Нескорая помощь или Как победить маразм

Вызов № 1 РАЗРЕШИТЕ ПРЕДСТАВИТЬСЯ

Вы нас не ждали, а мы припёрлись.

Из классики

Итак, первый наш товарищ Михалыч. Отчество у него было другое, Сердеевич, а Михалыч сложилось от имени.

Михалыч. Представитель одной из половин человечества (сильной или слабой — непонятно, так как на последних испитаниях оказалось, что женщина сильнее, но у мужчин больше мышечная масса). После службы в Сооружённых силах стал ещё мягче и спокойнее. Оптимизм увеличился втрое. Рост не изменился — без восьми два. Опытен. Хитёр (в хорошем смысле этого слова). Клятву Врача России не давал, о чём свидетельствует запись в дипломе, вернее, отсутствие записи, поскольку разочаровался в клятвах. По статистике, больше всего обещания нарушают те, кто их даёт: Иуда, Тамерзлан, отец Владимир, многие начальники, судьи, милиция, а также около миллиона досрочно разведённых семейных пар и не меньшее число акушеров, обязующихся «никогда не давать абортивного пессария». Пробел с клятвой в биографии Михалыча, однако, никак не помешал ему превосходно лечить больных людей. Имеет сразу две специальности: семейный эскулап и сердечный докторишка. Кроме того, в душе по-прежнему остаётся военно-морским врачом. Как у любого смертного есть куча недостатков, которые с лихвой перекрываются его вездесущей добротой. По-прежнему не курит. Женат. Если вы когда-нибудь его увидите, то не надо коленопреклонства и свистопляства. Достаточно просто улыбнуться.

Вот он попал служить в больницу, в приёмник, а «скорой» мог любоваться лишь из окна или с пандуса. Больница товарища сокращённо обзывалась ГБ. История умалчивает правильную трактовку данной аббревиатуры. Мы полагаем, судя по его работе, что это где-то вроде «Гниющее Бунгало».

Новая больница имела малые размеры, но почти все, кто жил в ней, считали себя альтруистами. С такими мизерными зарплатами (даже не зарплатами, а стипендиями, или, точнее, компенсациями на проезд и бытовые услуги — обещал же правдивую повесть) подобное было отнюдь не удивительно. И все как один щеголяли значками неизвестной благотворительной организации. Маленькие такие значочки, что крепятся на левом кармане, носили жители этой больницы (кто не носил, тот находился в руководстве и денюжку грёб лопатой). И не уходили в походы они. И не оставляли камни свои, так как камень с души не так-то просто и снять. И ночевали внутри стационара они. А с утра приходил командир. И звали его Главврач. И видел он, что остались после дежурства тела. И купюры у поступивших бабулек тоже остались. И брал он наличность (прокуратура до сих пор подозревает, что и золотишком тот не брезговал). И говорил с нею. И повезло ему, что милиции рядом не было (а то и с ними делиться бы пришлось). И плакал Главврач. Такая вот всемирная история городской больницы ГБ.

Ну а как же наш товарищ? Вылизанный и начищенный до блеска, прибыл он к командиру славной больнички, открыл дверь (вернее, она уже была открыта, как будто его ждали), вошёл и тут же утонул в клубах феромонного аромата, выпускаемого Главврачом.

Главврач. Она. Спокойная. Так кажется поначалу. Успешно умеет пускать духи в глаза, чем и пользуется весьма результативно. Характер отсутствует. Завистлива. Чуть стервозна. Старших уважает, только если это полезно для бюджета. Исключительно невежлива. Смена настроения с частотой восемь раз в минуту. Считает, что есть только два мнения — её и неправильное. Присутствует какая-то долька и положительных качеств, которые с лихвой перекрываются внеземной злобой. Как о человеке лучше всего говорит её фамилия — Дуровцева.

