Тайна храма

Эмма несколько минут молчала, внимательно разглядывая деда, но ни один мускул не дрогнул на его лице. Она пододвинула свой стул к кровати больного и начала ему рассказывать историю своей жизни. Девушка начала с первого и единственного посещения Карлом их дома. Она мало, что помнила из своего детства, но этот визит сохранился в ее памяти до мельчайших деталей. Она благодарила деда за свое исцеление и корила его за внезапное исчезновение.

Эмма рассказывала о том, как они жили, наверное, не хуже и не лучше других семей. О смешных случаях, произошедших с ней. О своем дне рождения, где никак не могли задуть свечи на огромном торте. О том, как она упала с велосипеда, скатившись с крутой горки, и как она очнулась только в больнице с перевязанной головой. О своем первом поцелуе, когда одноклассник Гарри Филер поцеловал ее на перемене и естественно за это получил по шее от нее и ее лучшей подруги Холи. И это была первая и самая счастливая часть ее жизни.

После смерти отца все внезапно изменилось. Она как-то сразу стала взрослой. Денег в семейном бюджете постоянно не хватало. Маме пришлось много работать, и все равно они были вынуждены продать дом и переехать в небольшую квартиру на окраине города. Новая школа, новые друзья, совсем не такие, как в ее старой престижной школе.

Ей очень нравились книги, они и были ее по-настоящему верными друзьями. Особенно книги по истории. Читая их, она представляла себя то жительницей древней Греции, то испанской баронессой. Эмме нравилось путешествовать во времени, становиться героиней прочитанных книг. Фантазии и мечты позволяли ей не обращать внимания на неоднозначное отношение к себе одноклассников, на бедность и портящийся с годами характер матери. Все это сделало ее замкнутой и неуверенной в себе и убедило, что чудеса могут случиться с кем угодно, но только не с ней. Несмотря ни на что, она хорошо училась, окончила школу с отличием и поступила в университет. Особенно хорошо ей давалась математика и тесты на логическое мышление.

Девушка настолько увлеклась рассказом о своей жизни, что не заметила прихода Дэвида Левинсона.

— Он ничего не слышит, — почему-то шепотом прервал ее доктор.

— Может быть, — ответила Эмма, — но я должна ему рассказать, то, что он наверняка хотел бы знать. А почему вы говорите шепотом?

— Не знаю, — задумчиво произнес доктор, — и мне показалось, что он слышит вас, хотя это, конечно, невозможно.

На следующий день в больнице она познакомилась со своей ровесницей медсестрой Сьюзан. Эта постоянно улыбающаяся, яркая блондинка вносила в унылую жизнь медицинского учреждения искру надежды. Она была необыкновенно мила ко всем больным, и сама предложила Эмме с особым вниманием отнестись к Карлу Рунге.

К удивлению и радости Эммы, Сьюзан взяла и над ней шефство, убедила ее в тот же вечер отправиться в танцевальный клуб и развеяться. Это было очень кстати, так как предыдущий вечер Эмма провела в Бостонской публичной библиотеке, решив выполнить задания, данные к началу следующего семестра. Девушка обложилась книгами, но перед глазами стояло ничего не выражающее лицо старого Рунге, думать о чем-то еще было просто невозможно.

Эмма с удовольствием приняла приглашение новой знакомой. Молодая медсестра танцевала как богиня, и от ухажеров у новых подруг не было отбоя. Сьюзан призналась, что пять лет училась в престижной танцевальной школе, но выбор сделала в пользу медицины и сейчас подрабатывала в этой больнице, надеясь в будущем получить здесь работу.

Эмма тоже в детстве училась танцам, а внешне была даже привлекательнее, чем Сьюзан. Роста Эмма была выше среднего, стройная, с красивыми рыжими волосами и зелеными глазами. Но в отличие от подруги Эмму нельзя было назвать яркой, ее красоту нужно было разглядеть. К тому же одевалась девушка скромно, неброско и недорого, хотя и со вкусом. Сказывались строгие религиозные взгляды матери, не допускающие вычурности и вольности в одежде, а семейный бюджет не позволял делать дорогостоящие покупки. Однако Эмма всегда старалась выглядеть элегантно, насколько это было возможно, и материнский аскетизм не разделяла, как не принимала столь популярный среди молодежи спортивный стиль «унисекс», который превращал девушек и женщин в бесполые существа.

* * *

Пролетела целая неделя, а состояние Карла оставалось неизменным. Доктор Левинсон осторожно предположил, что такое положение дел может продолжаться несколько недель. Эмма договорилась со своей новой подругой, чтобы та держала ее в курсе самочувствия деда, а сама уехала домой в Нью-Йорк. Через неделю после отъезда Эммы, Сьюзан позвонила ей и сообщила, что старый Рунге неожиданно для всех пошел на поправку. Эмма обрадовалась возможности наконец-то поговорить с человеком, который в их семье всегда был окружен ореолом тайны. Она попросила Сьюзан передать дедушке просьбу перезвонить ей, как только он будет в состоянии это сделать. Одна неделя сменяла другую, но звонка от Карла Рунге она так и не дождалась.

Эмма неоднократно звонила в больницу, но каждый раз ее переключали на медсестру Сьюзан Бековски, которая с сожалением сообщала, что Карл отказывается с кем бы то ни было разговаривать.

Когда Эмма в очередной раз позвонила в клинику и снова попала на Сьюзан, та сообщила ей, что ее дедушка в категорической форме отказался общаться со своей внучкой и потребовал, чтобы она его больше не тревожила. Такой отказ от общения был для Эммы неприятным, но не неожиданным. В конце концов, всю свою жизнь Карл Рунге старался держаться подальше от ее семьи. Эмма тоже не собиралась навязываться и решила впредь не беспокоить деда.

Эмма и Сьюзан продолжали перезваниваться каждый день в течение двух месяцев вплоть до выписки Карла Рунге из больницы. К удивлению всего персонала, их безнадежный пациент стал делать зарядку и перед выпиской совершал нескончаемые прогулки по коридорам лечебницы.

* * *

С тех пор прошло десять лет. Эмма получила известие о смерти деда и, как только смогла, прилетела в Бостон. Сразу позвонила своей старой подруге Сьюзан. Та была все так же хороша, как и в последнюю их встречу, только девичьи формы весьма округлились. Она стала доктором и занимала солидную должность заместителя начальника отделения. Успела выйти замуж, родить ребенка и развестись. Сейчас временно жила с родителями, по ее словам так было удобней для пятилетнего сына и для нее тоже.

Сама Эмма не стала, как мечтала, известной журналисткой и довольствовалась скромной должностью репортера светской хроники в небольшой газете. Личная жизнь оставалась неустроенной, а ее нынешний парень Джордж был зациклен на деньгах и на здоровом образе жизни. Они встречались уже два года, но жених не становился мужем. Перед самым приездом сюда они были на Гоа, в Индии, и там он жрал проросшую пшеницу и заставлял ее вместе с ним употреблять эту гадость вместо того, чтобы лущить омаров и крабов, как все нормальные туристы.

Ее мать Мария все свое время проводила в местной церкви, где получала небольшое жалованье. Она отдалилась от людей и единственным ее собеседником кроме Бога была Эмма.

После известия о смерти старого Рунге и неожиданном наследстве Эмма взяла отпуск и решила привести дом своего деда в порядок, надеясь выручить от его продажи приличную сумму. Именно об этом в своем коротком завещании просил ее Карл.

Двухэтажный особнячок, выполненный в викторианском стиле, был довольно просторный. Три большие спальни на втором этаже. На первом — огромная гостиная, кухня и кабинет с кожаным диваном невероятных размеров. Там же санузел и большая подсобка. Верхний этаж практически не нуждался в ремонте, и, вероятно, им почти не пользовались. В плачевном состоянии пребывала кухня с доисторической бытовой техникой и насквозь пропахнувший благовониями кабинет. С него-то женщина и решила начать ремонт дома.

* * *

Наконец, Эмма решилась открыть найденную в стене пластиковую коробку. Но ее ждало разочарование. Небольшая истрепанная тетрадь и старое золотое украшение на длинной цепочке — вот и все ее богатство. Женщина повертела в руках простенький золотой цилиндр диаметром не более четверти дюйма и длиной в два дюйма. Цилиндрик с одной стороны заканчивался петлей для цепочки, а с другой стороны круглым отверстием. Эта золотая подвеска была странноватой, но довольно элегантной.

Несмотря на сильно потрепанную обложку, тетрадь, исписанная аккуратным убористым почерком, оказалась в идеальном состоянии.

«Свои записи я завещаю внучке Эмме.

Меня зовут Карл Рунге. Сегодня 16 июня 1945 года. Завтра мне исполнится 33 года и моя жизнь скоро кардинально изменится. Наконец я могу вести записи. Все понимают, что война проиграна, а Германия разрушена и обескровлена. Гитлер не сумел построить новую империю и погубил наш народ.

Меня и Клауса Ланге захватили в плен американские солдаты. Они это называют приглашением на работу, все лучше, чем оказаться в плену в Советском Союзе. С этого дня у меня начинается новая американская жизнь. Эти первые строки я пишу на небольшой военной базе в Соединенных Штатах Америки, куда нас доставили сегодня ночью.

Отношение к нам корректное, и обещана полная лояльность при условии нашего сотрудничества.

Приятно снова оказаться в Штатах, где я прожил почти с самого своего рождения вплоть до возвращения в Германию в 1936 году. Вернуться на историческую Родину уговорил меня мой отец Александр Рунге, бежавший из Германии в 1914 году от военной мобилизации. С моей мамой они развелись, когда мне было шесть лет, спустя четыре года после нашего бегства в США. Она уехала с каким-то коммивояжером в Техас, прислала открытку, что скучает, но больше не писала.

Я не считал себя иностранцем, хотя дома с отцом мы говорили только по-немецки. В моей школе училось много детей недавних эмигрантов, и все мы называли себя американцами. После школы я поступил в Массачусетский Технологический Университет, который и закончил с отличием весной 1936 года. Мне повезло, и я получил предложение работы на кафедре после летних каникул.

Годом раньше работы моего отца по исследованию индийской кастопринадлежности, изредка публикуемые в штатах, заинтересовали новое немецкое правительство. В 1935 году его пригласили приехать в Германию и возглавить научную экспедицию в Индию. Следует отметить, что отец был историком и увлекался оккультными науками.

Приглашению на работу в Германию также способствовала его книга „Разоблачение. Тайные общества Европы“. В 1933 году он написал книгу, но в США не нашел для нее издателя. По совету друзей немцев, живущих в Америке, он отправил рукопись в Германию, где она была издана в 1934 году и стала весьма популярна. В ней он утверждал, что Розенкрейцеры, Тамплиеры, Масоны это искусственная завеса для настоящих тайных обществ. То, что у всех на слуху, не может быть тайным. Он был убежден, что многие „тайные общества“ использовались как ширмы для действительно засекреченных союзов и орденов.

Гитлер импонировал отцу своей неуемной энергией и жаждой эзотерических знаний.

Я не хотел ехать в Германию, но наступили летние каникулы и отец соблазнил меня возможностью посетить Олимпийские игры в Берлине. Тогда он еще не принял окончательного решения остаться в США или вернуться в Германию. Я же предполагал провести на исторической родине месяц, максимум два.

Прибыв в Берлин, папа с самого начала попал в круговорот нескончаемых интересных событий. Его постоянно приглашали на встречи и различные семинары. Выступления отца неизменно заканчивались овациями, и он был счастлив своей востребованностью, чего не было в Штатах. Немецким правительством были выделены деньги на подготовку его экспедиции в Индию, и он принял решение остаться.

