Летящая по волнам

– Я не хочу больше ничего слышать об этих безобразиях. Оставьте меня. Ах да, и переоденьте штаны. Этот цвет просто ужасен. Если позволите дать вам совет: подыщите нового портного.

Юджин покраснел еще сильнее.

– Я приму это к сведению, – сухо ответил он.

– Зачем вы вообще заходили? – спросил Дойл.

Он больше не желал скрывать свое дурное настроение, которое было вызвано по большей части визитом адъютанта.

– Я принес вам конфиденциальную информацию. Гонец прибыл с этим известием прямо в резиденцию.

Юджин вытащил запечатанное послание из рукава и протянул его Дойлу. Тот сломал печать и развернул письмо, пока адъютант в ожидании стоял позади него, заглядывая через плечо.

Дойл разъяренно прикрыл письмо рукой:

– Убирайтесь отсюда, Уинстон. Читать я еще могу самостоятельно.

– Как прикажете.

Юджин обиженно поклонился и вышел из комнаты, а Дойл продолжил читать письмо. Наконец он испуганно опустил бумагу. Ему стало тяжело дышать. А потом губернатор стал лихорадочно думать.

10

Река Конститьюшн блестела в лунном свете. Тихо журча, она струилась по долине, разливаясь у самой бухты, прежде чем впасть в море. Мост, который был переброшен через нее, когда-то дал название городу – Бриджтаун. Сначала этот мост построили из дерева индейцы, а позже переделали колонисты. Болота в этой местности за последние десятилетия высохли.

Через двадцать пять лет после прибытия поселенцев город был отстроен. Повсюду быстро, словно грибы из-под земли, вырастали дома. Были здесь и церковь, и крепость, и резиденция губернатора, и гавань, окруженная деревянными доками, причалами и складами.

В переулках у гавани теснились трактиры, кабаки и игорные дома. Глубокой ночью жизнь в городе продолжала бить ключом. При свете факелов бродили пьяные, в основном моряки, которые после исполненных лишений путешествий по нескольку недель или даже месяцев пользовались любой возможностью удариться в крайности.

Откровенно одетые и накрашенные женщины стояли в прокуренных трущобах. Какая-нибудь из них непременно балагурила с жаждущими ласки матросами, а на углу громко торговались о цене за любовь.

То тут, то там сидели, прислонившись к каменной стене, пьяные кутилы, заснувшие прямо на месте.

Улочка между домами была скользкой после вечернего ливня и из-за навоза, оставленного стадом свиней, которых сгружали днем с судна. Оглушающе визжа, свиньи убежали от пастуха в поля. Вонь стояла немилосердная, несмотря на то что с моря дул сильный ветер.

Вечером заметно посвежело. Несколько матросов, вернувшихся из трактира Клер Дюбуа, говорили, что ночью будет шторм. Клер боялась тропических бурь и, как всегда, безотлагательно приступила к действию, опасаясь, что налетит ураган. Она упаковала свое драгоценное имущество в ящики и приказала зарыть их на возвышенности. Во время последнего урагана, который принес с собой высокий прилив, вещей у нее сохранилось не много. Клер потеряла не только дом, но и свои наряды, множество дорогих ковров – такого с ней больше не должно было случиться.

Пока за отправкой вещей следил Жак – громадный бретонский охранник и подручный работник, – сама Клер позаботилась о том, чтобы Юджин Уинстон не смог ничего предпринять. А он тем временем лежал в постели, сонный от рома, который пил накануне. Средство, которое она подмешала в напиток, подействовало быстро. Позже он и не догадается, сморило ли его после утомительного акта любви или от выпивки. Осоловело моргая, Юджин попытался подняться, когда Клер вошла в комнату.

– Что… что случилось? – промямлил он заплетающимся языком. – Нужно… мне нужно вставать?

– Конечно нужно, но ты можешь еще полчасика отдохнуть, если хочешь.

Француженка легко толкнула Юджина обратно на подушки и накрыла его полное белое тело простыней.

– Ты на сегодня последний посетитель. Мне кажется, ты очень устал, мой любимый. Наверняка у тебя был трудный день. Поспи немного. А позже мы снова увидимся.

Юджин провалился в глубокий сон в покоях Клер.

А губернатор тем временем приказал доставить к себе в резиденцию приговоренного к смерти Дункана Хайнеса – для допроса. Когда губернатор, сняв молодого лейтенанта с поста, велел ему привести Дункана, тот ответил, расправив плечи:

– Как пожелаете.

