтое вокзальное здание с пятиметровым граненым шпилем и со стилизованными под петровские времена крупными буквами на фасаде очень оживляет однообразную унылую панельную застройку района. За высокими арочными окнами зала ожидания я вижу нескольких поздних пассажиров, нахохлившихся на неудобных стульях. Сквозь второй ряд окон, выходящих уже на перрон, смутно просматривается зеленый с красной полосой поезд, стоящий на дальних путях. Обладай я дальнозоркостью высматривающего добычу стервятника, за темными окошками вагонов я разглядел бы петляющую между песчаных холмов узкую военную дорогу, освещенную редкими зеленовато-желтыми фонарями.

Я прохожу мимо нескольких автомобилей, в которых скучают сонные таксисты. Мощеная цементными плитками дорожка идет через погруженный в глубокую тень скверик с редкими деревьями и чахлой осенней травой, пробивающейся из-под песка. Сразу за сквериком я вижу огромный темный прямоугольник фургона, который наполовину загораживает от меня здание станции.

Фургон поставлен на небольшой площадке перед станцией таким образом, что выгрузка совершенно скрыта от нежелательных взглядов. Я замечаю полицейскую машину, как бы случайно пристроенную неподалеку, на тротуаре, под фонарным столбом. Я обхожу грузовик со стороны кабины и застаю работу в самом разгаре: грузчики, а, может, и сами гонщики аккуратно спускают зачехленные двухсот– и трехсоткилограммовые машины с платформы фургона на юркий автопогрузчик канареечной расцветки, который, в свою очередь, доставляет их к широким дверям вместительного грузового лифта. Мужчины часто сменяются, на место одних в кузов запрыгивают другие. Некоторые из них, вероятно, владельцы гидроциклов, громко и грубо подгоняют своих менее расторопных помощников.

Пока я стою, наблюдаю и соображаю, под каким видом и предлогом мне присоединиться к зрителям подземного зрелища, которое держится в тайне, и случайные люди на нем нежелательны, ко мне решительно направляется полицейский с папкой в руке. Он подходит ко мне почти вплотную и с недвусмысленным выражением кладет руку мне на плечо:

– Доброй ночи, лейтенант Н. Здесь проход закрыт.

– Я знаю, я приглашен.

– Кем? Как ваша фамилия?

Он открывает свою папку. Мне очень не хочется упоминать Лиану, и я отвечаю, что приглашен старшим администратором Михелем. Тот, без всякого сомнения, не может не знать о гонках и наверняка сейчас находится здесь. Полицейский кивает и, обернувшись к группе курящих у лифта людей, машет рукой.

Понятливый администратор не заставляет себя долго ждать. Бодрым шагом он приближается к нам, узнает меня и резко останавливается, как будто увидев перед собой графа Дракулу в пурпурном плаще с шитыми золотом лилиями. Чтобы предупредить нежелательные для меня вопросы, готовые слететь с его языка, я поспешно делаю к нему два шага и восклицаю: