Помоги проекту - поделись книгой:
— Ваша тактика «приспособления к подлости», продающая интересы революции «за чечевичную похлебку», отличается трусостью и непоследовательностью. Слово «демократ» по грамматическому смыслу и по своему политическому значению переводится как сторонник самодержавия народа, а вы боретесь против народа! Вы услаждаете народные массы приманкой демократизма. Что же касается меньшевиков, то они и сейчас готовы идти вместе с вами, господин «конституционный демократ».
По свидетельству очевидцев, речь Менжинского произвела большое впечатление на слушателей.
22 мая 1905 года Менжинский сделал доклад на губернском учительском съезде — «О задачах профсоюза учителей в революционном движении». В тот же день, как сообщали агенты охранки, он выступал в публичной читальне, где произнес «революционную речь против существующего государственного строя», о котором говорил, что его «следует уничтожить посредством вооруженного восстания…». Свою речь он закончил словами: «Долой царя! Долой самодержавие!»
…Революция в стране нарастала. Росло и ширилось забастовочное движение. Началась Всероссийская политическая стачка. 16 октября 1905 года к ней присоединились сотрудники «Северного края». Вскоре из числа революционно настроенных сотрудников газеты была создана вооруженная дружина, которая охраняла редакцию от погромов. Погромы же начались в первые дни после опубликования царского манифеста. Они показали, что правительство совершенно не считается со своими обещанными в манифесте свободами. Обычно впереди уличных громил шли переодетые полицейские.
19 октября 1905 года черносотенцы ворвались в помещение типографии и учинили ее разгром — разбросали шрифт, поломали типографские принадлежности, разбили гранки и т. п. Напрасно В. Р. Менжинский и Л. С. Федорченко по телефону просили у властей защиты. Им цинично отвечали, что сил в городе нет, так как полиция якобы охраняет другие, более важные объекты.
— Тогда мы будем защищаться, — ответил Менжинский.
Разгромив типографию, черная сотня не решилась напасть на редакцию. Она, по-видимому, узнала о существовании там вооруженной дружины.
A. В. Девяткина. В редакции «Северного края»
В ведении редакционных дел (в январе 1905 года. —
Таким образом, формальные хозяева газеты — ее состоятельные пайщики — не могли принять сколько-нибудь активного участия в ведении редакционных дел. Если редакция и не могла полностью уклониться от печатаний статей давнишних и постоянных сотрудников газеты, таких либералов, как князь Шаховской и Н. И. Дружинин, то она значительно урезывала их возможности. События, развертывавшиеся в стране, давали газете другую и более обильную пищу. Тесная связь ее сотрудников с местной организацией РСДРП обусловила ее активное участие в революционном движении всей Северной области, и газета заняла партийную позицию по отношению ко всем основным событиям политической жизни России.
Влияние социал-демократов большевиков на рабочих и интеллигенцию к 1905 году было упрочено благодаря тому, что местная организация РСДРП укрепилась и значительно расширила свои связи с крупными предприятиями и интеллигентскими кругами. Самыми видными членами Ярославской партийной организации были в 1904–1905 годах В. Р. Менжинский, А. М. Стопани, приезжавший несколько раз в Ярославль в разное время, затем Н. И. Подвойский, тогда еще студент Демидовского лицея, но уже видный марксист. Раза три в течение 1904–1905 годов приезжал сюда Я. М. Свердлов. Он завязал множество связей, побывал на фабриках и заводах, вовлек в организацию много новых лиц. Осенью 1905 года, в самый разгар революционных событий, в Ярославль приехал Емельян Ярославский, принявший в этих событиях самое активное участие.
Быстрый и бурный рост революционных настроений в начале 1905 года, вызванный тяжелым экономическим положением России, позорными поражениями на фронте и событиями 9 Января, способствовал активизации партийной работы и расширил ее возможности. В 1905 году «Северный край» был поставлен на службу партии в полном смысле этого слова. В подборе материала для всех отделов газеты, начиная с передовых и кончая отделом «Смесь», чувствовалась единая линия, направленная на то, чтобы сделать из подцензурной газеты орган партийной пропаганды и агитации. Гнилость царского режима, крах военной государственной машины, наиболее вопиющие примеры социальной несправедливости, развитие революционной борьбы — все это находило отражение на страницах «Северного края» в отделах «Война», «По России» или в корреспонденциях с мест в областном отделе.