Он очень удивился такому приказу, но не возразил.

После того как в кабинет к губернатору привели Хайнеса, закованного в цепи, Дойл приказал часовым подождать за дверью. Лейтенант посмел высказать мнение, что заключенный может быть опасен. Дойл сердито указал на саблю у себя на поясе:

– Неужели я выгляжу так, будто не в силах оказать сопротивление закованному в кандалы человеку?

Лейтенант сразу же извинился и вышел с солдатами за дверь.

Дункан неподвижно стоял посреди комнаты, наблюдая за тем, как Дойл роется в ящике письменного стола. Наконец губернатор вытащил ключ.

– Как вы будете объяснять то, что вызвали меня на ночной допрос? – поинтересовался Дункан. – Об этом будет спрашивать не только ваш рьяный адъютант.

– Скажу, что ваша предстоящая казнь не давала мне заснуть. Судьба вашей супруги и вашего еще не родившегося ребенка пробудила во мне сочувствие. Поэтому я хотел предложить вам написать ходатайство о смягчении наказания. Речь может идти, например, просто о повешении. – Дойл неискренне улыбнулся. – Любой знает, что я не люблю жестокость.

– Но ведь вы сами приговорили меня к смерти.

– Вы не оставили мне другого выхода. Своим наглым, дерзким поведением вы заслуживали такого наказания.

Губернатор расправил плечи. На его немолодом лице отразилось искреннее возмущение.

– Вы сами подписали себе смертный приговор. Кроме того, человек, совершивший государственную измену, заслуживает казни. Таков закон.

– К счастью, закон не запрещает вам принять мое предложение, чтобы разрешить эту дилемму.

– Предложение? Вы хотите сказать, взятку!

– Называйте как хотите. Но речь идет об изрядной куче золота, которое вы сможете прикарманить так, что никто об этом и не узнает. Вам не придется никому давать в этом отчет – ни совету плантаторов, ни Юджину Уинстону. Никто никогда не узнает о ваших тайных… пристрастиях. Можете спокойно соглашаться, лучшей сделки невозможно придумать.

Дойл вряд ли мог бы с этим спорить. Он мог поклясться, что ни один человек не знал о его тяге к молодым чернокожим паренькам. Ведь невозможно было устраивать эти любовные встречи с большей осторожностью. Оба его раба не проронили бы ни единого слова. Они ведь знали: иначе их сразу вздернут на виселице. И, ко всему прочему, прислуживая в доме губернатора, они вели сказочную жизнь, не сравнимую с адским трудом на плантациях. Негры точно не стали бы болтать, ставя на карту все.

Но если не они его выдали, то кто? Как бы то ни было, кто-то об этом прознал. Значит, его тайна известна не только Дункану Хайнесу, но еще минимум одному человеку, который написал письмо. Оно не было подписано, но было ясно, что этот чертов мародер не мог его составить, ведь в камере у него нет принадлежностей для письма. Весьма вероятно, что именно его жена отправила это послание. Почерк красивый, написано без ошибок и на дорогой бумаге. Да, сомнений нет, это написала Элизабет Хайнес. И, в общем, было бы неплохо, если бы они с пиратом куда-нибудь исчезли. Тогда его тайна останется нераскрытой. В будущем нужно будет просто быть осмотрительнее.

Губернатор задумчиво разглядывал ключ, который держал в руке. По всему выходило, что сделка с Хайнесом сулит ему неплохой выигрыш. А если пораскинуть мозгами, то такое решение избавляло его, Дойла, от целого ряда проблем, связанных прежде всего с казнью пирата и ее последствиями.

– Кандалы, – обратился к нему Дункан. – Снимите их наконец.

– Я могу рассчитывать на то, что вы исчезнете и никогда больше не появитесь на этом острове?

– Само собой, – ответил Дункан.

– И что впредь вы будете молчать о нашем… уговоре?

– Это основа нашего соглашения, не правда ли?

Дункан с любопытством наблюдал за губернатором.

– Мне ударить вас, чтобы все выглядело более правдоподобно?

– Господи боже, только посмейте! Хватит и того, что я скажу. Никто не осмелится сомневаться в моих словах.

– Ну, если вы так уверены… А теперь снимите кандалы, пожалуйста.

Дойл нервно усмехнулся и отомкнул цепи дрожащими пальцами.

– Вот, теперь вы свободны. Постарайтесь побыстрее убраться отсюда.

