Сталин. Охота на «Медведя»

– Нет, нет, с той птицей, что прилетела из Токио, контрразведка нам шагу не дает ступить.

– Его звать Угаки, а звание майор? – уточнил Дервиш.

– Да, – подтвердил Леон.

– Что можешь сказать о нем?

– То, что важная птица, нет никаких сомнений. Такеока следует за ним как тень.

– С какой целью Угаки прибыл в Харбин?

– Не знаю, он общается только с Такеока.

– И о чем они говорят?

– В моем положении водителя мало что услышишь.

– О, так ты их возишь! – оживился Дервиш.

– Да, несколько раз.

– Так все-таки о чем-то они говорили?

– О жизни в Токио и в Харбине.

– И все?

– Еще вспоминали про какого-то Нагумо, погибшего в Индокитае.

– А что-нибудь об операциях против нас у них проскальзывало?

– При мне речь не шла.

– Жаль, жаль, – посетовал Дервиш и продолжил опрос: – Куда они чаще всего ездят?

– В штаб армии и в контрразведку.

– С кем встречались?

– Не могу знать, я сидел в машине.

– Другие поездки были?

– Да, две и обе к русским!

– Уже интересно, и к кому конкретно?

– Точно не могу сказать, встречал их ротмистр Ясновский из контрразведки.

– О, это уже кое-что!

– А, и еще, Саныч, Угаки и Такеока вместе с Ясновским ездили в Старый город, в аптеку и пробыли около 40 минут.

– В аптеку?! Что делали?

– Там у них состоялась встреча с одним русским. Раньше я несколько раз видел его с Такеока.

– Русским, говоришь?! Как он выглядел?

– Ростом такой, как вы. Волосы вьющиеся, с зачесом назад. А, вспомнил, у него характерное движение, вот так, – и Леон левой рукой прошелся ото лба до затылка по короткому ежику волос.

– Люшков?! – осенило Дервиша.

– Не знаю.

– У него еще шрам над левой бровью.

– Не могу сказать, Саныч, я его близко не видел.

– Неужели Люшков? Вот это удача! – не мог поверить Дервиш.

– Может быть. Когда я вез Угаки и Такеока на встречу с тем русским, они несколько раз называли эту фамилию.

– В связи с чем?

– Речь шла об охоте.

– Охоте?! Где? На кого?

– На медведя. Угаки хвалил Люшкова за то, что тот ловко придумал, как обложить его берлогу.

– Берлогу?! Медведя? Чушь какая-то! Он же залег в спячку, какая может быть охота?

– Я тоже ничего не понял, – признался Леон.

– Это все?

– Да.

– Спасибо, то, что ты сообщил, очень важно. Как только получишь что-то новое на Люшкова или Угаки, сразу выходи на меня.

– Хорошо.

– Ну а теперь, попьем чайку. Я сейчас подогрею.

– Мне пора, Саныч, зачем лишний раз рисковать, – отклонил предложение Леон.

– Да, обстановка сложная, – согласился Дервиш и проводил агента на выход.

Возвратившись в комнату, он еще долго оставался на явочной квартире и ломал голову над сообщением Леона и той информацией, что ранее поступила от Сая и Ли. Их анализ наводил на мысль о том, что встречи Угаки с Люшковым, Дулеповым, Сасо и Такеока были связаны не столько с зачисткой Маньчжурии от советской агентуры, сколько преследовали более глобальную цель и она, вероятнее всего, находится на территории СССР. Свою оценку ситуации и предположения Дервиш доложил в Центр. На этот раз новый начальник разведки не стал рубить с плеча. Доводы резидента о целесообразности переносов сроков акции по Люшкову он принял и потребовал сосредоточить внимание резидентуры на выяснении цели приезда Угаки в Харбин и характера его встречи с предателем.

Для выполнения этой задачи Дервиш поднял на ноги всю разведывательную сеть, но так и не смог продвинуться ни на шаг. Ни Сай, ни Ли, ни Леон, несмотря на все их усилия, ничего нового о планах Угаки добыть не смогли. Операцию японской спецслужбы окутывала непроницаемая завеса тайны.

В Токио со всей серьезностью отнеслись к предложению Люшкова. Акция по устранению Сталина получила кодовое название «Охота на «Медведя» и была глубоко засекречена. После ее утверждения на самом верху Угаки возвратился в Маньчжурию и приступил к детализации план операции. Его замысел был дерзок и просчитан до секунды, да сантиметра. Люшков нашел то единственное уязвимое место, в, казалось бы, непробиваемой охране Сталина – мацестинскую водолечебницу. На ней отсутствовали постоянные посты и система сигнализации. Под охрану ее брали за несколько часов до его выезда с госдачи «Сосновая роща». Этим занималось всего несколько десятков человек. Они ограничивались внешним осмотром территории, помещений и выставлением временных постов. Им и в голову не приходило проверять канализационные трубы, выходившие на берег моря. Это и была та самая лазейка, через которую Люшков рассчитывал добраться до Сталина и уничтожить его. Для физически крепких и тренированных бойцов он и врач представляли легкую добычу. На время процедуры даже тени Вождя – начальнику личной охраны – Николаю Власику не дозволялось видеть его бренное тело.