В то время особенно боевой тон газете придавали передовые статьи. Автором многих из них был В. Р. Менжинский. Л. Федорченко вспоминает, что статьи Менжинского, напоминавшие по своему характеру памфлеты и отличавшиеся особой меткостью, пользовались большим успехом. Передовые писались по самым разнообразным вопросам как внутренней, так и внешней политики и служили пропагандистским целям, давая надлежащее освещение и оценку всем важным политическим событиям.
Так, например, передовая от 12 мая, посвященная образованию «Союза равноправия женщин», разъясняет важность женского равноправия для дальнейшего политического развития России. Передовая от 6 мая доказывает необходимость всеобщего, равного, прямого и тайного избирательного права. Передовая от 17 августа по поводу Булыгинской думы делает вывод о бесполезности этого учреждения, так как в его компетенцию не входит почти ничего. «Заранее можно предвидеть участь законопроекта, принятого думой с ее совещательным голосом вопреки мнению доверенного министра… Бюрократия может по-прежнему править и даже законодательствовать, несмотря на думу, при думе и без думы», — пишет «Северный край»[22].
«Немедленный созыв Учредительного собрания и немедленное прекращение войны — таково единодушное требование русского народа», — заключает одна из передовых, посвященная русско-японской войне[23]. Передовая от 2 июня разоблачает соглашение петербургских фабрикантов с московским биржевым комитетом. От нее осталось лишь несколько фраз, так как все остальное было вычеркнуто цензурой: «Рабочий вопрос вступает в новый период… Сплоченность рабочих заставила фабрикантов встрепенуться. И хотя законом не предусмотрена организация фабрикантов для их классовой борьбы против рабочих, но… она создана… Петербургские фабриканты уже 15 марта вошли в соглашение с московским биржевым комитетом и выработали программу. Никаких уступок рабочим — вот ее суть: рабочего дня не сокращать, за забастовочное время не платить и т. п.»[24].
В другой передовой разъясняется сущность завоевательной политики империализма…
Передовые появлялись регулярно через день-два, часто искромсанные цензурой, но неизменно боевые. По поводу всех событий газета высказывала свое мнение — прямо или завуалированно. Ярким примером эзопова языка, к которому приходилось прибегать редакции, может служить передовая от 19 марта, написанная по случаю смены главнокомандующего Куропаткина генералом Линевичем, которого монархическая пресса объявила чуть ли не национальным героем. Между тем всем было известно, что Линевич стар и дряхл, а как военачальник совершенно бездарен. «Северный край» тоже посвятил генералу Линевичу «хвалебную» статью:
«Каждому понятно, как важно сохранить армию. Нечего распространяться, что личность главнокомандующего может сыграть здесь роковую роль. Годы маститого генерала Линевича так велики, что невольно закрадывается страх в слабые, утомленные постоянным поражением души: выдержит ли он? Не отразятся ли годы на его энергии и храбрости? Оказывается, в этом отношении все страхи совершенно напрасны. Генерал Линевич весь путь отступления совершает на казачьем коне. Уже само по себе важно, что генерал Линевич еще может ездить верхом, но значение этого факта еще вырастает, если принять во внимание горный характер местности и быстроту нашего отступления… Лишь оставление артиллерии делает возможным такие форсированные марши, которыми приходится идти русской армии». И далее в том же роде.
Цензор не заметил издевки и пропустил статью. Вокруг нее было много шуму, пересудов, смеха, возмущения — последнее особенно со стороны военных, оскорбившихся за своего главнокомандующего.