– Меня уже и след простыл.

Дункан потер запястья и размял мускулистые руки. Дойл вытащил из-за письменного стола пакет – сложенную накидку и шляпу с низко опущенными полями.

– В этом вы сможете неузнанным добраться до гавани.

Он протянул одежду Дункану.

– Снаружи стоит фонарь со свечой, можете его забрать. Следите за тем, чтобы вас никто не заметил, пока не доберетесь до корабля. Я позаботился о том, чтобы из гавани увели стражу. После этого, надеюсь, я больше никогда вас не увижу.

– Эта надежда взаимна, – ответил Дункан.

С кошачьим проворством он оказался у черного хода и распахнул дверь. Дункан высунул голову наружу, осмотрелся по сторонам и прислушался к темноте.

– Полагаю, у вас не больше часа, – сказал Дойл. – Дольше знающий свой долг лейтенант за дверью стоять не будет – наверняка он проверит, все ли в порядке.

– Одного часа мне хватит. А вам, надеюсь, на всю оставшуюся жизнь хватит золота, которое принесла вам эта сделка. – Дункан оглянулся через плечо. – Остерегайтесь Юджина Уинстона.

– Этого молодого наглеца я еще проучу, – ответил губернатор.

Но Дункан Хайнес уже исчез под покровом ночи.

11

Элизабет старалась не обращать внимания на ноющую боль в спине, когда привязывала Жемчужину у забора возле причального мостика. Женщина потерла кулаком спину в надежде, что неприятные ощущения скоро пройдут.

Она стояла у загона, в который согнали африканцев перед продажей. Ни один плантатор на Барбадосе не обходился без рабов. Даже филантроп Уильям покупал их, хоть и старался хорошо с ними обращаться. Негров с прибывающих кораблей всегда сгоняли сюда, чтобы белые покупатели могли их осмотреть, прежде чем заплатить хорошие деньги. Плантаторы беспрепятственно могли убедиться в «качестве» своей новой собственности: они проверяли мускулы рабов, измеряли их рост, осматривали зубы и половые органы. Только вчера португальские работорговцы привезли еще несколько десятков негров и высадили их на берег, подгоняя плетками и палками. Продавцы живого товара не обращали внимания на то, кто перед ними, – мужчины или женщины. Среди рабов были и дети, Элизабет сама это видела, когда направлялась к таверне Клер Дюбуа. Женщину охватил ужас, когда она услышала щелчки плетей и плач. Еще долго ей чудились мучительные стоны, несмотря на то что Элизабет была уже далеко от этого места. Она с трудом удержалась, чтобы не вырвать плеть из рук надсмотрщика и не проучить его, хорошенько ударив его самого так же, как он хлестал беззащитных негров. Но Элизабет сдержалась, опасаясь сорвать свой план. Жизнь Дункана была важнее всего – не стоило привлекать к себе лишнего внимания. Люди Уинстона всегда находились поблизости. Они не сводили глаз с «Элизы», словно подозревая, что кто-то пронесет на борт золото и улизнет на этом корабле.

Элизабет приходилось остерегаться того, что кто-то может наблюдать за портовым кварталом и разгадать ее замысел. И сейчас она вела себя осторожно, хоть в эти поздние часы людей обычно было мало. Здесь, у забора, никого не было, рыночная площадь опустела, в близлежащих домах погасли окна. Шум далеких портовых переулков утих. Близился конец собачьей вахты. Их побег должен был вот-вот состояться.

Послышался шорох. Элизабет обернулась. Из-за забора, из темноты, появился Уильям и быстро подошел к ней. Он нес сальный светильник, скрывая его за накидкой. Этого скудного света как раз хватило на то, чтобы разглядеть напряженное лицо Уильяма.

– Лиззи, – шепнул он, – все в порядке?

– Да, – ответила она так же тихо.

На самом деле ей было не по себе. Она положила руку на шею Жемчужине и изо всех сил старалась не заплакать. Ничего не помогло! Кобылу взять с собой было невозможно. Это подвергло бы всех опасности. Для этого «Элизу» пришлось бы пришвартовать у набережной и краном погрузить лошадь на палубу. А это привлекло бы к ним излишнее внимание и наделало бы шуму. Жемчужине придется остаться на Барбадосе.

– Жизнь хозяина Дункана важнее, – произнес боцман Джон Иверс убежденно и так решительно, что никаких возражений быть не могло.