К концу октября Люшков, Угаки, Такеока и Сасо, согласовав последние детали операции «Охота на «Медведя», занялись комплектованием группы боевиков. Их подбор поручили проверенному в деле начальнику белогвардейской контрразведки полковнику Азолию Дулепову. В его надежности можно было не сомневаться. Службу он начинал в московском охранном отделении под руководством знаменитого полковника Зубатова – и не без успеха. К концу третьего года на счету Дулепова был не один десяток загашенных бомбистов и спалившихся распространителей большевистской газеты «Искра». К началу 1917 года он дослужился до заместителя начальника отделения, и на погоны вот-вот должны были скатиться полковничьи звезды. Но произошла революция, и привычный для Дулепова мир полетел в тартарары. Лихолетье войны швыряло его от Москвы до Читы, а в 1921 году с остатками армии генерала Унгерна выбросило в Монголию. После нескольких лет скитаний Дулепов прибился к Харбину и служил всем подряд, кто платил за сожженные советские деревни, замученных пограничников и красноармейцев. В 1933 году его взяла под свое крыло японская контрразведка, и он в свои 57 лет, чтобы не оказаться на улице, лез из кожи вон, выискивая среди соотечественников советских агентов и подпольщиков-коммунистов.

Под стать Дулепову был его заместитель – ротмистр Вадим Ясновский. За ним тянулся длинный кровавый след от Омска до Иркутска. После разгрома армии адмирала Колчака он сбежал в Маньчжурию, прибился к банде атамана Семенова, принимал участие в налетах на советские погранзаставы и в карательных операциях против местных повстанцев. Его способности развязывать язык самым упрямым не остались без внимания Сасо. Он и направил Ясновского в контрразведку в помощь к престарелому Дулепову, а заодно, чтобы приглядывать за ним.

Новое поручение Угаки и Такеока подобрать группу террористов, но не столько оно, сколько щедрый аванс, выделенный на эти цели, добавили прыти Дулепову и Ясновскому. Они вывернули наизнанку свои картотеки, не поленились проехаться по базам подготовки боевиком атамана Семенова и Российского фашистского союза в Маньчжурии. Результатом их работы стал список на более чем 30 кандидатов – отъявленных негодяев и головорезов.

Не менее кипучую деятельность развил сам Люшков. Вместе с офицерами из инженерной службы Квантунской армии он подготовил проект мацестинской водолечебницы. С конца октября под его наблюдением в пригороде Харбина, на закрытой территории, под охраной японских солдат особая рабочая команда из числа корейцев и китайцев приступила к строительству секретного объекта, получившего кодовое название «Z».

Сам Угаки взял на себя наиболее сложный вопрос: проработку каналов вывода группы Люшкова в СССР. И здесь он рассчитывал на легенду и настоящий бриллиант в короне японской разведки, ее нелегального резидента на Дальнем Востоке капитана Каймадо. С минуты на минуту тот должен был появиться в особняке японской военной миссии.

Размеренный шорох напольных часов нарушал безмятежную тишину кабинета генерала Янагиты. В двухэтажном особняке и уютном дворике миссии, отгороженных от улицы высоким каменным забором, жизнь текла также тихо и размеренно, как десять, так и двадцать лет назад. Разведка не любит суеты и звона победных фанфар.

Угаки занял место на диване и, готовясь к предстоящему разговору, сверял свои мысли с записями в блокноте. Такеока расположился в кожаном кресле, со скучающим видом перелистывал страницы «Харбинского вестника» и бросал скользящие взгляды на генерала. Тот внимательно изучал материалы дела Каймадо – одного из самых опытных и удачливых резидентов японской разведки в Советском Союзе.

За скупыми строками на пожелтевших от времени страницах донесений агента, а затем резидента Каймадо, он же Де До Сунн, он же Пак, скрывалась захватывающая история человеческой жизни и поразительная по своей удачливости судьба разведчика. Он оказался единственным из более чем двух десятков японских агентов, заброшенных в Советский Союз в середине 1920-х годов, кто уцелел. В 1937 году ему удалось уйти не только от безжалостной «косы» советской тайной полиции – НКВД, но и ухитриться получить такую «крышу», о которой в чужой стране оставалось только мечтать агенту.