Status localis. Среднего роста. Пропорции тела не соблюдены: живот обгоняет бёдрышки. Очень комплексует по поводу веса, в связи с чем пьёт таблетки «Антижир» и пытается отвлечь внимание навешанными как на ёлку побрякушками. Глаза безликие. Внешне, возможно, симпатична: пользуется спросом у мужчин, особенно пациентов гериатрического отделения. Сердце, скорее всего, присутствует, но из всех стандартных функций выполняет лишь одну — перекачку собственной крови. Последняя же смертельно ядовита (так что, вампиры, берегись!). Не курит, что легко компенсирует алкоголем. Обувь неуставная, сорок четвёртого размера. Замужем, но и это не помогло. Специальность: гинеколог. Ну что ещё можно сказать о старой склочной особи, которая пытается выдать себя за деву, когда о ней все уже сказали сухие факты? Дуровцева — самый жестокий и бесчеловечный сотрудник больницы. Она способна ласково улыбаться тебе, а в голове рисовать упоительную картину твоих кишок, привязанных к карнизу. Выдам вам тайну: в детстве маленькая Главврач планировала стать Тёмным Правителем Вселенной, а когда выросла и осознала, что нае…алово, то стала просто бессердечным монстроидом, попутно отравляя существование буквально каждому, кому повезло жить с ней на одной территории. Жена Дуровцева — это та тётка, которая заправляет тебе кровать, когда ты в три часа ночи встаешь по-маленькому. Причин своих поступков никому не объясняет, виной тому — опять-таки вынесенная из юности мания величия. Вообще жить с ней можно, если тотально абстрагироваться и убрать из дома всё холодное и нарезное оружие.

Зашёл Михалыч в кабинет и встал как истукан. Мол, любуйтесь на меня, товарищ главврач, потому как флотский доктор в приёмнике, всё равно что пионер на субботнике. Весь день из г. на не вылезает, и копейки с… у…поением получает.

Через сплошную парфюмерную завесу товарищ различил «скромное» содержание кабинета. Посередине стоял массивный стол с примыкавшим к нему комодом рябинового цвета. На стене красовались ручной работы обои, привезённые из далёкой Италии. В противоположном направлении, лицом к обоям, расстелилась политическая карта Путенбурга. Ближе к окну отчётливо вырисовывались очертания самого главврачёвского тела. Над головой последней висела абсолютно свежая фотокарточка, на которой Дуровцева по-свойски обнималась с Главным Пубернатором (в народе просто Пубарх) — Валентином Матвиенко. Возможно, имевшие место следы «фотошопа» или лёгкого монтажа тем, кто входил в кабинет, были незаметны. Ничуть. Даже вблизи, под микроскопом или лупой. Главврач и Пубернатор знали друг друга давно и слыли любовниками.

Стоит, значит, вновь прибывший перед начальницей по стойке «смирно», молчит как партизан, поскольку сразу же по приходу успел не только представиться, но и задиктовал дату и место своего рождения. Прошла минута. За ней вторая. Лишь жирная чернобровая муха, летавшая вокруг хрустальной люстры восемнадцатого века, нарушала тишину замолчавшего кабинета. Наконец, сидящая за столом старшая докторша воскликнула:

— А может, проставиться надо, товарищ… э… да? — хотя на самом деле она хотела вместо «проставиться» сказать «раздеться», уж больно ей молодой доктор понравился. Как это там в романах пишут? Любовь с первого взгляда?..

NB! На самом деле в этом месте автор поскромничал. В реальности главврачу хотелось прыгнуть на стол и сорвать с себя халат, блеснув чудесными ажурными колготками, которые она надевала специально по средам (у всех нас есть какие-нибудь скрытые желания, разве нет?). Михалыч же красавцем не был (как многим подумалось): так, рядовой человек. Но начальнице уж шибко захотелось просто свежей плоти, настолько сильно её тошнило от регулярных пожилых ухажёров. Конечно же, опомнившись, свои чувства Главная моментом погасила.

Михалыч не заметил хищного блеска в глазах оппонентки и безвозвратно упустил все флюиды и мысленные поползновения в свой адрес, как наивный ребёнок, теряющий крупную рыбу во время своей первой рыбалки. Да и никто бы не заметил. Собеседница умела держать эмоции.

Однако заматеревший после Северного флота так, как врагам и не снилось, он не растерялся. Практически без паузы после поставленного вопроса академик пошутил по-военному:

— Я не возражаю, Татьяна Виктоговна. Проставляйтесь. — И, вспомнив фразу из кинофильма «Кавказская пленница», добавил: — Алкоголики — это наш профиль.

Пропустив данные фразы мимо ушей (но в душе пожалев, что бесследно ушли как минимум два по пол-литра), новый главврач его, атипичная представительница своего класса, томно посмотрела на диплом собеседника (это книжечка такая с корочкой) и вопросила (из-за прямоты речь её не изменена, и общий смысл почти сохранился):

— Извините-ка, товарищ, на каком основании у вас клятва Врача Всея Руси на алтарь медицины не принесена? — хотя сама в своё время даже диплом с опозданием получила.

Дорогой товарищ отвечает (когда ещё подобным образом пошутить удастся):

— Гражданка начальник. Находясь в столь преклонном, я не побоюсь этого слова, предпенсионном возрасте, вы до сих пор не знаете, что клятвы даются лишь для того, чтобы их потом нарушать?..

Дальнейший ход беседы записи не поддался, так как главврач, в своё время сделавшая кучу абортов, вдруг неожиданно осознала, в чей камень этот огород. С её рта незамедлительно посыпалась непереводимая игра слов с использованием местного маталекта вперемешку с латынью, мало похожей на саму латынь. Закончился вышеозначенный монолог приказом: «Свободен» и закрывшейся дубовой дверью. И вот стал Михалыч вроде как неврологом или проктологом, или нет — дежурным терапоидом, хотя и в первых двух дисциплинах разбирался не хуже Боткина и даже чем «энцефалопатия» от «парапроктита» отличается прекрасно представлял. Специальность у него была «военно-морской врач», если помните.

После командира Михалыч сразу же познакомился со своей заведующей. Узнав её имя, он моментально понял: эта женщина добрая и по линии жизни семейным счастьем не обделённая, что имело решающее значение для работы. А звали завприёмником просто, легко и по-медицински: Вена Летальевна.

Рабочее же помещение юного терапоида находилось на самом отшибе больницы, чтоб им так. И на плане оное место совсем не значилось вследствие убогости и длительной протухлости. Только для начальства помещение существует, покуда туда можно впихнуть хотя бы одну дополнительную кушетку. И называлась эта территория просто: «Смотровая № 2».

Выйдя из смотровой (а точнее, из шока от смотровой), наш товарищ решил заглянуть в процедурный кабинет, именующийся среди персонала не иначе как «процедурка». Честно скажу: зря он такой шаг опрометчивый сделал. То оказался удар ниже пояса. Сильный удар. А всё потому, что на непросторных полках шкафчика для неотложной помощи академик обнаружил скудные останки своих помощников. Их осталось немного: три флакона «натрии хлориди» по ноль девять процента 200,0, «анальгини» два миллилитра по десять в пачке, столько же «димедролу» и коробка с таблетками.

Немного поизумлявшись, что Мухосраньск далеко, а снабжение прежнее, Сердеевич вспомнил рассказы своего тёзки — Михаила Афанасьевича Булгакова. Тогда, в 1917 году последнего прислали в забытую Богом сельскую больничку. Но там, в отличие от ГБ, находилось всё, а если дословно: «не было только птичьего молока». Вздохнув, товарищ мой непроизвольно посмотрел на календарь, как бы ища у него поддержки. Да нет, всё верно — идет две тысячи седьмой год. Двадцать первый век на носу! И уже давно. Взгрустнувший Михалыч глубоко в душе всё-таки понадеялся, что к семнадцатому году всё наладится, и вышел из процедурки.

В общем, друг наш сразу стал перенимать опыт работы. Только перенимать его оказалось не у кого (врачей в ГБ категорически не хватало). Тогда, вспомнив былое, он пошёл в ординаторскую, прикрепил на входную дверь табличку с известным лозунгом:

СВОИМ ВИЗИТОМ ТЫ МЕШАЕШЬ МЕДИЦИНСКОМУ РАБОТНИКУ

открыл учебник и на протяжении длительного времени стал заниматься благотворительностью, поскольку докторская зарплата в Царстве начислялась скорее в статусе «смехотворная», нежели «маленькая».