Иногда я ходил на эти встречи вместе с отцом, где и познакомился с одним высокопоставленным чиновником. Он был уже осведомлен о моем техническом образовании и предложил познакомить меня с некоторыми технологическими наработками новой Германии. Я посетил несколько научных дискуссий и был поражен смелостью технической мысли и азартом, охватившим молодых немецких ученых.

Со многими я подружился. Меня удивляли рассказы об огромных ассигнованиях на науку новым немецким правительством, и это на фоне нищенских грантов в самой Америке, с трудом выходящей из экономического кризиса. Как мне показалось, Германия экономила на всем кроме науки. Все чаще в мой адрес звучали предложения поработать в Германии над настоящими проектами вместо того, чтобы стряхивать пыль с книг в библиотеке американского университета.

Переломным моментом для меня стала сама Олимпиада. Я был поражен мощью Германии. Немцы завоевали больше всех медалей, и это выглядело абсолютно естественно. Все немецкие и зарубежные газеты с восторгом отмечали нововведение немцев — доставку олимпийского огня из Греции в Берлин с помощью эстафеты.

Своими соображениями поработать в Германии я поделился с отцом, и он оказался горячим поклонником этой идеи. Для себя я решил, что у мировой науки нет государственных границ, и вполне можно годик поработать на исторической родине. Я послал телеграмму в свой университет, и, к моей радости, мое решение одобрил заведующий кафедрой.

Я поступил на работу в престижную Берлинскую Высшую Техническую Школу, но уже через полгода стало понятно, что настоящие изыскания проходят в закрытых институтах. Для участия в передовых исследованиях от меня потребовали подписать трехлетнее соглашение с немецким правительством о неразглашении и обязательство не покидать Германию в течение срока контракта.

Я вновь посоветовался с отцом, через несколько дней отбывающим в Дели. Он снова поддержал меня, заметив, что я становлюсь настоящим немцем. В апреле 1937 года я прибыл на новое место работы не далеко от городка Ингольштадт. Это был внушительных размеров подземный научно-исследовательский институт. Таких грандиозных сооружений я в жизни никогда не видел, и на меня это произвело неизгладимое впечатление.

С отцом мы виделись редко — не более трех-четырех раз в год, он был все время в экспедициях. В один из моих приездов в Берлин в конце 1938 года папа присутствовал на закрытой встрече с правой рукой Гитлера, главой СС Генрихом Гиммлером.

Он вернулся с этого собрания подавленным, чем очень расстроил меня. Чтобы хоть как-то сгладить эту ситуацию отец попытался пошутить: „Гиммлер сумасшедший, одержимый фанатик, не удивлюсь, если каждый вечер перед сном он читает „Протоколы Сионских Мудрецов““. Затем он стал необычайно серьезен: „К черту Гиммлера, у меня появился шанс заглянуть в прошлое и будущее. Моей команде, как и многим другим ученым, дали возможность приступить к масштабным исследованиям“. Я не стал расспрашивать отца о подробностях этой встречи, по всему было видно, что он крайне разочарован.

В августе 1940 года отец попросил меня о незамедлительной встрече. Мне удалось вырваться в Берлин всего на один день. Мы встретились в летнем кафе Карлхорста, пригорода Берлина, где отец снимал квартиру.

Папа был бледен, очень похудел и был как-то не по-человечески спокоен: „Мне надо тебе кое-что отдать“. Он протянул мне железную коробку из-под конфет. Внутри оказалась тетрадь, исписанная мелким почерком, и золотое украшение.

„Спрячь это и никому не показывай, — продолжил он. — Это важно. Запомни, начав эту войну, Гитлер ее уже проиграл, ты должен это знать“.

Мне показались странными эти слова отца. К этому времени немцы уже покорили Европу и победоносно вошли в Париж. Почти все население Германии было уверено в скорой победе Третьего Рейха и его новых идеалов.