В мае 1905 года состоялся очередной съезд представителей земств, который выработал петицию царю о скорейшем созыве представительного собрания для решения важнейших вопросов государственного управления. Съезд выбрал депутацию для вручения «верноподданнической» петиции Николаю II. Глава делегации, князь Трубецкой, заявил на приеме о готовности земцев следовать по пути, намеченному царем. Николай II в ответной речи выразил доверие земцам и подтвердил свое решение созвать народное собрание, но подчеркнул, что в основу нового порядка ляжет, «как было встарь, единение между царём и Русью». Буржуазная и монархическая пресса разразилась восторженными панегириками по поводу достигнутого единодушия земцев с царем.
«Северный край» тоже посвятил этому «знаменательному» событию две передовицы, написанные, по-видимому, Менжинским. Внешне — это статьи совершенно лояльные и даже с оттенком «одобрения» поведению земцев, которые теперь доказали, «как несправедливо было отношение к ним администрации еще в недавнем прошлом… Если прежде у кого-нибудь оставались сомнения относительно стремлений и способа действия наших представителей земств и городов, — теперь сомнениям этим не может быть места», — пишет «Северный край». И далее: «Проникнутая глубокой преданностью царю и его престолу речь князя Трубецкого, очевидно являвшегося выразителем чувств всей депутации, окончательно должна была и в глазах государя и в глазах русского общества снять с земских людей всякое подозрение в солидарности с теми общественными группами и отдельными организациями, которые стремятся к насильственному ниспровержению существующего строя и являются врагами самодержавного режима»[25].
Издевательский смысл статей и здесь не дошел до цензора, увидевшего в них лишь похвалу «единению между царем и Русью» и сочувствие земцам по поводу несправедливых сомнений в их «благонадежности». А между тем статьи били не в бровь, а в глаз, разоблачая трусливое соглашательство земцев, которые «в лице своей депутации приняли точку зрения своего монарха, что предстоящая реформа не должна изменить основ существующего строя»[26].
«Доволен царь, довольны либеральные буржуа. Они готовы заключить прочный мир друг с другом…
Довольны ли будут рабочие и крестьяне, интересы которых проторговывают буржуазные предатели?» — писал В. И. Ленин в «Пролетарии» по поводу этого соглашения[27].
Большой интерес представляли теоретические статьи «Северного края», дававшие рабочим-читателям понятие об основных принципах марксизма, об истории международного рабочего движения, о коренной противоположности классовых интересов пролетариата и буржуазии… Эти статьи, конечно, оказывали определенное влияние на развитие классового социалистического сознания рабочих, помогая им высвободиться из-под влияния буржуазной идеологии и найти единственно правильный путь революционной борьбы. Этой же цели служили и многочисленные рецензии на книги К. Маркса, Ф. Энгельса, П. Лафарга, К. Каутского, которые со второй половины года регулярно печатались в отделе «Библиография».
Газета довольно исправно информировала своих читателей и о развитии революционного движения в России. Об этом свидетельствует обилие телеграмм, наполненных; сообщениями о стачках, демонстрациях, столкновениях с полицией и войсками. Эти материалы помещались также в отделах «По России» и «Внутренние известия».
Передовые писались по поводу наиболее крупных событий, о которых правительство вынуждено было публиковать официальные сообщения. Отмечая этот факт как следствие массового характера революционного движения, «Северный край» писал в одной из передовых: «Нельзя более скрывать стачек, демонстраций, взрывов, убийств, покушений. Их так много, что пришлось допустить заполнение телеграмм почти сплошь известиями о проявлениях народного недовольства. Потом официально пришлось признать, что здесь дело не в отдельных агитаторах и кучках, а в общем недовольстве… То, о чем знали лишь молчаливые стены судов, теперь приходится оглашать во всеуслышание. Правды не скроешь»[28].
