Мифы и личностные изменения. Путь к блаженству

Это может показаться очень примитивным и далеким от нас. А вы знаете, как умер Будда? Этого многие не знают. Он умер, отведав свинины. Кузнец по имени Кунда пригласил Будду на трапезу, когда тому было восемьдесят два года. Будда явился на угощение со своими учениками, и кузнец подал им сочную, вкусную свинину со множеством овощей. И Будда, посмотрев на пищу, сказал: «Лишь тот, кто достиг нирваны, обладает силой, чтобы вкусить этой свинины. Я буду есть ее. Моим ученикам подавать ее не следует, а что останется, надо закопать в землю». Вот вам и развитие мифологического мотива.

Многие великие боги были убиты свиньями или людьми, связанными со свиньями. Брат Осириса Сет охотился на кабана, повстречал Осириса и убил его. Адониса убил кабан. В Ирландии кельтский герой Диармид погиб в схватке с кабаном, который тоже при этом погиб от его рук. В Полинезии одно из главных божеств — Камапуа, юный повелитель свиней, возлюбленный богини вулкана госпожи Пеле.

Эти верования в разных вариациях бытуют на пространстве от Ирландии до границ тропического мира — миф, который утверждает победу духовной силы и выступает в качестве суррогата смерти. В каждой из этих культур присутствует каннибализм — реальный или символический: высшую власть можно приобрести, только убив и присвоив себе силу убитого. Hic est corpus теит[22].

Эти ритуалы — танец бизонов с одной стороны, убийство совокупляющейся пары и общество свиней с другой — представляют собой два диаметрально противоположных взгляда на мир. Взгляд жителей тропического мира, где господствует представление о том, что жизнь питается смертью, глубже и трагичнее. Мировоззрение охотников по сравнению с ним кажется мальчишески-простым и беззаботным: ничего нового не происходит, мы приходим и уходим, все движется своим чередом.

Поскольку первые великие цивилизации мира возникли в жарких плодородных местах на юго-востоке Азии и были земледельческими, они воплощали образы жизни, возникшей из смерти. Отголоски этого мифа прослеживаются, например, в христианской традиции: из смерти Христа возникает наша вечная жизнь, в этом весь смысл образа Распятия. Вы находите его даже раньше, чем возникли мифы об Осирисе, Аттисе, Адонисе и Дионисе27. Элевсинские таинства воссоздавали этот миф. В такой устойчивости есть что-то, заставляющее подумать о связи этого мотива с самой сутью жизни. Никакой абсолютной истины о том, что такое жизнь, просто инсайт; игра, в которую может играть человек. Но мировоззрение человека — если он проживает жизнь, играя в «жизнь-из-смерти, — коренным образом отличается от жизни охотника.

Именно в зоне земледелия в эпоху неолита возникают первые постоянные поселения, давшие впоследствии начало более высокоразвитым цивилизациям. С течением лет ритуалы жертвоприношения, которые воплощают мир в такой бесчеловечной и отталкивающей физической форме, все больше сублимируются. Проходят столетия, эти ритуалы становятся более мистическими и символичными; пища, которую вкушают участники, — не просто еда в физическом смысле этого слова, но пища духовная. Этот символизм присутствует в буддистских, индуистских и христианских ритуалах, он трансформировался из первоосновы, общей для всего человечества.

Около девятого тысячелетия до нашей эры эти общества начинают развиваться, основываясь на земледелии и скотоводстве. Вдруг оказывается, что племя больше не охотится за пищей, племя культивирует ее.

Как уже было сказано, в ранних обществах охотников все взрослые были равны и обладали одинаковым статусом: сообща они полностью контролировали культуру.

Напомню, что высокоразвитые культуры начинают формироваться в так называемый «ядерный период» на Ближнем Востоке примерно около 4000 года до н. э. Деревни превращаются в небольшие города, затем в крупные города и наконец — в города-государства. Торговля и разнообразные новые ремесла, а также цивилизованные искусства процветают; отдельные люди больше не контролируют все общественное наследие в целом. Они становятся «узкими специалистами». Появляются чистые администраторы, жрецы, торговцы, крестьяне и так далее. Всем этим людям необходимо гармонично сосуществовать с теми, кто существенно отличается от них. Эта иерархическая структура общества породила абсолютно новую с психологической и социологической, а также с других точек зрения проблему.

Наибольшим влиянием в эту невероятно важную эпоху пользуются жрецы. Именно они внимательно всматриваются в небеса, ожидая знамений, говорящих людям о том, когда именно сажать, а когда — собирать урожай. Именно жрецы — особенно у шумеров — первыми применяют искусство письма и математические наблюдения. Именно они развивают математические способы описания мира: шестидесятеричную систему математики, основанную на числах шесть, двенадцать и шестьдесят, при помощи которой мы до сих пор измеряем время.

Именно они первыми обнаружили движения светил в неподвижных созвездиях; они установили, что планеты перемещаются по траектории, которую можно предсказать с помощью математических расчетов. Эти модели движения навели их на мысли о комическом порядке — вселенском цикле, который, так сказать, простирается до рая. Луна восходит, приближается к полнолунию, затем убывает. Солнце ежедневно всходит и заходит. Зима сменяется весной, затем приходит лето и так далее. Это представление о великом цикле, который постоянно возвращается на круги своя, поразил тех, кто наблюдал за небом, став для них озарением, которое само по себе было гораздо более удивительным, чем откровения о жизни растений или мира животных, возвышаясь над ними и над всеми законами, которые управляют вещами вокруг. Это было откровение об универсальном процессе, о безличной силе, которую нельзя ничем заменить. Вы не можете обращаться к солнцу с молитвой о том, чтобы оно остановилось, — вы ни к чему не можете обращаться с просьбой о том, чтобы оно остановилось. Это процесс абсолютно безличный и доступный для математических измерений, который должен соответствовать законам цивилизации. Это базовый мифологический концепт первой высокоразвитой цивилизации.

Рождение Востока и Запада: высокоразвитые культуры

Ненадолго обратимся к высокоразвитым культурам. Я разделяю их на две великие области — Восток и Запад. Граница между ними проходит по территории Персии.

На востоке от Персии находятся два творческих центра: Индия и Дальний Восток (Япония, Китай и Юго-Восточная Азия). Обе эти области находятся в изоляции. На севере Индии возвышаются Гималаи, а границы ее омываются океанами. Восточная Азия отрезана от запада великими пустынями, а к югу и востоку — водой.

Новые веяния могут постепенно усваиваться с помощью власти и через существующие традиции. В восточных культурах вы рано или поздно узнаете древние воззрения Бронзового Века, привнесенные из Месопотамии между 2500 и 1500 годами до н. э., — образ великого внеличностного круговорота.

К западу от Персии находятся два гигантских культурных центра. Один из них — Ближний Восток, или Левант, где возникли первые высокоразвитые культуры; здесь огромное значение придается обществу, группе, а не личности, и главное для индивида — его роль в коллективе. Другая великая культурная зона — Европа, архетипическая зона охоты эпохи палеолита, где, как и во всех первобытных охотничьих культурах, подчеркивалась роль отдельного человека.

Эти две области — в отличие от двух восточных зон, которые находятся в изоляции, — постоянно взаимодействуют друг с другом. Более того, каждая из них открыта для атак воинственных кочевников, постоянно нападающих с севера и с юга соответственно на оседлых земледельцев и торговцев из центрального района. Эти группы-завоеватели — арийская из скотоводческих равнин Северной Европы и семитская из Сирийско-Арабских пустынь, где выращивали овец и коз. Захватив власть, воинственные скотоводы становились правящей прослойкой в мире цивилизованных земледельцев, ремесленников и торговцев. Их мифология и образ жизни определялись откровениями священников-небосозерцателей; больше всего эти группы воинов почитали мужское божество, повелителя молний. Их мифология абсолютно противоречила верованиям аборигенов-земледельцев, почитателей богини-Земли — матери, щедро приносящей дары своим детям.

Конфликт между сообществами, одно из которых почитает богиню, а другое, состоящее из воинов, презирает их, стал одним из главных мотивов в мифологиях Запада. Ветхий Завет — это история конфликта, инициированного богом воинов, который провозглашает: «С тех полей, что вы не сажали, вы едите плоды; в тех домах, что вы не строили, будете вы жить»28. Вы можете прочесть об этом в книге Иисуса Навина: вот стоит обыкновенный городок, вот появляется облако пыли на горизонте, и на следующий день в городке уже никого не остается в живых. Какие-то бедуины пришли и истребили всех. Аналогично дело обстояло с греками, и кельтами, и римлянами. Они были суровыми воинами, эти арии и семиты, — жестокими, безжалостными варварами. Они приходили в культуры, которые сформировались вокруг идеи о непрерывно вращающемся космическом цикле, и тут же захватывали власть.

В мифологии космического миропорядка, где вся Вселенная — это утроба Матери-Земли, а мы — ее дети, божества, которые оплодотворяют ее, обычно представлены в виде животных. Эти консорты занимают второе место после главного божества.

Первый объект, с которым соприкасается поначалу каждый человек, — это мать. Отец играет второстепенную роль и не должен предъявлять претензий. Кому, скажите на милость, нужно лоно Авраамово?

А у воинственных племен в центре находится мужское божество: не тот, кто молится богине, чтобы она принесла ему дары земли, а тот, кто приходит и берет их сам. Это повелитель молний, зовись он Зевс или Яхве, Индра или Тор.

Если вы повнимательнее присмотритесь к семитским народам, вышедшим из пустыни, где Мать-Земля, похоже, не очень-то заботится о человеке, а каждая отдельная жизнь зависит от порядка, установленного в обществе, то заметите, что главное божество всех семитов, будь то амориты, или вавилоняне, или финикийцы, — божество племени. Это уникальное явление в истории.

Из этого следует еще одно обстоятельство. Если мои верховные божества — олицетворения природных сил, то, например, прибыв из Греции в Индию, я смогу сказать: «О, ваш Индра — это наш Зевс!» У вас есть для него имя, подобно тому, как хлеб — это хлеб, зовись он brot или pain. Божества взаимозаменяемы и равноценны, разница лишь в названиях. Но если ваше божество — это бог племени, вы не можете утверждать, что оно является и моим. Поэтому в семитской традиции присутствует тенденция к исключительности, где с усилением роли ключевого мужского божества усиливается и чувство отделенности: мы отличаемся от всех остальных жителей этого мира.

Древние греки и римляне тяготели к синкретизму, стремясь увидеть в иерархии божеств свой собственный миропорядок. Когда вы пытаетесь идентифицировать свой собственный миф, один из вопросов, с которым вам придется определиться, — это чем ваш бог и ваше поклонение ему отличаются от остальных божеств и способов им служить соответственно. Уникален ли ваш путь? Существует ли в мире что-то подобное? Может быть, вы признаете, что делаете точно то же, что все остальные люди, участвуя в общечеловеческом опыте, но называете это особенным конкретным именем? Это не значит, что вы не считаете свой способ поклонения наилучшим для себя. Но не бегать же, как некоторые, с девизом: «Да, вы поклоняетесь своему Богу как вам угодно, а я поклоняюсь так, как угодно Ему».

Итак, мы столкнулись с очень интересным конфликтом между патриархальной культурой, менее рафинированной, но более могущественной физически, и гораздо более сложной цивилизацией, поклонявшейся богине. Безусловно, варвары одержали верх, а затем ассимилировали местную культуру.

Посмотрите на Книгу Бытия в Библии. Кто-нибудь слышал о том, чтобы мужчина родил женщину? Но именно эта глупость происходит в райском саду, когда от Адама происходит Ева, и мужчина фактически выполняет функцию матери. В иврите слово «адам» означает «земля»[23]. Итак, земля породила человечество; оно ведет свой род от отца-земли, а не от матери-земли.

А в Пепельную Среду[24] вы увидите, как множество католиков выходят на улицы Нью Йорка, посыпав лбы пеплом. «Из праха ты вышел, и в прах обратишься»29. Прах! Это — Мать-Земля, и вы так унижаете ее? Ваша мифология уникальна: в мире больше нет религий без богини, с одним лишь богом-холостя-ком. А богиню других мифологий вы именуете Мерзостью.

На протяжении всего Ветхого Завета мы имеем дело с мужским богом Яхве, который осуждает культ холмов и полей и Мать-Землю. Один царь за другим творят зло перед очами Яхве, воздвигая алтари под деревьями и в горах. А затем маньяк вроде Илии начинает действовать, проливая потоки крови — убивая всех, кто устремил свой взор на Луну. Вот и вся история. Эту-то жуткую мужскую мифологию, которая требует угнетения женского начала, мы и унаследовали.

Один из интереснейших моментов, который обнаружили исследователи-библеисты в девятнадцатом веке: мифологические темы Старого Завета напрямую заимствованы из шумеро-вавилонского комплекса верований. Посмотрите, что из этого получается. Мифы, которые первоначально говорили о богине-матери, теперь указывают на Яхве, мужское божество. Такая трансформация представляет собой забавный аспект нашей традиции, который даже озадачивает. Символы обращаются к нашей душе напрямую, вы понимаете, что именно в них заключено, на глубоком подсознательном уровне. Но человек, который предъявляет вам миф, говорит на ином языке. Он утверждает: «Это отец» — но ваша душа возражает: «Нет, это мать». Пора к психиатру. У всех наших символов — двойное дно.

Фома Аквинский в своем труде «Summa contra gentiles»[25] рассуждает так: «Человек может познать Бога, лишь если понимает, что Бог превосходит все, что можно сказать или помыслить о Нем»30. И когда вы задумываетесь о том, «что превосходит наши мысли», например о том, что Бог — это обязательно мужчина, и в нашей традиции мужчина без жены, то сталкиваетесь с тем, к чему душа не очень хорошо подготовлена. Я считаю, что это очень важный момент.

Второстепенный вопрос о том, к какому полу причислить божество, в некоторых случаях способен сбить с толку. Изначально считалось, что бог — мужского пола, чтобы утвердить главенство патриархального общества над матриархальным. И цикл Эсхила «Агамемнон», и «Эдип» Софокла пытаются разрешить противостояние мужского и женского начал.

Народы Востока с подобной проблемой не сталкиваются. К востоку от Персии, в Индии или Китае, старая мифология несет в себе идею космического круга — безличного миропорядка, правящего Вселенной, и эта идея актуальна по сей день. В Индии есть понятие «дхарма» или «калпа», в Китае — Дао, и так далее. Эти концепты, такие же древние, как письменность, трансцендируют само понятие пола.

В этих традициях высшая тайна Вселенной, высшее бытие — если мы можем так это называть — находится за пределами доступного человеческому пониманию, всего человеческого знания. Это находится даже за пределами категорий мышления. И бессмысленно задаваться вопросами: «Един ли Бог? Мужчина он или женщина? Добр или жесток?» Все это — категории мышления. Бессмысленно даже спрашивать: «Есть ли Бог?» Бытие и небытие — также категории мышления. Божество существует (или не существует) вне возможностей разума. Он трансцендентен по отношению ко всем категориям. Было бы просто топорно спрашивать, как мы это часто и делаем: «Исходят ли от божественной силы любовь, милосердие, справедливость; любит ли Бог этих людей больше, чем вот тех; любит ли он меня лично?»

Однако следующая мысль заключается в том, что эта сила, которая трансцендирует все доступное осмыслению, составляет саму суть вашего собственного бытия. Она имманентна — она находится непосредственно здесь, непосредственно сейчас, в бумаге, на которой напечатана эта книга, в стуле, на котором вы сидите. С этой точки зрения вы можете выбрать любой объект, начертить вокруг него круг и заняться изучением тайны его бытия, не зная, что он собой представляет, потому что не в силах постигнуть его истинную суть. Хорошо, вот он, стул, и вы знаете, что с ним делать; но ведь его сокровенная сущность в высшей степени и абсолютно непостижима. Тайна существования вашего стула и тайна существования самой Вселенной — это одно и то же. Следовательно, любой объект — палка, камень, человек, животное — могут быть помещены в центр такого таинственного круга, чтобы стать идеальным источником медитации.

Созданная в VIII веке до н. э. Упанишада Чхандогья ясно выражает эту мысль, говоря: tat tvam asi («Вы — это оно»)31. Весь смысл этих религий — индуизма, джайнизма, даосизма и буддизма — в том, чтобы вызвать в человеке переживание единства с вселенской тайной, тайной бытия. Вы — это оно. Но это не то личностное «вы», которое так вам дорого. Не то «вы», которое отличает вас от других32.

