Тайна храма

— Перестаньте мямлить, Тейлор, объяснитесь, наконец.

— Сэр, Мартенс запомнил личный номер агента, и он принадлежит Альберту Муру, действующему офицеру ЦРУ. Но у него железное алиби — он находился в тот момент за тысячу миль от Бостона. Описание внешности ночного визитера, данное детективом, полностью совпадало с внешностью Мура. Мы показали Мартенсу фотографию Мура, и он нашел необычайное сходство…

— И что? — не выдержал Савски.

— Детектив уверен, что с ним говорил другой человек, хотя сходство феноменальное. Я полагаю, что сделан дубликат удостоверения, и это может сделать только сотрудник ЦРУ.

— Только этого нам еще не хватало! — раздраженно воскликнул генерал. — Что намереваетесь предпринять?

— Будем искать дневник и таким образом выйдем на людей, которые его тоже ищут и, надеюсь, еще не нашли. Я обозначил предполагаемый круг подозреваемых, сэр. В него попадает наш информатор Бековски, пропавшая Эмма Рунге, Штольц, о котором я вам докладывал, и некто из нашего управления. Правда, в таком случае под подозрение может попасть и весь наш отдел и… извините, вы, сэр.

В трубке воцарилась многозначительная пауза, во время которой душа Курта Тейлора в прямом смысле ушла в пятки и не возвращалась оттуда, пока не раздался голос Савски.

— Мне нравится ваш подход, вы не побоялись упомянуть и мое имя, и свое. Но Эмма Рунге сразу отпадает, зачем ей шумиха вокруг дневника деда, если предположить, что она собиралась его кому-то передавать. Наоборот, она тут же посвящает в нахождение записей двух малознакомых ей людей. Таким образом, она даже не понимает, о чем идет речь в дневнике. Вы согласны?

— Да, сэр, согласен и более того полагаю, что ее уже нет в живых. В полицейский участок она не вернулась, друзей в городе, судя по всему, нет, в гостиницах не объявлялась. Если убили Бековски и Штольца, то что мешало убрать Эмму Рунге.

— Может и так, — задумчиво произнес Савски. — Но наши оппоненты действуют уверенно и нагло, даже не пытаются замести следы. Если Рунге убита, то они не будут терять время, чтобы скрыть тело, а его мы пока не нашли. Поставьте на уши полицию, пусть прошерстят весь город и найдут нам эту женщину. Что по поводу остальных подозреваемых?

— Бековски и Штольц вполне могли сообщить кому-нибудь о находке. Хотя насчет Сьюзан Бековски я не уверен. Не понимаю, зачем ей гробить свою карьеру и связываться с сомнительными людьми, да и времени на это у нее не было. Зачем ей было звонить в наш отдел, если у нее был другой работодатель? Возможно, Штольц — лицо заинтересованное, тем более он один мог понять, о чем в действительности идет речь, он же работал с Рунге и считал себя его учеником. Кстати, сэр, Штольц в тот злополучный день произвел странный звонок, видимо, сразу после визита мисс Рунге. Я распечатку пошлю вам по электронной почте, а сейчас зачитаю: «Абу, немедленно приезжайте на наше место, вы слышите, немедленно». Что за Абу выяснить нам не удалось. Телефон записан на парня, который умер пару лет назад от передозировки наркотиков. Абу, скорее всего, прозвище, а не имя. Ясно одно, эти люди уже встречались раньше в каком-то укромном месте.

— Затребуйте результаты вскрытия Штольца, уж больно похоже на встречу наркоторговца и постоянного клиента, которому вдруг стало невтерпеж. В одном вы правы, Курт, этот Штольц понимал ценность находки и наверняка знал, как ей распорядиться.

— Да, сэр, Штольц вполне мог сообщить кому-то о найденном дневнике. Я вполне мог бы допустить, что Бековски и Штольц с подельником случайно встретились в доме Эммы Рунге. Произошла перестрелка, и Сьюзан Бековски погибла. Но эта версия никуда не годится. Женщина обсуждала по телефону свой гонорар и затем добровольно впустила убийцу в особняк. Но самое главное, абонент на другом конце провода только во время их телефонного разговора узнал о встрече Майкла Штольца и Эммы Рунге. Очевидно, что кто-то нас опередил, договорившись с Бековски, но это не Штольц.

— К чему вы клоните, Тейлор?

— Бековски позвонила в наш отдел и заверила, что дневник практически у нее в руках и наутро она обменяет его на обещанный гонорар. Она очень торопилась, выпалила в трубку информацию, поинтересовалась насчет денег и отключилась.

— Но что ей мешало, сначала выкрасть дневник, а уже потом связаться с вами, — удивился генерал.

— Она женщина эмоциональная, но довольно умная. Десять лет она была привязана к дому Рунге и вот, наконец, наступает развязка. Скорее всего, Бековски предположила, что нами завербован и Штольц, тогда немалые деньги достанутся ему, если он вовремя подсуетится. Тем более что Эмма встречалась со Штольцем накануне и рассказала об этом Сьюзан Бековски. Это вполне логично. Штольц единственный коллега Карла, с которым старик поддерживал связь до самой смерти. Они со Сьюзан даже несколько раз сталкивались в доме Карла, она нам сама докладывала об этом. Мы тоже встречались со Штольцем, и он уверил нас, что если к нему в руки попадут записи Рунге, он немедленно нам об этом сообщит. Никаких денег, конечно, мы ему не предлагали…

— Но Штольц вам не перезвонил, когда узнал о дневнике, — язвительно заметил Савски.

— Это, к сожалению, именно так, — покорно согласился Тейлор, — но вы же знаете, работа с агентурой не дает стопроцентного результата. Но мы получили звонок от Сьюзан Бековски. Кто знает, если бы не она, нам никогда не узнать о существовании этих материалов. Как вы правильно заметили, Штольц нам не перезвонил. Возможно, у него самого были виды на этот дневник. Впрочем, может быть, он ждал того момента, когда Рунге передаст ему его. Он также пользовался доверием Эммы Рунге, ему первому она показала записи Карла.

— Так какова ваша версия произошедшего?

— Предположу, сэр, что в эту историю втянуты те, кто знал о существовании информатора Сьюзан Бековски. Эта информация строго секретная, и ей располагает только мой отдел. Предатель среди нас. Хронология событий это только подтверждает. Итак, Бековски сообщает нам о дневнике, предусмотрительно умалчивая о Штольце. Далее следует телефонный звонок с телефона Бековски на телефон ее подельника. Она сообщает, что не нашла дневник и упоминает о Штольце, у которого он вполне может оказаться. Не думаю, что она знала адрес Майкла Штольца, но тот был убит через несколько часов. Из этого мы делаем вывод, что убийца был осведомлен об адресе проживания профессора. В доме Карла Рунге происходит перестрелка, в результате чего Сьюзан Бековски погибает. Неизвестный отправляется в Бостонскую публичную библиотеку, но не застает там мисс Рунге. Камеры видеонаблюдения засекли странного человека, вбежавшего в зал и тут же покинувшего его. Лицо его невозможно рассмотреть из-за шляпы с широкими полями. Он прибыл на «Бьюике», но номера поддельные. Эту машину сейчас ищут. Тот же человек на этой машине приезжает к полицейскому управлению, куда увезли Эмму. Далее, в поисках Эммы Рунге, он встречается с детективом Мартенсом. Но, по словам детектива, к этому времени мисс Рунге уже покинула здание в неизвестном направлении.

— А что насчет Штольца? — поинтересовался генерал. — Его-то когда убили?

— Судмедэкспертиза уверяет, что Штольц был убит до описанного визита к Мартенсу. Скорее всего, после неудачи в библиотеке неизвестный едет к Штольцу и, видимо, неудовлетворенный этим визитом ищет полицейского, ведущего расследование убийства в доме Эммы Рунге.

— То есть вы тоже склоняетесь к тому, что дневника у него пока нет?

— Если Эмма Рунге жива, то дневника у него нет, но скорее всего она уже мертва, и тогда записи у убийцы.

— Курт, мне ход ваших мыслей понятен. В вашем отделе предатель, вы, естественно, вне подозрений. Но что за человек орудовал в Бостоне? Как он там оказался раньше вас? Хотя вы говорили, что их там было как минимум двое. Я не могу понять, каким образом преступники заставили Сьюзан Бековски работать на себя. Она же понимала, какие неприятности ее ждут при объяснении с вами.