Однако, как оказалось впоследствии, увиденное представляло собой лишь цветочки. Любые трудности меркли перед тем, что в больнице практически никогда не находилось свободных мест, поскольку часть коечного фонда сократили, а другую — перевели в платные палаты. И вот, уже ближе к восьми часам вечера, в приёмнике начинали скапливаться груды тяжёлобольных. Их можно было складывать штабелями, сортировать блоками или скручивать в копны, так как открытого пространства в единственной смотровой практически не оставалось (потолок не в счёт). И лежали пациенты сидя, и медсестра меж тел, как могла, проползала. А «скорики» всё складывали и складывали. И ужаснулся Михалыч, и вздохнул горько: «Да так ведь можно и туда, к Создателю. Ежели чрез врата тёзка пропустит».

Вот тебе и скорая помощь.

Вызов № 2 НЕШТАТНЫЙ СОТРУДНИК

Собака — друг человека.

Людская истина

Помимо смотровых, клозета, процедурки и заведующей, Михалыч познакомился с остальным коллективом, которым выпала честь трудиться на благо здоровья человечества. Они пыхтели вокруг, принимали больных и мыли полы.

Возможно, некоторые скептики усмехнуться: «Хе, так уж и человечества». А мы им скажем: «Да, действительно на благо». Ведь кроме пяти миллионов славный город на Неве постоянно подвергается набегам жителями других земель, островов и континентов. И далеко не факт, что все застрахованы от каких-нибудь бед и могут заручиться гарантией невозможности попадания в нашу скромную больничку ГБ.

Итак, Михалыч познакомился с коллективом. Помимо санитарок, медсестёр и сестры-господыни (так незатейливо обзывалась сестра- хозяйка), Михалыча заинтересовала регистратор. Но не внешностью заинтересовала. Нет. Ведь товарищ наш любил свою жену. Интерес крылся в другом. Регистратор оказалась настоящей кладезью Человека. Звали её Ирина, но в приёмнике все обращались к ней не иначе как Дочь Вождя. Такое великое обращение крылось в фамилии Ирины, которая у неё появилась после замужества: Крупская.

Человек, хорошо изучавший историю родного Царства, отлично помнит, чем славна данная фамилия. А если он не помнит, то мы ему подскажем: именно такую фамилию носила главная родственница одного самопровозглашенного политического деятеля, Надежда Крупская. Некоторые же помнят его не как деятеля, а как тирана своего времени. И был это не кто иной, как Владимир Ильич Ленин (ой, это кличка, конечно же, Ульянов), которого друзья по партии называли не иначе как Вождь, что лишний раз доказывало: человек свято хранит лучшие традиции индейцев племени майя.

Только Надежда оказалась родна Вождю не как дочь, а как супруга. Однако медрегистратора Ирину всё же называли «Дочь Вождя», а никак не жена.

Ирина. Среднестатистический регистратор. Так кажется поначалу. Отличный человек. Характер улыбчивый. Несмотря на отсутствие медицинского образования, довольно достоверно разбирается в болячках и не только может расшифровать электрокардиограмму, но и представляет, чем болезнь Крона отличается от синдрома раздражённого кишечника. Однако главный талант заключён в умении рассказывать. За сорок минут её монолога вы можете и расплакаться, и рассмеяться последовательно. Открытый бы ею театр одного артиста гарантированно собирал бы приличные аншлаги. Ещё она большой альтруист, даже больше, нежели Михалыч. По секрету: зарплата медрегистратора ниже прожиточного уровня. Давно бы ушла из ГБ, но кто же отпустит Душу отделения. Не курит. Замужем. Расплата за благотворительность: периодическая экстрасистолия.