Эта формула является способом осознать себя и как наблюдателя, и как объект наблюдения. Общепринятый взгляд на мир дуалистичен: я существую в своем теле, я — не мое тело; я знаю свои мысли, и я — не мои мысли; я испытываю чувства, и я — не мои чувства, со мной происходит нечто, и я тому свидетель. А потом приходит Будда и говорит, что вы даже не свидетель. Таким образом вы можете вытащить себя «по другую сторону стены».

И вот мы приходим к следующему выводу: все, что может быть обозначено словом, этим и не является. Если вы можете дать чему-то имя, то вы — не оно, и все же вы — оно; такое противоречивое утверждение дает нам ключ к разгадке того, что мы называем «тайной Востока».

В этом — мистика наших собственных мистиков. Многих из них сожгли на кострах за то, что они привлекали внимание к подобным идеям. К западу от Персии, в традициях, которые пришли с Ближнего Востока, — а именно в христианстве, иудаизме и исламе, — это высшая степень ереси по отношению к незыблемой истине: Господь сотворил мир, Создатель и созданное им — не одно и то же.

Обычно наша теология излагает вещи с точки зрения подвижного сознания: логика Аристотеля утверждает, что А — это не не-А. Но на другом уровне — и это уровень, к которому апеллируют все религии, в том числе и наша собственная, хотя они бы предпочли держать это в тайне, — высшая тайна заключается в том, что эти два явления едины: А — это не А. Но наши официальные религии проклинают за святотатство всякого, кто скажет: «Я и Отец Небесный — одно целое». Иисус провозгласил это, и его за это убили. Именно за это его и распяли: за святотатство.

Девятьсот лет спустя великий суфийский мистик аль-Халладж[26], казненный за ересь, выразил ту же мысль, и его тоже за нее распяли. Аль-Халладж выразил мысль, к которой стремятся все мистики: сообщество правоверных существует для того, чтобы воссоединить Того, Кто любит, с тем, кого Он любит, чтобы объединить Вселенную с ее Богом. Он сравнил это с мотыльком и пламенем: мотылек видит огонек и бьется об стекло, возвращается к своим сородичам утром и говорит: «О, какое чудо я видел этой ночью!» Ему отвечают: «От добра добра не ищут». Что же, такова жизнь аскета. Мотылек возвращается к лампе на следующую ночь, пробирается к огню и воссоединяется с предметом своей любви, став пламенем. Аль-Халладж провозглашал, что это и есть цель мистика: полное исчезновение эго в единении с Тем, Кто Один-из-Всех.

Наша собственная традиция не преувеличивает внутреннее ощущение общности с божественным, занимаясь способами установления отношений с богом. Наша религия — это религия отношений: А относится к X. Конечно, на Востоке А равно X и при этом не равно ему. Отношения и идентичность — это две различные формулы.

Итак, как же вступить в отношения с божественным? В иудаизме для этого нужно быть правоверным иудеем: никто в мире не знает Бога, кроме иудеев, — так сказано в Ветхом Завете. Как стать иудеем? Родиться у еврейской матери. Это не всем дано.

В христианской традиции Христос рассматривается как уникальное Воплощение Бога: он настоящий человек и настоящий Бог. Мы воспринимаем двойственную природу Христа как чудо. Как установить отношения с Иисусом? Пройти обряд крещения и стать прихожанином церкви.

Нынче мы отчуждаемся от нашей божественности. Отчуждаемся и от социального института, утверждающего, что внутри него контактируют с Богом, мы больше не верим в этот институт. Христос воскрес из мертвых, основал Церковь и так далее? А что, если он не воскресал? Был ли он тем, что о нем утверждают? Родился ли он от непорочной девы, являлся ли истинным Богом и реальным человеком одновременно? Предположим, что вы в этом сомневаетесь. У вас отняли правду. Некий институт забрал у мира божественное и заставил вас общаться с Богом через посредников, а теперь этого института не стало, и у вас вообще нет никаких отношений с божественным. Только всеобщее отчуждение.

И тогда приходит старый Свами Сатчитананда[27].

На Востоке каждый должен осознать дуализм своей собственной природы; инкарнация — аватар — это лишь модель, с помощью которой вы можете открыть божественное в себе самом.

Итак, я подчеркиваю это различие, поскольку оно демонстрирует различные ключевые моменты в восточных религиях. Они зависят от исторических обстоятельств — объективной реальности от их особых, конкретных ситуаций. Иудейская традиция основана на понятии особого откровения особых людей в особое время в особом месте; это событие может быть исторически задокументировано. Ну что же, получается, что эти документы можно подвергнуть сомнению.

Христианская традиция строится на идее уникальности Воплощения, на очевидности чудес и основании Церкви и ее постоянства. Эти события должны быть представлены как исторические, поэтому наши символы постоянно и настойчиво апеллируют к историчности.

Мусульманская вера связывает правоверных с Аллахом через мир Мухаммеда, пророка его.

Это может быть приемлемо в отношении института церкви, или Израиля, или ислама, но отвлекает от первичного смысла этих символов, взывающих к вам, к тому, что внутри вас. Поэтому гуру приходят из Индии, а мастера дзен — из Японии: они совмещают все понятия сразу. Они утверждают, что все символы обращены внутрь человека.