Самые крупные события лета 1905 года — восстание на броненосце «Потемкин», восстание матросов в Либаве, забастовки в Иваново-Вознесенске и Лодзи — освещались на страницах «Северного края» в телеграммах и перепечатках из других газет, комментировались в передовых… Передовая по поводу восстания матросов в Либаве звучит как прокламация:
«Вооруженное восстание в Либаве, — гласит официальный „Русский вестник“. — Кто бунтует? Необученная, случайно собравшаяся толпа, которая и оружием не умеет воспользоваться? Нет, бунтуют матросы, долгие годы обучавшиеся во флоте всем премудростям военного дела, дисциплинированные и умеющие действовать оружием. Это они бросились на склад оружия и разграбили его… Между восставшими матросами и сухопутными войсками произошло сражение — бунтовщики были рассеяны и скрылись с оружием в руках. Можно ли считать, Что опасность миновала? Нет. Прибалтийский край охвачен аграрным движением и рабочими беспорядками. Теперь у батраков и рабочих явились вожаки, которых им только и недоставало.
В других портах Балтийского моря теперь пока спокойно, — говорит официальная газета. — Пусть так, но ведь и в Севастополе, Одессе, Либаве, Кронштадте тоже было спокойно»[29].
Пропуски подобных статей и заметок приводили к дальнейшим осложнениям отношений между газетой и губернатором, потому что последний обвинял в этом не столько цензоров, теряющихся от обилия сомнительных в цензурном отношении материалов, сколько редакцию, настойчиво проводившую эти материалы. В 1905 году у газеты сменилось несколько цензоров, среди них были даже начальник губернской тюрьмы и помощник прокурора. Рогович назначал цензорами самых трусливых и консервативных чиновников. Частая их смена объяснялась тем, что каждый держался до первой крупной оплошности, и редакция иногда намеренно подводила под удар особенно ретивых цензоров. Сделать это было не трудно, так как ни один из них не отличался особенным умением понимать то, что редакция хотела намеренно затемнить.
Как бы то ни было, выпуск каждого номера газеты доставался нелегко, и лишь обилие корреспонденции спасало положение. Обычно номер приходилось делать два раза, так как после цензорского просмотра оказывалось вычеркнутым до 1/3 материала и в результате кое-что из того, что редакция хотела непременно провести, проходило, так как ежедневное представление на цензуру множества заведомо «неудобных» статей вызывало у цензора растерянность и неизбежные пропуски какой-то части из них.
Бессилие цензуры, с одной стороны, а с другой — все более явное участие членов редакции в политическом движении и нелегальной партийной работе вызвало в июне 1905 года новое донесение Роговича Главному управлению по делам печати…
После III съезда партии Ярославский комитет РСДРП развил активную агитационную работу. Была создана Целая группа агитаторов, которой руководил В. Р. Менжинский. В эту группу входили Н. И. Подвойский, М. С. Кедров, А. К. Софонов (Коныч), ремесленник Гриша Дон, сотрудник «Северного края» Н. С. Зезюлинский и некоторые другие. Они вели нелегальную пропаганду, были постоянными ораторами от большевиков на многочисленных митингах и собраниях, причем выступали иногда под вооруженной охраной, так как черносотенцы не раз пытались сорвать эти собрания и устроить побоище.
В конце сентября по директиве Ярославского комитета РСДРП была организована боевая дружина. Штаб-квартирой ее служило помещение редакции «Северного края» на Казанском бульваре в доме Синклера (ныне Первомайская ул., д. № 15). Непосредственная задача дружины заключалась в обороне редакции в случае нападения черносотенцев. Руководителем был В. Р. Менжинский. Разными путями удавалось добыть оружие — револьверы, несколько винтовок и даже пулемет. Дружинники проходили военное обучение в лесу. Меры предосторожности и конспирации мало-помалу отбрасывались. Партийные работники, агитаторы открыто собирались в редакции, и осенью 1905 года она в полном смысле слова стала боевым штабом Ярославской организации РСДРП.