Но Элизабет в любом случае не стала бы с ним спорить: страх за жизнь мужа чуть не лишил ее рассудка. Дункан приказал Джону Иверсу выйти вместе с Элизабет и Джонни в море, если его побег не удастся. Элизабет присутствовала при этом разговоре. «Не важно, как все пройдет, – сказал Дункан. – Просто доставь мою семью в безопасное место».

Элизабет не знала, хватит ли у нее сил покинуть остров без мужа. Возможно, в конце концов она сделала бы это ради детей. Но от одной мысли об этом ее сердце рвалось на части.

Уильям подошел к Элизабет и взял ее за руки.

– Что случилось? – шепнул он, заметив, что она дрожит.

– Я боюсь.

– Все будет хорошо. Дойл взял деньги и выполнит свою часть уговора, чтобы избежать позора. Полчаса назад он вызвал Дункана к себе в кабинет. Я наблюдал за этим из укромного места. Не беспокойся, Лиззи.

– Я смогу вздохнуть спокойно, только когда мы выйдем из бухты.

– Это произойдет уже совсем скоро. Но не забывай о главном: здесь остаток твоего золота.

Уильям снял с пояса два мешка, которые стали чуть легче, чем несколько дней назад, и перебросил их через забор. Часть золота перекочевала в карманы губернатора и Клер Дюбуа. И еще немного оставил себе Уильям. Элизабет настояла на этом, потому что знала: после несчастий прошлого года ему живется несладко. Сначала Уильям протестовал, но потом в нем заговорил деловой человек. Он признал, что эта ссуда не простая любезность, а необходимая экономическая мера. Управление поместьем Рейнбоу-фоллз, которое Уильям принял от Элизабет, требовало немалых денежных вложений, пока урожаи не принесут доход.

Женщина с мольбой взглянула на него:

– Уильям, Жемчужина должна остаться на острове. Это ужасно, но иначе никак нельзя. Ты можешь взять ее к себе в Саммер-хилл?

– Конечно. Я буду хорошо о ней заботиться.

– Она не привыкла к шпорам, и кнут я никогда не использовала.

– Я буду обращаться с ней бережно.

– В этом я не сомневаюсь. Ты иначе не можешь. Ведь ты сама доброта и кротость. Я не знаю, чем заслужила твою заботу.

Элизабет сглотнула, стараясь не заплакать; слезы вот-вот готовы были покатиться по ее щекам.

– Лиззи, только не плачь! Все будет хорошо!

Уильям смущенно привлек женщину к себе.

Она всхлипывала на его груди, а он осторожно прижимал ее к себе и гладил по волосам, словно расстроенного ребенка. Несмотря на выпирающий живот, Элизабет казалась в его объятьях такой маленькой, хрупкой, невесомой, словно лист на ветру. Ее сила вдруг испарилась в мгновение ока. Все время она была хозяйкой положения. Люди думали: ничто не в состоянии ее потрясти. Элизабет спокойно и осмотрительно воплощала свои планы в жизнь. Она следила за погрузкой и заботилась о том, чтобы никто не поднял шума. Несколько часов назад она успокаивала Фелисити, убеждала Анну и помогала Деирдре упаковывать оставшиеся пожитки.

Незадолго до полуночи Джон Иверс в стороне от мола забрал на лодке Фелисити, Анну, Джонни, Деирдре и пастора Эдмонда и перевез их на корабль. Он вот-вот отплывет от «Элизы», чтобы на этот раз переправить на борт Элизабет и Дункана. Все было подготовлено. Не было лишь самого Дункана. Но сейчас, когда для удачного осуществления замысла оставалась самая малость, парализующий страх вдруг лишил Элизабет сил. Она больше не могла думать, лишь безутешно всхлипывала.

– Ничего не бойся! Что бы ни случилось, ты можешь на меня рассчитывать. Я никогда не оставлю тебя в беде. Я готов отдать за тебя жизнь и убить любого, кто осмелится тебе угрожать.

– Лучше уж я этим займусь, – послышался голос из темноты у них за спинами.

К ним вышел Дункан, завернутый в темный плащ; его лицо скрывали низкие поля шляпы.

Элизабет вскрикнула, прикрыв рот рукой, и высвободилась из объятий Уильяма. В два шага она очутилась рядом с Дунканом и обняла его. Женщина все еще всхлипывала, но на этот раз от счастья.

– Ты свободен, – повторяла она снова и снова. – Ты свободен!