И был у Ирки помощник. Этот товарищ работал совсем бесплатно. Вес — семьдесят килограмм, окружность груди — сто четырнадцать сантиметров. В общем, добротный породистый ротвейлер. Хорошая для своей масти, ласковая собака. Верный пёс.

Звали помощника хитро: Фон-Клайд Морсан Бехеравт Фон Шпильке. Хозяева же, в целях сбережения своих языков от нежелательных переломов, именовали Морсана просто Дуся (хоть он и был мальчик, а не девочка, как многим почудилось).

Здесь опять читатель может заметить якобы погрешность в словах автора. Почему вдруг писатель указал в отношении собаки человеческие значения, а не «кобель» и «сука», как смотрелось бы более правильно с литературной точки зрения. Однако автор может напомнить, что повесть создавалась максимально реально. А истина лишь в том, что последнее время собаки стали более человечны, нежели сами люди, в отношении которых мы частенько слышим вышеуказанные литературные эпитеты.

Но вернёмся всё-таки к Дусе. В настоящее время к лохматому сотруднику уже все привыкли, а вот поначалу немного удивлялись, местами даже шарахаясь от такого чудесного медработника.

Когда-то, при старом главвраче, в приёмнике располагалась не одна смотровая, а четыре. Правда, пост и ординаторская как класс отсутствовали. Поэтому на ночлег медперсонал упаковывался в какую-нибудь из смотровых. Чаще всего подобной чести удостаивалась первая смотровая, лидер по чистоте и благоприятности. Перед отбоем Дуся заходил в одну из смотровых, которую в отсутствие больных кварцевали, и подолгу смотрел на ультрафиолетовую лампу. Своим гипнотическим синим цветом она его словно очаровывала и манила. Пёс так и стоял, пока спохватившаяся хозяйка не оттаскивала его вон и не укладывала спать.

Посреди ночи бригада «Скорой помощи» привезла очередного пациента. Привыкшие ко всему, ступив на пандус приёмника, они расслабились. Пошаркав по коридору, по привычке поместили привезённого в одну из смотровых и пошли сотрудников приёмника искать, дабы талон с документами передать. Открывают дверь временного спальника и утыкаются в мирно сидящего ротвейлера, который уже давно занял свой пост, едва заслышал подъехавшую машину. Немая сцена продолжалась секунд десять. Теперь уже проснувшийся (до этого его только подняли, а разбудить забыли) врач «скорой», не отрывая глаз от Дуси и заметив шевеление на кушетке, тихо пролепетал: «Понятно. Девочки, мы дедулю в четвёртую посадили. Направление и паспорт там же». Дверь аккуратно закрылась, бригада незаметно уехала.

Дуся пошёл принимать дедулю.

Вызов № 3 ВЗАИМОВЫРУЧКА

Человек до того является живым, пока не доказал обратного.

Медицинское

Вот так шерстяной товарищ помогал нам дежурить по приёмнику. Он ходил кругами и всюду совал свой прелестный чёрный кожаный нос. А походка его не имела ничего общего с собачьей. Она носила оттенок сугубо специфического характера: Дуся откровенно шаркал когтями по полу. И порой, как-нибудь в ночи, когда он делал обход отделения, на это частенько реагировали оставленные в смотровых больные. Они явно слышали звук шагов и на возникший шум жалобно и несколько суховато звали Дусю: «Сестра». Конечно, уставший сотрудник не понимал, что обращение адресовано ему и поэтому, не останавливаясь, продолжал свой путь дальше.

К сожалению, в то время, когда Михалыч нарисовался в приёмнике больницы, Дуся уже совсем почти не дежурил. Пенсия. Однако, как оказалось в самое ближайшее время, другие сотрудники также обладали животными качествами и в трудную минуту с лёгкостью приходили на помощь молодому доктору.

По закону жанра случилось подобное в одно из первых дежурств. Стояла тёплая, но ничего не обещающая осенняя погода, и с деревьев только-только начали спадать одинокие красные листья. Они летели, точно парашютисты, толкая друг друга в воздухе, и мягко падали на ещё зелёный травяной настил. По асфальту катился ветер, а ещё тёплый воздух врывался в просторный вестибюль приёмного отделения.