— Ума не приложу, сэр. Получается, что ее никто не заставлял, и действовала она добровольно. При непредвиденных обстоятельствах, она всегда могла позвонить к нам в отдел, но этого не сделала.

— Непростая перед вами стоит задача, — протянул Савски. — А как вы намерены выявить в своих рядах «крота»? Действовать надо осторожно, взвешивая каждый шаг.

— Во время убийств все трое моих подчиненных еще находились в самолете, направляющемся в Бостон. Одному из них нужно было привлечь кого-то еще, кто живет в этом городе или неподалеку. Для этого нужны ресурсы и опыт в таких делах. Может попробовать проверку на детекторе лжи?

— Ни в коем случае. Во-первых, из трех ваших человек двое служили на оперативной работе, и для них не составит труда обмануть аппарат. Во-вторых, если вы выкажете недоверие, то наш оппонент затаится. Оставим пока все как есть, ищите Эмму Рунге.

Тейлор положил трубку и вытер платком вспотевший лоб. Через десять минут он уже мчался в аэропорт, до рейса на Бостон оставалось не больше часа.

* * *

Весь следующий день Эмма была поглощена чтением дневника.

«…Бесконечные допросы длились почти месяц. Не было смысла скрывать то, чем мы занимались в лаборатории, тем более, как оказалось, мой товарищ Ланге рассказал все на первом же допросе. Нам предложили продолжить нашу работу в Америке, и это предложение не подразумевало отказа.

Я надеялся на снисхождение, потому как считал себя почти американцем. Но этот факт насторожил следователя, он даже высказал нелепое предположение о шпионском прошлом моего отца.

Клаус сидел в соседней комнате огромного подвала, находившегося в двухэтажном здании на краю города. Наша импровизированная тюрьма была раньше типографией, и в помещении, в котором находился я, стояли три разбитых печатных станка.

Со мной вместе сидело шестнадцать человек. В прямом смысле сидело, так как кроватей не было. Спали мы на полу, укутавшись предоставленным нам тряпьем.

Все были гражданские, но американцы в этом сомневались. Не знаю, но в военной форме никого не было. В эти дни я сблизился с пожилым искусствоведом из Дрездена.

Это был опустошенный человек, спящий не более двух часов в сутки. Он почти ничего не ел и делился своей порцией со мной и с совсем юным парнем лет четырнадцати.

Юноша был угрюмым и неразговорчивым, что резко контрастировало с его детским лицом.

Искусствоведа звали Винфрид, и родом он был из Ингольштадта. За два месяца до того он бежал из Дрездена, подвергнувшегося чудовищным бомбардировкам, поселился в доме своей матери, но с приходом американцев был арестован. На допросе он плюнул в лицо офицеру, после чего был избит и брошен в нашу камеру заключения.

Я находился здесь уже два дня и, как мог, постарался помочь пожилому соотечественнику. Я ни разу от него не услышал ни одного стона, ни одной жалобы. Это был сильный человек, умерший неожиданно через несколько дней на моих руках.

Мне повезло пообщаться с ним, и меня поразил тот факт, что я впервые встретил человека, осуждавшего не только политику Германии, но и самого Адольфа Гитлера.

Он принимал свои побои от американских солдат как должное, как возмездие. Он плюнул в лицо американского офицера, за то, что тот позволил себе назвать немецких женщин, и его мать в частности, шлюхами.

Мы говорили о Германии, о ее историческом значении в глазах всего человечества. Винфрид был убежденным конформистом, он всегда пытался слиться с окружающей действительностью. Тяжелые авиационные бомбы превратили аккуратные домики их пригорода в месиво камня и металла. Его дом под Дрезденом рухнул, унеся под развалинами жизнь единственной дочери.

Он выжил, и это стало главной трагедией его жизни. Попытка уцепиться за дом своей больной матери в Ингольштадте закончилась позорным арестом. Его волокли по улице, а старая женщина, его мама, вцепившись за калитку, надрывно кричала, не в силах защитить своего сына.

В своем рассказе он не обличал ни американцев, ни русских, он надеялся, что победители проявят милосердие к женщинам и детям. Я тогда впервые ощутил, что немецкий народ ждет беспощадная месть, особенно со стороны русских.