Между тем цензура начала свирепствовать, как никогда… Газетные полосы возвращались от цензора в таком окровавленном виде, что порой не находилось в запасе материала в достаточном количестве, чтобы заполнить им зияющие пустые места…
12 июля 1905 года Рогович отправил министру внутренних дел обширнейшее «Представление о необходимости прекращения издания газеты „Северный край“», а 18 июля последовало еще дополнение с новыми «данными». От предыдущих донесений они отличаются немногим. Также подчеркиваются «преступные цели» сообщества, которое образуют «неблагонадежные» и «злонамеренные» лица редакции, а именно: цели «социалистической пропаганды и агитации к забастовкам и волнениям в среде рабочих»…
Но Рогович снова обманулся в своих ожиданиях. Рассмотрение его «представления», по-видимому, задержалось до октября, когда бурно развивающиеся события поставили под угрозу существование самого правительства. В этих условиях новые репрессии отнюдь не послужили бы к укреплению его позиций и успокоению общества. Только 12 октября Рогович получил наконец ответ, из которого было видно, что действия губернатора вызвали неудовольствие: он вынуждает правительство на крайнюю меру, тогда как мог бы постепенно и без излишнего шума обезвредить газету и даже вынудить ее к закрытию, если бы цензоры были более внимательны и последовательны[30].
С 13 октября, в дни Всероссийской забастовки, газета не выходила. После манифеста 17 октября типография не работала в связи с черносотенными погромами, и уже сверстанный номер от 19 октября не увидел света…
Погромы продолжались и в следующие дни, и лишь неделю спустя после манифеста редакция и типография вновь приступили к работе. Первый после перерыва номер газеты вышел 24 октября без предварительной цензуры, о чем было объявлено в извещении «От редакции».
Этот и последующие номера были целиком посвящены событиям первых дней «свободы» и разоблачению истинной цены манифеста. Редакция обратилась к свидетелям и потерпевшим с просьбой сообщить в газету сведения о виновниках и участниках погромов и прямо обвинила губернатора Роговича и местную администрацию в поощрении громил. В заметке «К событиям с 18 октября» газета писала, что «Северный край» располагает фактами, достаточными для того, чтобы требовать судебного расследования поведения администрации города, начиная с полиции до высших властей включительно. В статье Н. С. Зезюлинского «19 октября» описана расправа черносотенцев с демонстрантами в присутствии губернатора. Подобные же обвинения против губернатора и полицейских чинов содержались и в других статьях и заметках о погромной неделе. Сообщения о погромах из других городов, которым отводились целые столбцы, отмечали подобные же факты административного «невмешательства» или, наоборот, вмешательства. Таким образом, вывод о причастности самого правительства к черносотенным погромам и насилиям напрашивался сам собой.
Манифест 17 октября «Северный край» расценивает как уступку, вырванную пролетариатом у самодержавия. В передовой от 24 октября подчеркивается, что «первая победа над бюрократией достигнута не проповедниками мирной культурной работы, не сторонниками соглашений и компромиссов с правительством, но революционными силами страны». Передовая разоблачает половинчатость манифеста, не разрешившего таких требований рабочего класса, как полная политическая амнистия и всеобщие прямые и тайные выборы в Учредительное собрание. «Не какой-нибудь суррогат народного представительства нужен России, а настоящим образом, нарочно для этой цели избранные представители народа должны образовать Учредительное собрание»[31].
В сообщениях о митингах по поводу «конституции» в Демидовском лицее сказано, что все речи социал-демократов направлены были к выяснению истинного значения манифеста 17 октября и призывали «не останавливаться на полпути борьбы, не удовлетворяться добытыми свободами, а требовать дальнейшего»[32].
Но наиболее откровенно мнение «Северного края» о манифесте выразилось в большой подвальной статье «Первые дни свободы в Петербурге». В ней манифест прямо называется «куцей конституцией», которую нельзя рассматривать «даже как первый этап к демократической республике… не говоря уже о великой конечной цели — социализме»[33]. Кроме того, в номере от 24 октября были перепечатаны из «Русского слова» некролог «Н. Э. Бауман» и заметка о его похоронах с самыми нелестными эпитетами в адрес вдохновителей убийства.
Немудрено, что губернатор пришел в ужас и немедленно послал паническую телеграмму министру внутренних дел, требуя распоряжения закрыть газету, так как она открыто провозглашает социалистическую программу и призывает к вооруженному восстанию. Ответ на телеграмму был лаконичен: «Применение закона 28 мая считаю невозможным. Если есть признаки преступления — сообщите прокурору. Управляющий министерством П. Дурново»[34].