В начале своей замечательной книги «Философские течения Индии» Генрих Циммер отмечает, что наша культура столкнулась с кризисом, который произошел в Индии около трех тысяч лет назад: полным разрушением унаследованных мифов. Их больше нельзя было интерпретировать в конкретном ключе, принятом и практически неизбежном в менее развитых обществах. Сейчас мы, подобно индийцам того времени, осознаем, что все мифические силы приходят из нашего внутреннего мира. Вы не можете победить того, кто внутри вас, и нам придется пройти через то же испытание, которое досталось индийцам.

И я не утверждаю, что в Индии все прошло прекрасно, потому что с тех пор (с 900-400 годов до н. э.) Индия очень состарилась. А когда вы стареете, все начинает разваливаться. Волосы выпадают, вы забываете переодеться, вы проливаете и опрокидываете на себя все подряд. Вот так и выглядит Индия. Это руины былого величия, и не нужно путать прошлое с настоящим. Вы не можете взять чужой, изживший себя культурный подход к осмыслению прошлого и применить его к своей жизни. Однако вы можете прислушаться к нему и позволить ему стать источником вашего вдохновения.

И я хотел бы обратиться к церквям всего мира вот с каким смиренным призывом: у вас есть символы, которые лежат на алтаре, и ваше учение. К сожалению, когда догма говорит вам, какой именно эффект должен оказывать конкретный символ, начинаются проблемы. Если на меня он действует иначе, получается, что я грешник?

Настоящая, важная функция Церкви заключается в том, чтобы представить символ, провести ритуал, донести божественное послание так, чтобы человек смог пережить его. Каковы отношения Бога-Отца и Бога Сына со Святым Духом, собственно говоря, не так важно для переживающего торжественный ритуал, ощущающего в самом себе Непорочное Зачатие и рождение мистического, мифического бытия, которое и есть наша собственная духовная жизнь.

Часть II. Живой миф

Глава 3. Общество и символ33

Механизм мифов: как работают символы

Магия мифов осуществляется с помощью символов. Символ функционирует как автоматическая кнопка, которая включает выброс энергии и направляет ее по нужному пути. Поскольку в мифологических системах мира многие из символов практически универсальны, возникает вопрос: а почему? И каким образом универсальный символ может быть нацелен в определенном, культурно обусловленном направлении? Это довольно сложный вопрос, но я думаю, что смогу очертить ответ на него несколькими штрихами.

Встроены ли символы в психический мир человека или впечатаны позднее? Зоопсихологи заметили, что если ястреб пролетает над цыплятами, которые только что вылупились из яиц и никогда не видели ястреба раньше, то те убегают в безопасное место. Если над ними пролетает голубь, цыплята не прячутся. Когда исследователи запустили над цыплятами деревянные модели ястребов на проволоке, они разбегались, однако как только ту же самую модель запускали задом наперед — цыплята на нее не реагировали. Ученые называют эту реакцию, заложенную с рождения, ВПМ — Врожденным Пусковым Механизмом, или стереотипной реакцией[28].

С другой стороны, когда утенок вылупляется из яйца, то первую движущуюся фигуру, которую он замечает, он начинает считать своим родителем. Он привязывается к этому объекту так, что потом привязанность невозможно разрушить. Эта связь, которая устанавливается в момент рождения, известна как импринт.

Возникает вопрос: какие реакции человеческой души стереотипны, а какие являются импринтами? Стереотипная реакция, как в случае с ястребом и цыплятами, предполагает отношения по принципу «замок-ключ», словно определенный образ ястреба был вмонтирован в мозг этих цыплят. Кто реагирует на стимул «ястреб» — конкретный маленький цыпленок, который никогда не имел дела с хищниками? Нет. Это общая реакция всех цыплят как вида.

Реакция цыплят на реального ястреба или его модель демонстрирует, как работает то, что Юнг называет архетипом. Эти цыплята никогда не сталкивались с ястребом, но тем не менее реагируют на его образ. В то же время маленький утенок, который привязался к приемной матери-курице, по-своему очень необычен; он индивидуален, а не просто представляет собой типаж. Связь между утенком и курицей — это результат импринта.

Различие между импринтом и обычной сильной заинтересованностью заключается в том, что импринт возникает в уникальный момент физиологической готовности. Как только доля минуты прошла и импринт состоялся, его уже не стереть из памяти.

Оказывается, мы не сумели выявить никаких стереотипных образов в душе человека. В рамках нашего обсуждения придется признать, что в человеческой душе не существует врожденных образов, действующих в качестве спусковых механизмов. Фактор импринта играет решающую роль.

Возникает вопрос: почему же тогда существуют универсальные символы? В мифологиях, в религиях, в социальных структурах каждого общества можно найти одни и те же символы. Если это не врожденные пусковые механизмы, заложенные с рождения в душу человека, то как же они там оказались?

Поскольку эти символы не возникают из врожденных механизмов и не могут передаваться через культуру (культуры так не похожи друг на друга), то должен существовать определенный набор жизненных ситуаций и опыта, общих для всех людей.

Получается, что подобные постоянные ситуации и опыт существуют в период раннего детства. Это опыт взаимоотношений ребенка с (а) матерью, (б) отцом, (в) взаимоотношения родителей и, наконец, (г) проблема собственных психологических изменений. Подобные универсальные ситуации и опыт порождают те самые Elementargedanken, «элементарные идеи», которые превращаются в неизменные мотивы мировых культур.

Общество, миф и развитие личности

Позвольте мне вкратце изложить представление Фрейда по интересующим нас вопросам в качестве основы для дискуссии о личности и обществе.