Это был переломный момент моего сознания. Неожиданно я понял, что за грехи нации, придется расплачиваться и мне самому.

В одной камере с Клаусом Ланге я оказался через неделю после нашего ареста. Нас было двое в небольшой комнате. Две кровати были снабжены даже матрацами. Каждый день к нам заходил американский офицер и подолгу говорил с нами на самые разные темы.

Отношение к нам изменилось. Его нельзя было назвать дружелюбным, но уже не было той враждебности, которая была с самого начала.

В июне мы вместе с Клаусом прибыли на секретную базу в США и уже через две недели приступили к работе».

Эмма перевернула страницу и с удивлением заметила, что новые страницы тетради написаны заметно изменившимся почерком.

«Сегодня мне исполнилось 96 лет. И для такого преклонного возраста я неплохо выгляжу. Сам себя обслуживаю, по полчаса в день гуляю в саду. Готовить и убираться ко мне приходит дважды в неделю юная сербка.

Последние годы силы покидают меня, и я чувствую необходимость продолжить свои записи, возможно, объяснить свои поступки. Трудно поверить, что больше чем через шестьдесят лет можно вернуться к недописанному письму.

Я старый человек и очень одинокий. Мне трудно в этом признаться, но это так. Это трудное время, когда ощущаешь свою физическую немощь. Но, вопреки логике, именно в это время хочется жить. Сама жизнь кажется совсем другой на пороге смерти, ты так много знаешь, но твое время истекло.

Смириться с новой реальностью нет сил, но и нет сил сопротивляться. В этот момент ты вспоминаешь о близких тебе людях. Они становятся твоей частью, и самому тебе некуда бежать, да и ноги дальше не несут.

Я живу воспоминаниями, и мне горько, что они разные. Пришло то заветное время, когда не оправдываешь свои поступки даже перед самим собой.

Мои записи заканчиваются 1945 годом, с него и продолжу. Моя новая работа в Америке была не менее интересна, чем в Германии. Вместе со мной и Клаусом работали еще трое „приглашенных“ немцев, наших коллег по немецкой лаборатории Валленштайна.

Характер Клауса стремительно портился, и работать с ним стало почти невозможно. Он обвинял меня в том, что мы остались в Ингольштадте, а не попытались бежать вместе со всеми. Я с ним не спорил, так как это еще больше злило его.

В декабре 1946 года он перерезал себе вены. Я тяжело переживал смерть Клауса, единственного мне близкого человека в последние годы.

Я снова взялся за свой дневник, потому что хочу рассказать, главным образом, об Изабель.

Мы познакомились в городке не далеко от нашей базы. У меня заболел зуб, и я отправился в частную стоматологическую клинику. Так делали большинство наших служащих. На базе был зубной кабинет, но врача называли „гвоздодер“, и к нему никогда не было очереди.

Я попал в кабинет к очень красивой молодой женщине. Пальцы ее рук были тонкими и изящными, а голос мягкий и успокаивающий. Я влюбился с первого взгляда. Мы стали встречаться, и я не знал, как признаться, что я физик, выкраденный из терпящей поражение Германии.

Особенно трудно было в этом признаться дочери погибшего на войне офицера. Отец Изабель погиб в 1944 году, а ее мать, не вы неся утрату, не прожила и года.

Но однажды она сама сказала мне, что видит, как я мучаюсь, и тут же „успокоила“: „Весь город знает, что на вашей секретной базе работают немецкие ученые, и вы там разрабатываете электронное оружие“.

Я был немало удивлен ее осведомленности. Мы действительно разрабатывали электромагнитные импульсы большой мощности для нарушения радиосвязи и вывода из строя электронных устройств противника.

Мы встречались больше года, но сделать ей предложение меня подтолкнул уход на пенсию нашего „гвоздодера“ — стоматолога. Я переговорил со своим начальством и выяснил, что база охотно пригласит Изабель на эту должность. Все сотрудники военной базы и так лечат зубы в городе и стараются попасть к лучшему врачу клиники, а это Изабель. О моем романе с доктором, к моему удивлению, знали все мои коллеги.

Я очень волновался, предлагая Изабель выйти за меня замуж, но она сразу же согласилась и обрадовалась, что для нее есть вакансия на нашей базе. Впервые за долгие годы я почувствовал себя нормальным человеком со своими маленькими человеческими радостями.