Наступление на Европу в глазах немцев выглядело как освободительное движение от еврейской буржуазии. Европа „просила помощи“ и немцы откликнулись на этот призыв. Газеты пестрели фотографиями разгромленных еврейских магазинов на Елисейских Полях. Издевались над объявлением, вывешенным немецким командованием в Париже: „Анонимки не принимаются“. Парижане с первых дней установления новой власти завалили комендатуру анонимками друг на друга. Трудно сказать, было ли это правдой, но об этом никто не задумывался.

После слов о скором крахе Гитлера отец пристально на меня посмотрел, встал из-за стола и, не прощаясь, удалился. В последние два года он вел себя довольно странно, мог, например, назначить встречу и не явиться вовремя, чего раньше никогда не случалось. Иногда мог прервать беседу, чтобы начать что-то записывать в своем блокноте, жестом давая понять, что встреча окончена.

Я не придал бы значения этой его выходке, если бы не рассказы людей, побывавших вместе с ним в многочисленных путешествиях. С их слов, отец часто наперед знал предстоящие события. Он спас двадцать человек своей команды, запретив садиться на паром, пересекающий Амазонку. И это несмотря на то, что была прекрасная погода, и билеты были куплены. Паром затонул, налетевший ураганный ветер и вызванные им огромные волны не дали шанса выжить многим пассажирам.

В Африке отец заболел малярией, но чудесным образом выжил благодаря обычному хлору. Сам он утверждал, что рецепт спасения пришел ему во сне. Снадобье из лимона, воды и хлора исцелило его и не дало заболеть другим участникам экспедиции.

В Непале он был укушен змеей и провел в лихорадке между жизнью и смертью более суток. Ему пригрезилось, что спасением для него станут листья ярко красного кустарника, растущего за его палаткой.

Немало удивив своих товарищей, отец попросил найти этот куст и принести ему его листья. Он жевал шершавые листья и прикладывал к месту укуса получившуюся кашеобразную массу. Через двое суток он был на ногах, а на месте укуса было лишь легкое покраснение. Местные проводники были настолько поражены этим случаем, что стали называть моего отца, начальника экспедиции, не иначе как „аватара“, что в их понимании было проявлением божьих замыслов в человеке.

Вернувшись в Ингольштадт, я спрятал железную коробку на одном из многочисленных складов нашей лаборатории. Держать и вести дневники было запрещено.

Тогда я еще не знал, что это была последняя встреча с моим отцом. Письма от него приходили редко и умещались в несколько строк. В них он по обыкновению сообщал, что здоров и у него много работы. Спрашивал, удается ли мне продвигаться по служебной лестнице.

Мы постепенно все больше и больше удалялись друг от друга. Наверное, так и должно быть, когда взрослые дети начинают самостоятельную жизнь. Отец всегда был для меня близким другом, но с переездом в Германию все изменилось, у меня появилась своя дорога в жизни.

В Соединенных Штатах папа работал в основном дома, писал статьи, научные рецензии. Мне нравилось приходить из школы и украдкой наблюдать за ним. Он обладал удивительной работоспособностью и самодисциплиной. Ежедневно он вставал в половине шестого утра и до половины восьмого работал. Затем будил меня, готовил завтрак и отправлял в школу, которая находилась в двух кварталах от нашего дома.

До моего прихода из школы он продолжал работать, успевая при этом приготовить обед. Жили мы достаточно бедно, и нам обоим не хватало присутствия женщины в доме.

Всю домашнюю работу выполнял отец, а я, как мог, помогал ему. Чем старше я становился, тем большее число домашних обязанностей становились моими.

После обеда мы обычно гуляли в небольшом парке рядом с нашим домом. Эти ежедневные прогулки стали для нас традиционными. Я рассказывал, что произошло в школе, и какие предметы мы сейчас проходим, а он посвящал меня в свои новые исследования.