Начнем с того, что Фрейд строил свою психологическую модель на идее, что воля, желание, «Я хочу» изначально присущи душе человека. Душа — это маленькая машина, работающая по принципу «Я хочу», а общество, или его окружение, или семейные устои, или пределы возможностей собственного тела ребенка ограничивают эти желания.

Ребенок не может выдержать напряжение желания без возможности удовлетворить его. Сталкиваясь с абсолютным запретом — чем-то, чего ребенок не может, не может, не может получить, — желание уходит в область бессознательного. Как замечает Фрейд, хороший родитель может отвлечь ребенка от желанного, но запрещенного или невозможного, направив детское внимание на что-то еще; однако это первое «хочу» все равно сохраняется, погребенное в душе.

Принципиальный момент заключается в том, что не только неудовлетворенное желание уходит в область бессознательного, но и запрет оказывается там же. В области бессознательного оказывается динамическая единица энергии, которая содержит в себе и положительную, и отрицательную стороны; Фрейд называет это амбивалентностью. Такой процесс подавления вашего желания и подавления вместе с тем и запрета на него он называет интроекцией. С помощью описанного процесса интроецируется небольшой блок социального устройства, и в результате формируется встроенное «нет», табу, которое контролируется не природой, а социумом. В разных обществах существуют различные табу. Следовательно, то, что все религиозные люди называют сознанием, является социальной структурой, встроенной в нравственные устои той культуры, в которой воспитывается ребенок.

Давайте рассмотрим вслед за Фрейдом фундаментальную ассоциацию из раннего детства: стремление ребенка к матери и ее неспособность постоянно удовлетворять все его желания. Эта амбивалентность — желание и запрет, глубоко запрятанные вместе, — заключены в душе ребенка в качестве энергетической единицы. Энергия, заключенная в душе, рано или поздно должна найти выход, обрести разрядку, что и происходит на уровне бессознательного. Душа заменяет детское стремление к матери каким-либо другим желанием. То, что на сознательном уровне вы считаете абсолютно нравственным, — брак, например, — на уровне бессознательного служит абсолютно безнравственной цели: инцесту. В глубине души, так сказать, вы проживаете то, что в обществе находится под запретом, не разрешая себе даже осознать, что именно доставляет вам удовольствие.

Этот процесс лежит в основе представлений Фрейда о неврозе. Когда человека в ситуации, в которой ничего страшного нет, переполняют беспокойство и страхи, значит, это не настоящие страх и беспокойство. Это воображаемые наказания от невидимого родителя, который взыскивает за запретные желания, доставляющие тайное наслаждение.

Если человек пережил слишком много фрустраций и неудовлетворенных запретных желаний, то его неудержимо влечет в глубины собственной души; иными словами, там, в этих глубинах, происходит столько интересного, что человек может оказаться не способным активно действовать в мире сознательного. Если бессознательные переживания приобретают чудовищную интенсивность, человек может испытать так называемый психоз: он практически полностью теряет связь с окружающим миром.

Например, когда подавленные желания ребенка становятся желаниями взрослого человека и устремляются в область генитальной сексуальности, представления о матери как об их объекте превращаются в представления об инцесте, на который наложено абсолютно табу. Взрослый даже не догадывается, к чему стремится. Желание инцеста блокируется и бессознательным запретом, и страхом наказания; последняя угроза исходит от образа отца. Фрейд утверждает, что Отец — это первый враг. Мать подливает масла в огонь, говоря: «Вот погоди, папа придет с работы, я ему все расскажу». Мамочка переносит так называемое «материнское зло» на Папочку, и он получает свою роль.

А потом Папа становится учителем, знакомя ребенка со взаимоотношениями, которые царят во взрослом мире. К сожалению, у ребенка уже сформировалась эта любопытная амбивалентность по отношению к отцу. А отец чувствует отчуждение по отношению к ребенку из-за того, что он стал причиной отдаления от него матери — на какое-то время, по крайней мере. Возникает взаимная антипатия. Фрейд называет это сопротивлением Эдипову комплексу. Эдип по ошибке убил собственного отца и женился на собственной матери, что, по мнению Фрейда, отражает стремления всех маленьких мальчиков.

Существует, безусловно, и внутренняя реакция, направленная против Эдипова комплекса; Фрейд называет ее комплексом Гамлета. Подобно Гамлету, молодой человек восклицает: «О, нет, я не хочу убивать отца. Я так преклоняюсь перед своим отцом, Мать — вот ужасное, ужасное создание! Она постоянно искушает меня, подталкивает к отцеубийству». Подумайте, какое смятение переживает Гамлет: он начинает действовать и чуть не убивает собственную мать, после чего все, что Мать воплощает собой — женщины, окружающий мир, Вселенная, жизнь, возможность быть самим собой, — все это начинает внушать отвращение. Вот они, эти чистые души, которые не прикоснутся к женщине, но преклоняются, преклоняются, преклоняются перед образом отца. Вот преувеличенная реакция на страх стать Эдипом, означающая, что в глубине души страшащийся — такой же, как и он. Для Фрейда все мужчины — или Гамлеты, или Эдипы, или и то и другое.

У женщины проблема прямо противоположная: она страдает, переживая участь Электры, которая осознает, что мать стала ее соперницей в борьбе за любовь Папочки. В соответствии с этими представлениями девочка переживает кризис примерно в четырехлетием возрасте, когда впервые осознает свою половую принадлежность. Она начинает понимать, с чем связано разделение на мужчин и женщин. Ей нужно перенести свою привязанность с матери, которую любят и мальчики, и девочки, на отца. И отец становится наставником дочери, образцом взаимоотношений с мужчиной. Ему приходится немного играть эту роль, чтобы у дочери появилось представление о том, кто есть мужчина и чем он отличается от своей противоположности. Этот урок для девочки имеет такое же значение, как для мальчика — период, когда отец знакомит его с порядками в обществе. Отец играет роль духовного наставника, он является проводником целей, установленных в обществе, он знакомит ребенка с той ролью, которую он или она должны будут играть, когда вырастут. Мать рождает физическое тело; отец порождает дух. Эти мотивы снова и снова возникают в мифах разных культур — от самых утонченных до самых примитивных.