У меня, конечно, были женщины, но я никогда не влюблялся и не терял головы. В Ингольштадте у меня даже был служебный роман с одной ассистенткой, длившийся почти два года, но это были отношения двух одиночеств, симпатизирующих друг другу.

Любовь — это довольно странное ощущение, она ничего не имеет общего с влюбленностью, с собственными завышенными ожиданиями. Иллюзии рано или поздно рассеиваются, и ты рядом с собой видишь совсем не того человека, которого себе придумал.

Любовь это дар, приходящий к тому, кто его ищет. Это абсолютное самопожертвование, которое не отягощает, а наоборот питает тебя неземной энергией.

По моим наблюдениям, подавляющее число супружеских пар с годами становятся добрыми соседями, но этого как раз я не желал себе и Изабель. Как инженер я понимаю, что можно построить конструкцию, которую надо все время ремонтировать, а при ремонтонепригодности менять на новую. Но есть сооружения, в которых запас прочности превышает жизненную необходимость, и они всегда удостаиваются восхищения. Запас любви и прочности в наших отношениях был, несомненно, многократный, рассчитанный на целых три жизни.

Я не мог не отвлечься на это лирическое отступление. Это важно, чтобы понять ход дальнейшего повествования и мотивацию моих поступков.

Мы планировали очень скромную свадьбу, но, в результате, на торжество собралось более трехсот человек. Начальник базы, полковник Самуэль Флин, вызвался организовать это мероприятие, и я не мог ему отказать. У нас с ним сложились почти дружеские отношения, какие только возможны у начальника с подчиненным. И за вакансию для Изабель я был очень ему благодарен.

До последнего момента ни я, ни моя невеста не представляли себе, как будет происходить наше бракосочетание, мы полностью доверились Самуэлю Флину. За две недели до торжества всем гостям прислали пригласительные открытки. Получив такую открытку, я был немало удивлен: адреса не было, нарисована была только схема проезда к месту посреди пустыни, между городом и нашей базой.

В отчаянии я сел в машину и направился туда. Меня охватил ужас, когда я увидел девственную пустыню там, где предполагалось бракосочетание. Вернувшись на базу, я сразу бросился к Флину и потребовал объяснений. Но полковник обнял меня и сказал, что это сюрприз, подарок от всего персонала базы.

Я очень волновался и поделился своими сомнениями с Изабель, но она меня успокоила, проговорившись, что немного в курсе происходящего и беспокоиться не о чем.

В субботу, в день свадьбы меня попросили пройти в одну из наших подземных лабораторий и не мешать приготовлениям. Я сидел в пустом зале на глубине пятидесяти футов и впервые за столько лет ничего не делал, просто сидел и ждал, когда меня позовут.

Через 1 час 42 минуты меня вызвали наверх. Солнце уже спускалось за горизонт. Полковник сидел за рулем своего джипа и, хитро улыбаясь, пригласил меня сесть в машину. Мы ехали молча и через пятнадцать минут уже в полутьме передо мной развернулось фантастическое зрелище. Я не мог узнать это место, хотя понимал, что это именно тот участок, который я увидел пару недель назад.

Громадные бледно желтые шатры были освещены яркой красно-белой иллюминацией. К своему удивлению, выйдя из машины, я почувствовал под ногами твердую почву. Мой обескураженный вид настолько рассмешил полковника, что он не сразу смог выдавить из себя: „Все это стоит на двенадцати песчаных понтонах, ну и специальная техника обеспечения тоже здесь. Вода, электричество и туалеты, правда, полевые. Для женщин, кстати, выделили абсолютно новые, со склада, уверен им понравится“.

Нас встретили аплодисментами. Сначала мне показалось, что собралось больше тысячи человек, но, быстро пересчитав шатры и гостей в первом из них, получилось около трехсот. Почти все сотрудники нашей базы приехали меня поздравить и полсотни городских, с некоторыми из них я был знаком.

Изабель появилась в ослепительном белом платье, словно ангел, спустившийся со звездного неба. Священник прочитал свою трогательную речь, мы обменялись кольцами, и в этот момент темноту разрезали сотни сигнальных осветительных ракет. Это было небывалое зрелище, самый красивый фейерверк в моей жизни.