Он всегда общался со мной как со взрослым, называя меня своим лучшим другом. Он любил рассказывать биографии великих людей, всегда подчеркивая, что своего положения они достигали не только благодаря таланту, которым наградила их природа, но главным образом благодаря своему трудолюбию.

Отец много читал и делал это с невероятной скоростью. Наша небольшая квартира наполовину была заполнена книгами. Кроме того он был частым гостем в нескольких библиотеках города.

После совместной прогулки мы возвращались домой, пили чай, и я приступал к домашнему заданию, а отец вновь возвращался к своим книгам и рукописям. Примерно через два часа, покончив с уроками, я убегал на улицу играть со своими сверстниками. Надо сказать, что учился я хорошо и редко просил помощи отца для выполнения домашней работы.

Не позже девяти я возвращался. Легкий ужин, и я погружался в необыкновенный мир, который мне приносили волны радиоприемника. Особенно я любил передачи о разных экзотических странах и царящих в них обычаях. Ровно в одиннадцать я шел спать.

Так продолжалось день за днем. Многим может показаться скучной такая размеренная жизнь, но меня все устраивало. Некоторые мои друзья изредка посмеивались над принятым в нашей семье „немецким порядком“, но я никогда не обижался на это.

К удивлению отца, я принял решение поступать в технический университет. Сам он считал себя гуманитарием и был уверен, что я пойду по его стопам. Его немного расстроило, что из Лос-Анжелеса я должен буду переехать в Бостон.

* * *

После написания последних строк прошло несколько месяцев. Здесь в США у меня нет ни времени, ни желания продолжать свои записи. Но сегодня я узнал о гибели моего близкого друга по университету и решил отдать ему должное своими воспоминаниями.

Первые месяцы в университете я очень скучал по дому, но вскоре учеба и девушки полностью захватили меня. Моим соседом по комнате в общежитии оказался балагур и весельчак Гарри Каперс. Каперс был из семьи богатых промышленников, у него даже был собственный автомобиль. Девчонки обожали его за щедрость и веселый нрав. Душа всех вечеринок Гарри Каперс ни на шаг не отпускал меня от себя. Так волей-неволей я стал вести похожий образ жизни.

Мы оба были лучшими студентами на курсе и учились с такой же страстью, что и отдыхали. Единственным нашим отличием было то, что я отвергал спиртное и не курил. Мы часто обсуждали будущее Америки, и, к моему удивлению, Гарри часто повторял слова своего отца о том, что Соединенные Штаты может спасти только мировая война.

Семья Каперсов была уверена, что из кризиса их могут вытащить только военные заказы. Это, как оказалось, было мнением многих промышленников. Я спорил с ним, доказывал, что именно наука сделает США богатой и процветающей, но никак не война.

Как я был неправ, но понимаю это лишь спустя много лет. Гарри рассказывал мне, как, по мнению его отца, функционирует американское общество. Богатых, утверждал он, при любой власти не более полутора процентов. Их задача сохранить свое богатство и власть для последующих поколений семьи. Для этого необходимо создать и поддерживать буферную прослойку людей, обладающих капиталом.

Эта прослойка делится на две категории. Первая — очень обеспеченные люди, среди них встречаются даже миллионеры, имеющие свои предприятия или банки. Они имеют хорошие связи на муниципальном и федеральном уровне, но редко родственные. Их немного, около четырех-пяти процентов населения. В эту категорию входят также высокопоставленные чиновники государства.

Следующая категория — основная, и она должна составлять от двадцати пяти до сорока процентов населения. Она же и самая уязвимая.

Вторая категория это так называемый средний класс. Он делится на три подгруппы. Первая подгруппа — самая обеспеченная часть населения. У них есть постоянный доход, дом, несколько автомобилей. Они часто владеют небольшими предприятиями, являются высокооплачиваемыми управляющими. Вторая подгруппа, мечтая дотянуться до первой, имеет почти то же самое, но не такого качества, не в том районе и так далее. Но самая интересная подгруппа — третья. Этих абсолютное большинство. Они разделяют ценности двух предыдущих подгрупп и, конечно, пытаются дотянуться до них.