В тот год Каймадо рискнул, подставился на вербовку и стал секретным сотрудником управления НКВД по Приморскому краю Ситровым. Проявив высокую политическую бдительность, он выявил четырех замаскировавшихся «троцкистов», пробравшихся в руководство управления железной дороги, и «просигнализировал» куда надо. Там быстро «среагировали». После того, как «метла» НКВД прошлась по «железнодорожной верхушке», Каймадо-Пак вырос не только в должности, но и в секретной иерархии, став агентом-разработчиком «неблагонадежного элемента». Позже в НКВД высоко оценили его информацию о ревизионистских настроениях среди командиров китайской бригады, и после «зачистки пораженцев» рекомендовали не куда-нибудь, а в святую святых – в разведотдел Дальневосточного военного округа.

В этой части дела Янагита прервал чтение и обратился к Такеока.

– И что, русские сразу же задействовали Каймадо в качестве нелегального резидента в Маньчжурии?

– Нет, господин генерал, первоначально он использовался как агент-маршрутник. Дважды через окно на границе выводился на нашу территорию и занимался сбором информации о состоянии коммуникаций. Третий раз задействовался как агент-связник. В настоящее время является резидентом советской военной разведки в Маньчжурии.

– Сколько агентов у него на связи?

– Семеро: двое из них – это наша чистая подстава под русских, действия остальных мы полностью контролируем. От арестов воздерживаемся и дозированно подпитываем дезинформацией.

– Разумно, – согласился Янагита и возвратился к изучению материалов дела Каймадо. Не только профессиональный интерес, но и чисто человеческое любопытство заставляли его искать ответ на вопрос, что же привело армейского офицера в нелегальную разведку. Он нашел его в рапорте лейтенанта Каймадо.

В далеком 1922 году потомок древнего рода самураев отказался от блестящей военной карьеры в пользу неприметной службы в нелегальной разведке. Что заставило его сделать такой шаг? Верность рода Каймадо своему девизу: «Долг и Честь!», – или жажда подвига во имя «Великой Японии», которой горели многие юноши из благородных семей после позорного поражения от большевиков на Дальнем Востоке? Об этом могли сказать сам Каймадо и военный разведчик капитан Такасаки, давно ушедший в мир теней и сумевший разглядеть в нем будущего гения нелегальной разведки.

Сменив строгий военный мундир на замызганную корейскую дабу, Каймадо перевоплотился в молодого рабочего Де До Суна и активно включился в революционную борьбу. В 1923 году он, «спасаясь» от преследования полиции, вместе с группой революционеров, бредивших идеалами коммунизма, бежал из Маньчжурии в Советский Союз. Перед ГПУ он уже предстал Паком, после проверки, отделавшись легким испугом, вышел на свободу и активно включился в строительство социализма.

Ударный труд на железной дороге и упорство в изучении трудов Ленина и Маркса были вознаграждены, на третий год его приняли в комсомол и поручили руководить рабочим комитетом в поселке Нагорный. Вскоре на деятельного комсомольца обратили внимание старшие товарищи – коммунисты – и в 1929 году рекомендовали в партию большевиков, а затем направили учиться во Владивосток на рабочий факультет университета.

Свои первые шаги как разведчик-агентурист Каймадо – Пак сделал после третьего курса, когда проходил заводскую практику на паровозоремонтном заводе в Улан-Удэ. Он сумел добыть материалы о составе вооружения и степени защищенности бронепоезда. Возвратившись во Владивосток, Каймадо продолжил учебу, в 1933 году успешно защитил диплом и по распределению убыл в далекий Сталинград на химзавод № 92, на должность химика-технолога. Для дирекции завода инициативный и безотказный инженер стал настоящей палочкой-выручалочкой. За год работы Каймадо успел побывать в командировках на оборонных предприятиях Азова, Новороссийска, Сталино и Астрахани. Подобно «Летучему голландцу», он появлялся в разных местах: то в закрытых цехах завода «Баррикады», то на военных верфях, то на испытательных полигонах – и на свой страх и риск занимался разведкой. В неполные двадцать девять лет он самостоятельно провел три вербовки агентов в Сталинграде и добыл ценную информацию о производстве танков, а в Азове исхитрился скопировать чертежи пограничного катера. 17 листов отчета, подшитых в дело Каймадо, свидетельствовали о результативности его работы в тот период.

В 1934 году, по возвращению в Улан-Удэ, он восстановил связь с японской разведкой и передал резиденту Хая Си собранные материалы. Их содержание, а также две вербовки агентов, проведенные среди инженеров местного паровозоремонтного завода, произвели впечатление на руководство разведки. Ему доверили возглавить резидентуру в Забайкалье. Он стал самым молодым и перспективным резидентом в Советском Союзе. В течение последующих трех лет резидентура работала как швейцарские часы и добывала ценную информацию даже в тяжелейшем 1937 году.