Воспитание на этом начальном уровне в идеале должно провести душу через порог, так, чтобы испытания взрослого мира породили чувство ответственности, а не стремление быть зависимым. Эти испытания должны положить конец отголоскам взаимоотношений детей с родителями, вместо которых должны возникнуть отношения взрослых друг с другом. Эта трансформация, которая должна совершиться в момент кризиса, и представляет собой постоянную проблему во всех обществах. Такой кризис завершает состояние зависимости, которое длится как минимум двенадцать лет, в течение которых мы не в состоянии сами о себе позаботиться. Человечество как вид отличается от других видов животных тем, что мы рождаемся слишком скоро. Ни тело, ни душа человека не созревают, пока он не достигнет двадцати лет с небольшим.

Затем наступает первый кризис. Это маленькое зависимое существо должно стать кем-то, кто не бежит за помощью к Папе и Маме, а сам является Папой или Мамой. Словно в форму, выражающую состояние зависимости, залили гипс, а когда он начал твердеть, его вдруг заставляют принять форму личной ответственности. Предполагается, что молодая взрослая душа должна сменить детский шаблон зависимости на зрелый шаблон ответственности — понимаемой, безусловно, в соответствии с требованиями каждого конкретного общества.

Эта фаза опыта — от рождения до начала подросткового кризиса — предполагает одни и те же испытания для всех взрослеющих людей. Развитие маленькой души вписывается в одни и те же временные рамки везде, и везде человеку в этот период необходимо совершить важный рывок вперед. В каждом обществе такая трансформация является предметом особого, пристального внимания. С человеком обращаются так, что он больше не может прибежать к Матери за защитой. Воспитательный ритуал превращает неизбежные, универсальные образы раннего детства в те образы, которые помогут личности встроиться в общество. Тотемный предок, Мать-Богиня, все соответствующие пантеоны — ведический, олимпийский, скандинавский, синтоистский или индейцев навахо — воплощают эти ранние импринтные образы, которые намеренно оформлены так, чтобы энергия, питающая их, затем направилась на формирование социальных отношений, значимых в мире культуры.

Главное, чего любое общество требует от своих членов, — способность принять ответственность мгновенно, без метаний. Личность, которая мечется между зависимостью и ответственностью, — это невротик; он амбивалентен, он разрывается, пытаясь двигаться сразу в двух направлениях. Пока он не сможет принять брошенный ему вызов, не обратившись внутренне к родителям за помощью, он никогда по-настоящему не повзрослеет.

В конце концов личности предстоит вернуться в зависимое положение, столкнуться с проблемой потери той самой ответственности, которая когда-то стала для него предметом такой гордости, и приготовиться шагнуть за дверь, уводящую во тьму. Чтобы избежать патологического нервного срыва в этот момент, мифологические образы должны помочь человеку войти в эту дверь добровольно. Эти образы служили для того, чтобы поставить подростков перед пугающей перспективой взять на себя полную ответственность, теперь они же должны быть использованы для того, чтобы подготовить человека на склоне лет к страшному вечному покою. Как мы увидим, проблема подобного перехода больше всего интересовала Юнга.

Эго: восток и запад

Я хочу ввести некоторые термины, которые важны для сравнения того, что, насколько я могу судить, принципиально для европейского, западного представлений о роли собственного Я в обществе, с тем, что свойственно стилю мышления Восточного мира.

По нашим сегодняшним представлениям душа состоит, так сказать, из двух этажей. Внизу располагается область бессознательного, а наверху — сознание индивида. У человека в руке что-то вроде фонарика — сознание. Если я спрошу у вас, что вы делали около половины одиннадцатого вечера в тот или иной день, может быть, вы и не ответите сразу. Однако, заглянув в свой ежедневник, увидите запись «Вечеринка у таких-то» — и вспомните об этом очень ясно. Вот пример того, что находится вне вашего сознания, но к чему можно получить доступ; Фрейд называет это до-сознательным.

Но поинтересуйся я, с какой игрушкой вы забавлялись на третий день своей жизни, вы бы не сумели этого вспомнить. Такие воспоминания погребены в глубинах бессознательного, которое Фрейд называет подсознанием, в царстве мыслей и воспоминаний, которые совершенно не доступны осознанному восприятию. Важнее всего, что там, внутри, находятся все ранние импринты первых четырех лет вашей жизни, и когда вам исполняется четыре, ваш юный разум уже полностью укомплектован.

Итак, в глубине подсознательного существует машина «я хочу», которую Фрейд обозначил с помощью понятия id. С этим «id» вы родились. Когда вы только появились на свет, id внутри вас не знает, какое сегодня число. Ему неведомо, что сейчас, начало эпохи пещер раннего неолита или двадцать первого века, родились ли вы в Тимбукту или в Вашингтоне, оно знает лишь то, что у вас — животного из рода человекообразных — есть человеческие потребности. Иными словами, у вас есть организм, и ему что-то необходимо.