О последней третьей подгруппе следует сказать особо. Это так называемый нижний средний класс, основа Соединенных Штатов Америки. Это те самые люди, которые делают себя сами ценой невероятных усилий и лишений. Их задача порвать со своим прошлым материальным положением и вывести себя и своих детей на новый уровень.

Именно они готовы работать сверхурочно и без выходных. Именно они готовы довольствоваться малым, отдавая всего себя работе. Они бьются за светлое будущее для своей семьи, и у них просто нет времени оценивать политическую ситуацию, складывающуюся в собственной стране. Они живут в мире лозунгов, и им некогда разбираться, насколько эти лозунги жизнеспособны.

Поначалу я был растерян от столь категоричных формулировок. Мне казалось, что жизнь в Штатах протекает по совсем другому руслу, известному каждому рядовому американцу. Прошло много времени, и я признаю правомерность формулировок семьи Каперсов.

Наши политические баталии никак не влияли на дружеские отношения между нами. Гарри умел веселиться и отдыхать, а постепенно этим искусством стал обладать и я. На старших курсах мы соревновались не в успехах в учебе, а в обольщении девушек.

После окончания университета наши пути разошлись. А сегодня я узнал, что Гарри пошел на войну и погиб 18 июня 1944 года. Мне часто снится его лицо, склоненное над моей студенческой кроватью, и его слова: „Просыпайся, самое интересное проспишь“.

Написав несколько строк о Гарри, во мне опять проснулось желание вспомнить недавнее прошлое.

Мои студенческие и школьные воспоминания помогали мне скрашивать вечера после работы. В выходные я чаще всего бывал в Ингольштадте, сам не знаю зачем, скука там смертная.

Весной 1941 года мне сообщили, что отец, находясь в очередной экспедиции, погиб в Турции не далеко от Стамбула. Он упал в старую шахту близ горы Бейкоз. Тело его найти не удалось.

Германия все больше втягивалась в войну. А я все больше уходил в ту работу, которой занимался. Политика меня не интересовала. Мой новый контракт с правительством я подписал на восемь лет. Полученное по контракту вознаграждение позволит купить хороший дом в США и жить безбедно. Однако я все чаще задумывался, не остаться ли в Германии навсегда. Здесь интересная работа, друзья, коллеги и фантастические перспективы».

Перевернув очередную страницу, Эмма поймала себя на мысли, что засыпает. Из любопытства она пролистала тетрадь до конца и, к своему удивлению, отметила, что в конце записей на отдельных листках находились непонятные рисунки и схемы.

Сегодня она узнала, что ее дед немец, работавший на нацистскую Германию. Отец об этом никогда не говорил, а может он и не знал об этом. В семье не принято было говорить о Карле, и вопросы Эммы всегда оставались без ответа.

Воспоминания нацистского ученого наверняка будут востребованы американской публикой. И Эмма Рунге, наконец, станет знаменитой писательницей. И ничего, что она станет известной не благодаря своему литературному дару, а старой пыльной тетрадке.

Молодая женщина закрыла записи. Было уже поздно, и она невероятно устала.

* * *

Следующим утром Эмма дозвонилась до Майкла Штольца, который за эти десять лет стал заведующим кафедрой университета.

— Алло, мистер Штольц. Это Эмма Рунге, внучка Карла. Помните меня?

— Конечно, дорогая, очень рад.

— Майкл у меня к вам дело. Можем мы с вами встретиться?

— Конечно! Приезжайте ко мне в университет!

Женщина догадывалась, что записи деда могут скрывать какую-то тайну. Ученый, работавший на нацистскую Германию, оказался в США и здесь продолжил свою секретную работу. Подобный материал поможет ей сделать журналистскую карьеру и возможно даже издать книгу.

По дороге к Штольцу Эмма заехала в копировальный центр, чтобы отксерокопировать тетрадь, но центр оказался закрыт.