Вместе с воздухом в приёмник стали просачиваться машины «скорой помощи» и их несчастные подопечные. Везли самых разнообразных пациентов в достаточно ощутимых количествах. В этом потоке совершенно тихонько поступила худенькая бабушка с довольно не критическим диагнозом: «Кишечная непроходимость». Бабушка вела себя молча, не жаловалась, а лежала спокойно и лишь периодически общалась с находящейся подле неё внучкой.

Медсестра Вера Дивановна, опытный сотрудник с полувековым стажем (хотя ей ещё и не исполнилось пятидесяти), завела историю болезни, сняла ЭКГ, измерила давление и пошла заниматься вновь прибывающими больными.

Возможно, дотошный читатель в очередной раз попытается докопаться: «Как так у медсестры стаж может обгонять возраст?» А я хочу ответить: «С лёгкостью». Ведь у подводников год идёт за два, так и медики имеют право на досрочную пенсию. Правда, на эту пенсию и жить-то нельзя, но не это есть суть нашей повести. Кроме того, один и тот же опыт разные люди могут получить за различный промежуток времени. Так и Вера Дивановна была настолько пропитана профессией, что от медицины её уже начинало подташнивать.

Однако именно огромный опыт последней и помог разглядеть спустя пять минут, что больная с «непроходом» как-то не дышит и вообще уже открыто остывает.

Не создавая паники, Дивановна подходит к Михалычу и говорит: «Михаил Сердеевич, там, похоже, бабульке хирургической совсем плохо. Гляньте». Товарищ мой, разглядев между словами «плохо» и «гляньте» тяжёлую пациентку, идёт в смотровую и обнаруживает самый настоящий труп. Минуя агональное состояние, бабуля напрямую отправилась на небеса.

Вскрикнув про себя, дежурный доктор судорожно начинает соображать, что бы сделать. Искусственное дыхание — не так поймут. Массаж сердца — поздно. Но всё же несколько раз он на грудную клетку надавил и даже пару рёбер сломал, из чего стало окончательно ясно, что больная уже никогда не оживёт. Однако умерший в приёмнике — это огроменный косяк! Людям же не объяснишь, что человек умирает и с этим иногда ничего не сделаешь. А потом раздуют: ага, вот тебе и больница. Не помогли.

Но терапевту всё ещё не хотелось заниматься формальностями, тем более при живом, находящемся здесь же хирурге. Михалыч шепчет коллеге: «Пишите посмертный эпикриз, пожалуйста». Хирург же, глянув на лежащее тело, чуть не подавился: «Да какой посмертный! Я больную не видел. Чё вы мне её подсовываете?» И уходит. Михалыч, сознавая, что неприятность тяжёлым бременем ляжет на всю больницу, говорит обеспокоенной родственнице, которая уже услышала, что её бабуля умерла, но до конца ещё в сие не поверила: «Сейчас в реанимацию повезём. Попробуем спасти». С этими словами он и выкатил каталку к лифту, взяв в помощники санитарку.

Любопытный читатель может спросить: а зачем лифт, если реанимационное отделение должно находиться рядом с приёмником? А я им могу ответить, что в нашем Царстве всё верх ногами или, другими словами, задом наперёд. Причём, как оказалось, у гражданских ситуация более аховая, нежели у военных. Если у последних, как вы помните, реанимация находилась на третьем этаже, то в больнице Михалыча её умудрились запихать аж на шестой.

Однако вернёмся в приёмник. Товарищ мой вызвал лифт, а сам делает вид, что выслушивает сердцебиение и с умным видом считает пульс. Собака-лифт как бы не торопится. Бабушка остывает. Родственница стоит рядом, ситуация становится критической. И тут Михалыч замечает, что санитарка потихоньку, незаметно, ногой начинает трясти каталку. По инерции вместе с каталкой, только чуть с большей амплитудой, трясётся умершая. Ну, вроде как живая. Друг мой несколько успокоился и говорит внучке: «Да вы присядьте. Щас всё сделаем». Одновременно с усевшейся в кресло дочкой распахнулись двери лифта. «В реанимацию! Срочно!» — крикнул товарищ показательно громко, что его стало слышно не только во всём приёмнике, но даже на пандусе.