Изабель призналась мне, что все мероприятие подготовлено с ее участием, и пусть меня не смущает, что на столах обычные блюда соседствуют с солдатской тушенкой, это тоже изюминка торжества.

Этот вечер я плохо помню. Многочисленные поздравления соединились для меня в единый гул праздника. В четыре часа утра нас с Изабель отправили на базу, а гости остались веселиться до рассвета.

Через год после свадьбы Изабель забеременела. Беременность протекала тяжело, и при родах ее не стало. С тех пор моя жизнь разделилась на „до“ и „после“. Мы были так счастливы вместе, что это вряд ли можно передать словами. Она была совершенством во всем, хотя сейчас я вспоминаю, что Изабель не умела готовить и, наверное, что-то еще не умела делать, но это для меня не имело никакого значения.

Это главная запись в моей жизни, мое признание в любви к самой потрясающей женщине на земле.

Можно иметь симпатии, меняющиеся от внешних обстоятельств. Допустимо быть увлеченным, следуя собственным или приобретенным постулатам. Но приходит момент осознания, выбора. Если ты неподготовлен, то решение задачи не может быть верным.

Для человека самым сложным является проблема выбора, это проявляется на протяжении всей его жизни. Мужчина и женщина, созданные друг для друга, являются одним целым, монолитом в пустоте подобных связей.

Нельзя любить дважды или многократно, можно испытывать эйфорию влюбленности, ожидания и осознания законченности поиска. Но рано или поздно любой из нас понимает, нашел он ЭТО или нет.

Эта странная штука заложена в каждом из нас независимо от вероисповедания, образования или взглядов на жизнь. Рождение, смерть и любовь уравнивает всех нас. Рождение и смерть предначертаны, а любовь наш собственный выбор, доступный, правда, единицам. Я по-прежнему люблю тебя Изабель!

Я виноват перед своим сыном Роном, что почти не уделял ему внимания. После смерти жены я находил спасение лишь в работе. Когда Рон вырос и уехал учиться, я понял, что теряю последнюю ниточку, связывающую меня с Изабель. Но тогда я уже ничего не мог поделать. Мои исследования и эксперименты сделали меня известным в узком кругу военных специалистов. Я стал носителем важной информации.

Почти сразу после отъезда сына в Нью-Йорк меня перевели сначала в крупный военно-технический исследовательский центр в штате Алабама, а затем на секретный завод в горах Колорадо.

Моя жизнь изменилась, каждый мой шаг контролировался. Все мои контакты отслеживались. Я стал собственностью Соединенных Штатов Америки или, как шутил начальник моих надсмотрщиков, ее достоянием.

Тогда я решил не портить жизнь Рону и максимально удалиться от него. Это было нетрудно сделать, так как мы к этому времени и так не общались. Он мне писал на старый адрес в Аризону, эти письма пересылались мне, но я на них не отвечал.

Со временем мне удалось перевестись в Исследовательский Центр Массачусетского Технологического Института, в мою Альма-матер. Университет был все тем же оплотом передовой технической мысли Америки, как и прежде. Наконец, я окунулся в нормальную жизнь, хотя по-прежнему занимался все той же работой, что и прежде. Но теперь я жил не на обособленной территории, а среди обычных людей. У меня появился собственный дом.

Переломным моментом моей жизни стало известие о женитьбе Рона. Нет не сама женитьба, а неожиданное непреодолимое желание изучить дневник моего отца. На протяжении нескольких лет я брался за его чтение и бросал, это было не описание жизни, а некий путеводитель в потусторонний мир, что меня тогда совершенно не интересовало.

На первый взгляд это два абсолютно не связанных между собой события. Известие о женитьбе сына успокоило меня, я почувствовал скрытые во мне семейные узы, от которых долго отмахивался. Возможно, вскоре я и сам стану дедушкой.

Я стал вспоминать своего отца, наши с ним отношения и о том, как, в сущности, я мало знал его.

Я стал вечерами разбираться в его записях и постепенно пришел к выводу, что он занимался настоящим исследованием, а я трачу время впустую. По данным, находящимся в дневнике отца, я стал строить математические модели, и некоторые из них были удивительны.