Окружение говорит: «Не делай, не делай, не делай». Это противодействие — конфликт желания и запрета, которые мы уже обсуждали. И вы начинаете усваивать множество «я не должен», отправляя их в область бессознательного; «я не должен», продиктованные обществом, противостоят id, которое твердит: «я хочу». То, что Фрейд обозначает как суперэго, управляет потоком множества «я должен». Суперэго — это интериоризация голоса родителей и общества, которая приводит в равновесие наш id, говоря нам: «Не делай этого, а делай вот так».

По Фрейду, эго — функция, которая соединяет индивида с реальностью. Реальность с этой точки зрения является совершенно не метафизическим понятием. Эмпирическая реальность включает то, что окружает вас в данный момент, то, чем вы сейчас занимаетесь, какого размера ваше тело, сколько вам лет, что люди говорят вам и о вас. Эго связывает вас с реальностью ваших личных суждений — не тех суждений, которым вас научили, а тех, которые вы совершаете сами.

Вы можете судить о ситуации с точки зрения ваших представлений о том, как вам следует это делать, а затем осознать, что на самом деле думаете совершенно иначе. Ваши собственные суждения могут существенно отличаться от системы суждений, навязанных вам окружением. Только если вы совершили переход в состояние ответственности взрослого человека, вы сможете выносить свои собственные суждения, не принимая в расчет мнение общества. Конечно, если вы не потеряли с ним связь совершенно. Установки общества будут стучаться в вашу душу, отзываясь чувством вины.

Традиционные культуры Запада отличаются от культур Востока. Восточное религиозное воспитание требует от личности отказаться от эго. В этой традиции человеку велено вести себя в соответствии с идеалом общества, диктуемым суперэго. Не существует систематического развития эго в отношении реальности или индивидуальной ситуации.

Часто, общаясь с представителями восточной культуры, спрашивая о чем-то, что имеет отношение к происходящему сейчас, вы получите самый запутанный и уклончивый ответ, какой только можно себе представить. Очень, очень сложно получить суждение о реальности как о чем-то, происходящем непосредственно в данный момент. Поскольку эго не развито в восточных традициях, вы не добьетесь ответа, которого ожидаете от представителей западных культур, когда индивид берет на себя личную ответственность за собственное суждение, на свое собственное усмотрение.

Когда вы обращаетесь к восточным системам и читаете книги законов — индийский кодекс «Манава-Дхармашастра»[29], например, — вы долго не сможете поверить в то, что предлагается делать с нарушающими законы. В книге Сун-цзы[30] «Искусство войны» автор заявляет, что за незначительные проступки должны применяться великие наказания; тогда более серьезных проступков просто не будет.

Дело в том, что в восточной религиозной терминологии эго идентифицируется с id. Индивидуальная система превращается в «я хочу», которое противостоит «тебе не должно». В соответствии с этим стилем мышления любое эго — это «я хочу». Следовательно, нужно отменить эго. Мы встречаемся с подобным посланием в наставлениях библейской традиции, полных запретов: «Тебе не должно, не должно, не должно». И восточные, и ортодоксальные иудео-христианские требования предполагают абсолютную покорность. А как насчет ситуации, в которой ваш разум подсказывает вам одно, а общество требует совершенно другого? Как вы чувствуете себя, когда поступаете не так, как от вас ожидалось? Вот одна из величайших проблем.

Как мы уже убедились, структура восточного общества закладывалась в иерархических городах-государствах бронзового века, в Месопотамии и ее окрестностях. Фундаментальная его идея заключалась в том, что небесный миропорядок должен стать образцом для жизни здесь, на земле. Макрокосм, великий космос — это упорядоченное пространство. Общество — мезокосм — стремится отразить в себе небесный замысел, то же касается и жизни отдельного человека, микрокосма. Это и есть Великая Гармония.

Мы также убедились, что религиозные образы выполняют определенные функции в мифологических системах: вызывать чувство благоговения перед таинственной вселенной бытия; создавать образ Вселенной с математически правильным движением солнца и луны по орбитам, сменой сезонов и лет; соединять личность с обществом, этим космосом и этой тайной. Вот функции мифологии, и, если они успешно применяются, то вы видите смысл во всем вокруг — в себе, социуме, мироздании и тайне, которую оно в себе заключает. Все это сливается воедино.

А личность в этой системе должна выполнять ту роль, которая продиктована ей группой жрецов, знающих порядок устройства Вселенной. Им ведомы законы мироздания, они знают, как их истолковать, а личность следует тому, что будет предписано знающими. В санскрите такая модель обозначается термином «дхарма» — миропорядок; само слово дхарма происходит от корня дхр — «поддержка». Поддержание Вселенной — вот что такое этот порядок. Подобно тому, как солнцу не нужно стремиться стать луной, как мыши не следует желать стать львом, так и человеку, который родился в одной касте, в определенной социальной прослойке, не следует желать стать кем-то еще. С рождения определены роль индивида, его характер, его долг и все остальное. В подобном обществе воспитание заключается в том, чтобы научить человека выполнять подобающую роль.

Иными словами, то, что Фрейд обозначает термином суперэго — общественный идеал эго, — должен быть единственным идеалом. А воспитание личности настолько сурово, что никто никогда не спрашивает у человека: «А чего бы ты хотел?» Людям восточной традиции говорят, что делать; им от начала до конца отдают приказы, даже в самые сокровенные моменты жизни — моменты совершения личного выбора, личного решения, личного открытия. Они тоже проходят в соответствии с внешними требованиями: человек не знает, с кем вступит в брак; другим решать за него. Отсутствует тест на зрелость личного решения, когда выбирают супруга; общество решает за вас. Эго полностью стерто.