И уже на другой день, 26 октября, вице-губернатор Кисловский довел до сведения Главного управления по делам печати, что им в распоряжение прокурора Ярославского окружного суда отправлены номера газеты «Северный край», вышедшие без предварительной цензуры 24 и 25 октября. Основанием для этого, как пишет вице-губернатор, послужил тенденциозный подбор статей, сделанных с целью «возбудить в населении недоверие к высочайшему манифесту 17 октября и озлобление как против центральной, так и, в особенности, местной правительственной власти, полиции, войска и духовенства, и тем самым вновь возбудить к беспорядкам низшие слон населения»[35].
Однако дальнейшие события развернулись таким образом, что возбуждать судебное преследование газеты в то время не пришлось. После того как погромные настроения несколько утихли и в городе был наведен относительный порядок, кадеты-пайщики вернулись в редакцию, договорившись «поручить ввиду тревожного времени диктаторскую власть в газете ответственному редактору»[36], а права редакционного комитета аннулировать.
Перевес голосов, хотя и ничтожный — в один голос, — был на стороне кадетов. Этот решающий голос принадлежал В. М. Михееву, который, как редактор, испугался судебной ответственности за взятое «Северным краем» направление. Большевикам не оставалось ничего иного, как уйти из редакции, так как юридическое право было на стороне кадетов, а о компромиссе не могло быть и речи, поскольку дело шло о политической программе «Северного края».
Л. С. Федорченко. Страстный пропагандист
…Время было очень горячее.
Развертывавшиеся в стране события вовлекали нашу газету все более и более в деятельный марксизм. Грандиознейшие забастовки рабочих и волнения крестьян, студентов, земские петиции и прочее свидетельствовали о близкой уже революции. Все это накаляло общественную атмосферу и отражалось, как известно, на газетах, особенно провинциальных, которым «белыми» местами зачастую приходилось демонстрировать свою растущую оппозиционность и пускать их вместо запрещенных цензурой статей, заметок и пр. А наш цензор губернатор Рогович, впоследствии обер-прокурор синода, особенно старался нажимать свой пресс. Он уверял, что в газете есть какой-то «особенный» дух, как он выразился на приеме нашего ответственного редактора В. М. Михеева. Этот «особенный дух» был тот марксизм, который чем дальше, тем больше давал себя чувствовать в статьях, полемизировавших с остатками народнической идеологии, в статьях по внешней политике и руководящих политических статьях В. Р. Менжинского, наконец, во всем областном отделе, в отчетах о земских и городских собраниях.
Статьи кадетов Ширяева, Дружинина и других профессоров Демидовского лицея совершенно тонули в марксистском материале нашей газеты, которую вследствие этого начали использовать в партийных интересах местные партийные круги, завязав с нами тесные сношения.
Особенно нравились… похожие по своему тону на памфлеты статьи В. Р. Менжинского, бившие всегда не в бровь, а в глаз.
Газета оживилась, и скучных статей Н. П. Дружинина и К0 никто не читал, а мы, редакционное ядро, под тем или иным предлогом задерживали статьи явно кадетские, охотно заменяя их беллетристическими фельетонами В. М. Михеева.
Мы буквально начали наводнять газету марксистским материалом, при этом на самые животрепещущие темы.
…Злоба Дружинина против нас уже давно накапливалась, и он задумал дать нам решительный бой, хотя и не последний. Он со своими единомышленниками созвал редакционное собрание. И вот на этом собрании он предъявил нам обвинение в том, что мы, марксисты, узурпировали все права редакционного комитета, оставили под спудом статьи многих «почтенных» сотрудников газеты под разными предлогами и ведем газету в узкопартийном духе, несмотря на то что газета-де является выразителем мнений всех партий, в том числе и кадетов, эсеров и других течений…
Н. П. Дружинин с его кадетской прямолинейностью сделался объектом насмешек со стороны В. Р. Менжинского и других членов собрания и, слабо поддержанный даже своими, провалился окончательно.