Янагита, не дочитав до конца первый том дела на Каймадо, обратился ко второму, с его донесениями. В это время раздался звонок из приемной. Генерал отложил материалы в сторону, но так и не услышал окончания доклада. Каймадо знал себе цену и без приглашения появился в дверях кабинета. За его спиной бледным пятном отсвечивало растерянное лицо дежурного. Генерал поморщился, раздраженно махнул рукой – тот растворился в полумраке приемной – и немигающим взглядом уставился на резидента.

Угаки поднялся с дивана и с любопытством наблюдал за молчаливой «перестрелкой» генерала и капитана. Первым опустил глаза генерал и сделал шаг навстречу Каймадо. Они крепко пожали друг другу руки, затем Янагита представил Угаки и пригласил пройти в заднюю за кабинетом комнату, в ней был накрыт ужин. Пока генерал, Угаки и Каймадо занимали места за столом, Такеока погасил верхний свет и включил торшер.

В его свете жесткие черты Каймадо смягчились. В них, как показалось Такеока, проглядывала усталость. С последней их встречи, а это было год назад, когда русская военная разведка перебросила Каймадо в Маньчжурию, чтобы разобраться в причинах провала своей агентурной сети в Харбине и восстановить связь с теми, кто уцелел после разгрома, он заметно постарел. В уголках рта залегли глубокие складки, густая седина усыпала виски, а и без того жилистое, узловатое тело еще больше высохло и напоминало корень прошлогоднего женьшеня. Прежними в нем остались глаза: спрятавшись за сильно выступающими скулами, они, как и раньше, цепко смотрели на собеседника.

Янагита широким жестом провел рукой над столом и поинтересовался:

– Что будете пить, Каймадо-сан? Сакэ? Есть чо текусен кинпаку – золотое, есть михосакари баншку – серебряное. Или вино? Хачимито умишу – сливовое желтое, акай умешу – сливовое красное? А может, – на лице генерала появилась лукавая улыбка, – русскую водку?

– Если, конечно, не заподозрите во мне большевика, то можно и водку, – в тон ему ответил Каймадо.

В комнате зазвучал сдержанный смех. Когда он стих, Янагита дружески заметил:

– Сегодня вы можете забыть про легенду и быть самим собою. Выбирайте, пожалуйста.

– В таком случае, чо текусен кинпаку и чай ассам деймо.

– С жасмином?

– Да.

Генерал кивнул; Такеко захлопотал над столом, крохотные рюмочки наполнились золотистым напитком, и произнес тост:

– За ваши выдающиеся успехи, Каймадо-сан, во имя величия Ямато!

Похвала тронула резидента, его глаза повлажнели, и он дрогнувшим голосом произнес:

– Благодарю, господин генерал! Моя жизнь принадлежит Великой Японии и ее Божественному императору!

– Жизнь каждого из нас принадлежит им! – поддержал его Янагита и, пододвинув к нему блюдо с дымящимися геза-пельменями из молодой перченой свинины и гохан – острый соус, рекомендовал: – Начните с них, готовил наш лучший повар, их вкус напомнит вам о далекой родине.

Каймадо благодарно кивнул. Какое-то время в комнате слышалось лишь легкое постукивание деревянных палочек хаши и звон посуды. Резидент, после опостылевших русской картошки и капусты, позволил разгуляться своему желудку. Янагита не спешил переходить к деловой части встречи, дал ему насладиться изысками японской кухни и начал издалека:

– Как поживают большевики?

Каймадо не спешил с ответом, опустил чашку с чаем на стол, и с легкой иронией произнес:

– Живут как графины, господин генерал.

– В каком смысле?

– В том, что, как говорят сами русские: знаю, что рано или поздно возьмут за горло, вопрос только в том, кто и когда?

– Ха-ха! – раздался дружный смех, и, когда он стих, Янагита заявил: – Значит, будем брать русских за горло! И в этом мы рассчитываем на вашу помощь, Каймадо-сан.

– Я готов сделать все, что в моих силах, чтобы выполнить задание, господин генерал! – заверил он.

– В этом у меня нет ни малейших сомнений, Каймадо-сан. Вопрос в том, насколько возможности резидентуры могут быть задействованы в решении одной очень важной задачи, – Янагита не стал до конца раскрывать главной цели операции «Охота на «Медведя».

– Что требуется от меня? – уточнил Каймадо.

– Принять боевую группу, обеспечить ее легализацию и дальнейшее продвижение вглубь России.