Поднявшись на шестой этаж, товарищ мой позвал реаниматолога и объяснил ситуацию, кончив цитатой из фильма «Белое солнце пустыни»: «Мертвому, конечно, спокойней, да уж больно скучно».

Коллега-реаниматолог, глянув на тело, лишь спросил тихо:

— Рёбра-то хоть сломал? А то на вскрытии не похвалят…

— Конечно, сломал, я же ещё помню патолого-анатомические показатели качественных реанимационных мероприятий, — ответил Михалыч. — Пошли писать помощь, — потянул он за рукав коллегу.

— Пошли… — согласился коллега.

Через тридцать минут мой товарищ спускался вниз и соболезновал: «Мол, примите наши… Мы старались и так далее».

На вскрытии, кроме двух сломанных рёбер ничего не нашли (здоров!). Как и положено в таких случаях, в эпикризе написали: «Острая коронарная смерть». И закрыли тело.

Вызов № 4 СЛАВА

Работа не самое приятное занятие,

но ведь надо утром куда-то идти.

Следующий наш товарищ прибыл с флота почти сразу же за Михалычем. Звали коллегу на разный манер, но среди друзей он именовался просто и по-родному — дядя Слава.

Дядя Слава. Лучший наш медик и товарищ. С третьего курса ночевал в больницах города на том или ином хирургическом отделении. В двадцать один год сделал свою первую резекцию желудка. Весел. Справедлив. Требователен к себе и к другим. Хамство не принимает ни на каком уровне. Дважды делал замечания начальнику Акамедии, после чего перестал ходить в наряды. Клятву Врача России не давал по тем же убеждениям. Женат. Претензий к жизни нет (просьба не путать жизнь и наше существование).

Дядя Слава угодил на целую (ну, ладно, приврал, немного покореженную) «скорую помощь», которая 365 дней в году, но не весь год, находилась в разъездном положении, то есть на вызовах. То, что она «скорая», становилось ясно из двух положений: технического паспорта этой самой «помощи» и по её внешнему виду. А должность у него оказалась совсем неблагодарная. Она так и называлась — ДСП (дословно — Доктор Скорой Помощи, но начальство, почему-то, думало «Для Служебного Пользования» или даже «Древесно-Стружечная Плита»).

Вот Славик, в отличие от Михалыча, мог любоваться больными и всякими их ненормальными, шизофреничными и истеричными родственниками воочию, лишь оставалось на вызов приехать и — любуйся, не хочу. Заходил я к нему на «скорую». Дух захватывает! Столько там всяких ящичков, и все они пустые, что меня просто до сих пор эмоции переполняют и по самое горло захлёстывают. Надо же было первую помощь создать, а лекарства не положить.

Хотя, держа руку на сердце, можно смело утверждать, что один чемоданчик дяде Славе всё же выдали. Открыв его, он тоже почему-то вспомнил Афанасича (Булгакова) и сразу заподозрил: с таким арсеналом далеко не уедешь. А может, даже и вообще с места не сдвинешься.

Славик, ввиду своего пролетарского происхождения, тоже не стал открывать дверь ногой в каюту заведующего, а вежливо постучал. При светской беседе товарищ мой, в отличие от Михалыча, сразу понял, чего от него хотят, и, достав из-за пазухи досрочно припрятанную (с Флота) бутылку, радостно вручил её начальнику.

Разумеется, старослужащие фельдшера и водители пытались озадачить моего товарища различного рода розыгрышами: например, чем-то вроде пришивания находящегося под простынёй к матрасу во время ночного дежурства или подсыпки пургена в чай. Но все же читали (я не побоюсь этого слова) известного медика и знают эти доисторические приколы. А что-нибудь новое придумать — тут уж нет, измученный вызовами ум накладывает на это критические ограничения. Как говорил его старпом: «Пришибки!»

Тем не менее Слава, любивший добрые медицинские шутки, перед тем как лечь спать, над входом в опочивальню ведро с водой подвешивал, и чашки незаметно менял. И не только менял, но ещё и «фуросемида» подливал и ключ от туалета прятал. В итоге как-то в воскресенье он всем обувку перетасовал и униформу перевесил. После трёх часов примерок никто его больше не пришивал и слабительного в кофе не замешивал.

В общем, стал Вячеслав врачом «скорой помощи». Чемоданчик в зубы — и вперёд на вызовы. Вызовы, как и водится, начинались в одиннадцать утра и заканчивались ближе к рассвету. В промежуток с восьми до одиннадцати пациенты обычно спали и про болячки свои забывали. Именно в эти минуты на станции можно было спокойно попить чайку, сделать в купленной на общак микроволновке горячий бутерброд и даже немного вздремнуть. После указанного выше времени редкий момент, чтобы хоть одна бригада оставалась в расположении «03».

Касательно бригад — хорошего тоже не напишешь. Начнём с того, что их тупо не хватало. А на тех подстанциях, где хватало, вскрылась другая проблема — неукомплектованность. Вот у дяди Славы как раз оказалась неполная бригада: он и водитель. Параллельно дежурил фельдшер. Третий автомобиль также значился фельдшерским и на этом всё. Ещё двух бригад, положенных по штату, никогда не существовало. Товарищ наш об этом знал, впрочем, как и о других подводных камнях. А их возникало немало. Один из первых вызовов как раз и доказал что подобные вещи в нашей практике действительно существуют.

Вызов № 5 ГОЛОВОКРУЖЕНИЕ

Вечерело.

Народное

Первое утро августа выдалось по-путенбургски холодным. Несмотря на плюс тринадцать градусов, летающих в воздухе, зябкость и унылость ощущались во всех членах, суставах и сухожилиях человеческого тела. Закутавшись в лёгкую курточку, дядя Слава проскочил проезжую часть, пролетел тротуар и, будто вирус гриппа, проник в метро. Подземка по обычаю источала тепло. Пахнущие посетители утренней электрички плотно прижимались друг к другу, отчего не только чувствовался дух рабочего класса, но и можно было совсем не держаться за поручни. До боли знакомые запахи закрались Славику в нос. «Всё-таки лучше, чем на вызовах», — подумал про себя мой товарищ и мгновенно уснул, повиснув, словно макака, на поручне.

Он всегда спал похоже. Хронический недосып и вечная усталость ни на шаг не покидали моего стойкого приятеля. Именно поэтому дядя Слава и пользовал каждую возможную и невозможную минуту для потребления своих первоочередных потребностей. А именно сна. В метро он спал всегда. И, как правило, стоя. Если же где освобождалось местечко, то эскулап не стремился упасть на него как сумасшедший, что в последнее время довольно часто наблюдается со стороны пожилого и парапожилого населения. Нет. Он молча стоял и, невзирая на кружащую вокруг суету, спал. Садиться в вагоне подземки дяде Славе не хотелось по двум причинам. Во-первых, нужно было постоянно следить, не зашёл ли кто в вагон беременный или с маленьким ребёнком. В данном случае мой товарищ мгновенно уступал место, поскольку в наши дни почти не осталось порядочных в этом отношении людей. Давно замечено, что как только беременная женщина входит в вагон метро, то мужская часть сидящих тут же засыпает, а женская, особенно после сорока, вообще никак не реагирует. Поэтому, дабы не следить за входящими и каждую остановку покорно не открывать зенки, дядя Слава и спал стоя. Во-вторых, нежелание садиться, складывалось из того, что в данном положении сон становился более проникновенным и тогда возникает риск уехать чёрт-те куда. Один раз, по молодости, дядя Слава катался так мимо своей станции трижды.

Доехав таки до рабочего места, мой приятель переоделся в скоряшную униформу и принял первый вызов.

— Палыч, собирайся, — позвал дядя Слава водителя Александра Павловича, с которым он сегодня дежурил сутки.

— Куда едем-то? — поинтересовался последний.