В заключение на собрание был приглашен заведующий нашей конторой О. И. Антушевич, который с бухгалтерскими цифрами в руках воочию опровергнул утверждение Н. П. Дружинина, что тираж газеты из-за марксистского ведения газеты падает. Оказалось, что тираж газеты шел значительно вверх, особенно в области, в фабрично-заводских центрах. И Дружинин, разбитый, ушел с собрания.
Это собрание подняло наш дух… И мы, марксисты, не теряли даром времени, несмотря на то что большинство из нас были заняты партийной, комитетской работой.
Вся наша контора состояла из большевиков и меньшевиков. Между прочим, в конторе служила А. Н. Горшкова, состоящая и теперь в РКП. Корректором был большевик Торопов. Даже разносчики газет были все партийными, не говоря уж о наборщиках в типографии Фалька, где печатался «Северный край».
С течением времени и самое помещение нашей редакции, находившееся на Некрасовском бульваре в доме Синклера, стало служить явочной квартирой для большевиков. Во дворе редакции жил я с В. Р. Менжинским…
Помню первомайскую демонстрацию, которую устроили рабочие и учащиеся на Некрасовском бульваре, как раз против редакции.
Местная большевистская организация, собственно, устраивала собрания за городом, и эта демонстрация произошла неожиданно, стихийно…
Демонстранты были без оружия, и, когда они со знаменами и пением революционных гимнов дошли до середины бульвара, на них накинулась из засады сотня рассвирепевших казаков. Страшно было смотреть, как они расправлялись с молодежью. Нагайки свистели по спинам демонстрантов. Досталось кое-кому и из редакции. Присоединившись к демонстрации, мы с сотрудницей газеты Довгард, рабочим типографии и двумя хроникерами поплатились своими костюмами, которые были изорваны в клочья. Какие-то субъекты из ярославской черной сотни указывали казакам на нас, приговаривая:
— Бей их!
— Бей! — восклицал другой, по виду торговец. — Они из «Северного края».
Многие из избитых были перенесены в помещение редакции, и там им была оказана помощь.
Это событие в глазах черной сотни и полиции окончательно скомпрометировало «Северный край», который с этого времени подвергался особой бдительности со стороны «очей царевых». Но почему-то обыск был, и то довольно поверхностный, только у меня одного, дня через три после демонстрации.
Другие сотрудники счастливо избежали обыска, в том числе и В. Р. Менжинский.
Наша редакционная работа продолжала кипеть. Мы привлекали к работе многих работников партийной организации, завели у себя отдел «рабочей хроники», усилили еще оригинальный марксистский материал.
Газету начали читать и ярославские рабочие, так как многие из пропагандистов и агитаторов были и нашими сотрудниками.
Как раз к этому времени усилился приток из Москвы и Питера разного рода лекторов, представителей разнообразных политических партий…
Помню приезд в Ярославль П. Н. Милюкова, который был в нашей редакции, беседовал с нами и говорил о том, что эсдекам нужно запастись большей терпимостью, и удивлялся тому, что в провинции могла существовать такая смелая газета при Роговиче.
Он читал свой реферат о течениях среди русской социал-демократии, об отношении к ней вновь организовавшейся тогда кадетской партии, которую Милюков возглавлял.
Реферат его был организован, кажется, в одном барском особняке, недалеко от Волги.
На реферат этот собралась вся либерально-буржуазная интеллигенция Ярославля. Некуда было яблоку упасть. П. Н. Милюков, изложивший всю историю возникновения и развития социал-демократии, отдал предпочтение меньшевикам, и особенно Г. В. Плеханову, с которым он и его партия не прочь были бы блокироваться. Большевиков он пытался всячески дискредитировать, в особенности же Ленина за его «раскольническую» тактику, якобы срывающую «единство демократического фронта» в революции… Меньшевики в первую революцию проповедовали блок с либеральной буржуазией, а не с крестьянством, как большевики.
И в первый раз сомнения насчет меньшевизма роем обступили меня на этом реферате Милюкова.
Эти сомнения особенно усилились, когда стали возражать Милюкову представители местной большевистской организации, мой ближайший товарищ по редакции газеты «Северный край» В. Р. Менжинский. Я понял окончательно, что я с ними, а не с Милюковым и меньшевиками.
Я понял, что наш естественный революционный союзник — не рыхлый либеральный буржуа, а крестьянин, уже к тому времени начавший подавать довольно громко свой голос в возникавших в разных концах страны аграрных беспорядках.
Очень остроумно, по обыкновению, возражал Милюкову В. Р. Менжинский…
А революция между тем приближалась к вам гигантскими шагами. Это чувствовалось в каждом биении пульса тогдашней общественной жизни. На поверхности ее бешеным темпом шла мобилизация либеральных и демократических буржуазных сил — параллельно с такой же мобилизацией сил революционной демократии…
Телеграммы ежедневно приносили все новые и новые признаки надвигающегося революционного взрыва в стране.
Явно шла подготовка к революции и в Ярославле. Все подпольные партии имели здесь свои организации. Особенно сильно работала социал-демократическая организация, которая постоянно пополнялась все новыми партийными работниками. Устраивались массовки за городом и в городе, везде, где только было возможно, организовывались забастовки, в рабочих массах широко распространялась нелегальная литература. Полиции и жандармов не хватало для охраны порядка в городе.
Чувствовалась какая-то растерянность власти. В такой нервозной атмосфере протекло все лето. Кадеты наши ходили как потерянные, ибо они ясно видели, что мы, социал-демократы, совершенно захватили идейный руль газеты в свои руки, нимало не заботясь о предоставлении места в газете хозяевам-кадетам, печатая их статьи с большой задержкой, и только те из них, которые не затрагивали наших позиций.
Статьи эсеров мы печатали, но эсеры не излагали в них своих программных требований, и это до поры до времени сохраняло наши с ними добрососедские отношения в газете, что, в свою очередь, создавало нам в их лице союзников во все чаще возникавших конфликтах с кадетской частью редакции.
Особенно тесные отношения с ними у нас установились при встрече Веры Фигнер на пароходе, куда мы вместе с ними отправились приветствовать эту славную, маститую революционерку, которая пересылалась через Ярославль после заключения в Шлиссельбургской крепости на поселение в Архангельскую губернию. Эта совместная встреча Веры Фигнер закрепила наши редакционные взаимоотношения. И это сказалось на ближайших же общих редакционных собраниях, когда кадеты вновь попытались судить меня и В. Р. Менжинского за то, что мы зажимаем рот кадетам и не даем им проявить себя во всей их классовой красоте.
После этого собрания и еще нескольких аналогичных кадеты притихли, тем более что и ответственный редактор В. М. Михеев встал на нашу сторону, чувствуя полное кадетское бессилие в борьбе с марксистским натиском.
Помню, что В. М. Михеев, вообще будучи младенцем в политических вопросах, часто вел беседы на эти темы со мною и В. Р. Менжинским, вероятно желая выяснить для себя характер политических группировок в стране… В описываемое время В. М. Михеев жил в Ярославле полубольной, вдали от всякой деятельности. Естественно, его не могли не заинтересовать представители нового течения политической мысли, каковыми в его глазах являлись мы, социал-демократы. Но дальше этого интереса у него дело не шло; правда, он иногда жертвовал на партийные цели…
Приезжал как-то в Ярославль эсеровский златоуст Бунаков (Фундаминский).
Перед лекцией он заходил в редакцию, но, встреченный нами не особенно приветливо, быстро ретировался из редакции к эсеру Бартольду, которому заявил, что Он приехал своим рефератом поправить дела местных эсеров, а также «попутно» почистить и нас грешных, социал-демократов. Нечего было делать, нужно было идти на реферат Бунакова, гордо именовавшегося Непобедимым.
И вот настал час реферата. С внешней стороны он был оборудован блестяще. Импозантная внешность референта, его европейские манеры и брызжущая из всех пор эсеровская ученость, в восторг приведшая дамскую половину аудитории, скрывали под собой все те же мелкобуржуазные доспехи эсеровской социализации при капитализме, но в глазах наших низвели Непобедимого с высот небесных на обывательскую землю. И грянул бой в прениях.
Поделиться книгой: