Помоги проекту - поделись книгой:
– По причине смерти обвиняемой объявляю дело закрытым. И постановляю: кости степницы передать помощнику жреца Олегу, вынести предупреждение начальнику стражи Эдэру, чтобы впредь сохранял обвиняемых живыми до суда; Амосу без промедлений, споров и дополнительных решений вписывается в имущество та девица, которая будет доставлена степняками по договору и в виде штрафа в ближайшие дни. А для того, чтоб они пошевелились и скорее явились сюда с двойной данью, попрошу уважаемого Олега, которого оставил за себя Верховный жрец Паул на время совершения ритуалов, закрыть шлюзы канала, ведущего к степнякам. Возможно ли это?
– Без проблем, – ответил помощник жреца.
– Вот и ладно. На этом суд объявляю закрытым, – судья стукнул молотком еще раз и неуклюже начал спускаться с пьедестала.
Народ принялся расходиться с недовольством на лицах – ожидаемого представления не состоялось. А Эдэр вздохнул с облегчением. Подходя к лестнице, он не удержался от издевательской ухмылки в ответ на ненавидящий взгляд Амоса.
– А все-таки это ты виноват! Попользовался моим имуществом, я знаю, – прошипел толстяк. – Вор!
– Штаны подвяжи пока, уважаемый, – захохотал Эдэр. – И следующую наложницу не забудь вымыть сначала. Хотя если тебе нравятся вонючие козы…
Амос побагровел, сжимая кулаки, и дернулся на гиганта. Но казначей придержал взбешенного юнца за локоть и шепнул ему что-то такое, отчего толстяк присмирел.
Подходя к лестнице, Эдэр увидел, как помощник жреца собирает концы тряпки в мешок и берет из рук судьи закопченный амулет и серьги. Подозрительный взгляд молодого человека, брошенный в сторону Эдэра, гиганту не понравился, как не может понравиться нависшая над головой грозовая туча. Но суд завершился, а в дела духов начальник стражи вмешиваться не имел ни права, ни возможности.
С грустью захлопнув за собой дверь в манящий запахами сад, я позавтракала с Тимом подгоревшей кашей, помыла миски, довольная хотя бы тем, что от соприкосновения с водой ничего аномального не произошло. А затем продолжила осваиваться в новом жилище. За комнатой со стеллажами, и правда, оказалась еще одна – громадная, с рядами полусгнивших кресел, уставившихся разинутыми ртами сидений в темноту. Я бродила между ними, подсвечивая масляной лампой, которую мне выдал мутант. Сам он углубился в свои железки и бумажки, пробормотав: «Чувствуй себя, как дома».
Похоже, сюда ни Тим, ни Эдэр особо не хаживали или же не утруждали себя уборкой, потому что под ногами валялся хлам, издающий сырую вонь. Неужели за пять лет не нашли времени прибраться? Или им все равно? «Наведу здесь порядок, – решила я. – Если придется тут жить, надо жить по-человечески. Я же не мутант какой-нибудь».
Это помещение было скучным, холодным и неуютным. А за дверью с массивной обшивкой обнаружилась крошечная комната. Я остановилась на пороге. От лампы по стенам расползлись блики и тени, осветив остов дивана и утлый столик, стул и большую картину под стеклом. Картинки мне всегда нравились, хоть и были большой редкостью. Таких, как эта, – в полстены, идеально сохранившихся, мне видывать и не доводилось. Я поднесла лампу поближе, чтобы рассмотреть изображение, и затаила дыхание от невозможной красоты: берег бескрайнего озера, плещущиеся о гальку пенистые волны, темно-синие, местами серые, местами бирюзовые; ярко-оранжевый закат на фоне зеленого мыса. Может, это и не озеро было вовсе, а то самое мифическое море, о котором говорилось в старых-престарых песнях? Я жадно смотрела, мечтая оказаться когда-нибудь там, за стеклом, на таком же берегу. Ах, духи, столько воды! Невиданное богатство!
Картина мне до того понравилась, что я решила в этой комнатке и обустроиться. Лучше спать под этим великолепием, чем под стеллажами с инструментами на виду у двух непонятных парней. К тому же здесь не пахло плесенью.
Я поставила лампу на столик и подумала, с чего начать обживаться, но вместо хозяйственных мыслей мою голову наводнили мысли о намерениях Эдэра. Он меня спас. Надо вроде испытывать благодарность, но в моей душе было лишь недоверие. Шеска говорила, что глоссы странные, и в голове у них бардак, а сердца нет совсем. Поэтому в то, что он меня пожалел, я не верила ни секунды. Такие не жалеют. Не жди от псидопса, что он станет урчать, будто зайцекот. И все-таки почему он не отдал меня судьям? Из-за дара? Может быть. Когда я оживляла приборы, глаза у гиганта блестели от радости, как роса на васильках. А штуковин разных у них с Тимом осталось еще гора и полтележки. Если так, то я справлюсь, пусть и выворачивает меня от привкуса железа во рту. Тим вроде бы пока не донимает исследованиями, а начальнику стражи, между прочим, и работу свою надо выполнять. Хорошо, если он спас меня ради дара. Но я тут же закусила губу и похолодела, а мои пальцы, напротив, начали колоться и разгораться от потока мыслей, которые совсем не радовали.
«Послушай-ка, – говорила я себе, – ведь Шеска твердила, что у мужчин одно на уме, так? А когда она была не права? Может, начальник стражи решил заполучить наложницу, чтобы денег не платить? Привык, что все можно, а тут Совет воспротивился. Он и сделал так, чтобы свое получить, и нос Амосу утереть. Между этими двумя явно жаба двухвостая проскакала. Но рисковать ради этого жизнью?!»
Я сглотнула. Гигант меня пугал не столько ростом и размерами, сколько совершенно непредсказуемым поведением. И смотрел он на меня странно… А вдруг Эдэр к тому же решил подбросить игрушку другу-мутанту? Что тогда делать?
«Нет, – возразила я сама себе, – Тим не такой. Он лучше, не станет меня неволить. С другой стороны, он тоже мужчина, а значит, и ему надо?»
От всех этих домыслов я распереживалась, мои ладони стали горячими до невыносимости. Я положила их на небольшую гладкую коробку, чтобы охладить. Внутри черного пластика что-то щелкнуло, звякнуло, и тишину вспороли громкие звуки. Я подскочила, отдернув руки, но любопытство победило – видимо, привыкаю к неожиданностям. Я вернула ладони, а потом наклонилась и увидела серебристый диск, который вращался за панелью с голубой подсветкой. Приятный мужской голос запел из коробки: «Лав ми тендер, лав ми свит». Ух ты! Дух в коробке?!
Я заслушалась.
Тут же в дверном проеме показался Тим с лихорадочно вытаращенными глазами и блуждающей улыбкой.
– О-о-о, Лисса! – он бросил взгляд на диск и расцвел солнечно, как ромашка в полдень: – Какая ты умница, Лиссандра! Музыка-а-а… Не знал, что такая бывает! Я только сам чуть-чуть балуюсь, но это! Круто-круто!
Он посмотрел на коробку с таким обожанием, что я сразу поняла – с хитроумными устройствами моим густым волосам, большим глазам и девичьим прелестям конкурировать бесполезно. Я выдохнула с облегчением: одной проблемой меньше.
Тим, конечно, хороший, но мутант. А с тем, у кого щупальца за спиной, я бы не разделила ложе ни за что на свете! И все же рядом с Тимом мне снова стало спокойно. Как со старшим братом, которого у меня никогда не было, как с другом, которому можно довериться. Я расслабилась и почувствовала, что пальцы горят уже не так, энергии в руках стало меньше. Мелодия прервалась на секунду. Не желая, чтобы ее плавные звуки сменились тишиной, я тут же попробовала сконцентрировать в ладонях то жгучее чувство, и… получилось! Диск завертелся, развлекая нас и завораживая. Видимо, я захотела уж очень сильно. Это натолкнуло на мысль, что можно научиться контролировать мою способность. А ведь это было бы здорово!
Песни сменялись, одна мелодичней другой. Тим восторгался, чуть раскачивался в такт, рассматривал коробку с кнопочками. А я удивлялась – как при такой жизни он не растерял способность радоваться? Вот это действительно дар! Глядя на него, хотелось тоже уметь радоваться. Скоро и мои губы растянулись в улыбку. И я даже начала подпевать непонятное, но так легко ложащееся на душу «Йестыдэй».
Тим подмигнул и присоединился. Какой у него был красивый голос! До мурашек. Его «ла-ла-ла» лились, будто горчичное масло, обволакивали нежно. Куда плавнее, чем у певца, голос которого прошлые люди поймали и засунули в этот маленький ящик. Я даже зажмурилась от удовольствия, забыв, что еще недавно боялась и нервничала. И все было бы чудесно, если бы меня опять не замутило. Утренняя каша хоть и вышла у Тима препогано, расставаться с ней не стоило. Поэтому я с сожалением отвела ладони от коробки. Музыка оборвалась.
– Устала? – заботливо спросил Тим.
– Тошнит.
– Пойдем, чаю попьем. Может, отпустит?
– Я хотела прибраться…
– Отдохни. Нам торопиться некуда, – сказал Тим.
А потом мы пили отвар с травами, Тим продолжал напевать и пребывал в хорошем настроении. От его улыбок, смешных шуток и певучего голоса в комнате со стеллажами стало теплее, словно она наполнилась солнечными зайчиками и крошечными, искристыми веселинками, сорвавшимися с уголков его губ. И, положив руку на сердце, не хотелось, чтобы грубиян Эдэр испортил все наше благо.
Глава 10
Лишь в участке среди ребят из стражи Эдэру удалось избавиться от муторного смешения чувств: удовлетворения, что все получилось, предчувствия опасности и дискомфорта, который гигант испытывал из-за собственной лжи. Нет, он, конечно, не был олицетворением честности, но еще со времен детского деревянного меча Эдэр научился закон уважать. А теперь его нарушил. Нагло. Перед всеми.
И если в случае с Тимом все было ясно, то стоила ли чумашка подобных жертв, гигант не знал. Но обратного пути не было. Эдэр сплюнул от злости. Надо же! Расчувствовался…
Ворвавшись в участок, начальник отчитал тех двоих за оплывшие после питейных излишеств физиономии.
– Еще замечу, что пьете в неделю дежурств, – грохотал он, – высеку собственноручно у всех на виду, а потом пошлю на дальнюю границу ящериц считать.
Проняло не только провинившихся. Однако скоро повседневные дела закружили его и отвлекли от хаоса в мыслях. Эдэр проверил арестантов – пару бродяг, которых принуждали осесть и начать работать; отправил в дозор на озеро отряд, принял отчет вернувшихся с застав дежурных. Все бы ничего, если б не донесение осведомителя, что на территории химичей опять зашевелились недовольные. Вроде бунтом пока не пахло, но задуматься следовало. Прижать, пока не опомнились? Или, наоборот, выловить по одному горлопанов и вернуться к спокойной жизни? Эдэр выбрал бы первое. Жаль, что такие решения принимал только командо при участии Совета. Эдэр уже собрался отправиться к отцу на доклад, когда в коридоре участка послышалось хнычущее: «Ой, дяденька, дяденька, не буду больше, отпустите! Отпусти-ите!» И рычание старшего смены в ответ. Эдэр выглянул из кабинета.
Мордоворот Михал тащил худющего пацана лет десяти-одиннадцати. Он еле успевал перебирать ногами-жердочками за метровым шагом Михала и с потешным выражением лица пытался тянуть голову вверх за ручищей старшего смены, чтобы тот не оторвал ухо.
– Воришка? – поинтересовался Эдэр.
– Никак нет, – остановился Михал, и мальчишка затормозил, врезавшись макушкой в широкую грудь старшего смены. – Вам веду показать, начальник. Паршивец больно язык распустил. Пакости всякие болтает.
Эдэр скрестил руки и облокотился о дверной косяк:
– И о чем же?
– Про вас стишки читал, говнюшонок.
– Про меня, говоришь? – усмехнулся начальник стражи. – Ну-ка, ну-ка, послушаем.
Мордоворот отпустил ухо мальчишки и ткнул его в спину:
– Читай. Читай, ну же!
Пацан виновато посмотрел на Эдэра, помялся. Его рожица под рыжими вихрами с заостренным подбородком и пронырливым носом, с веснушками и живыми глазами цвета спелого каштана была похожа на мордочку лисенка. Пацан вздохнул, набрался смелости и с видом «будь что будет» начал декламировать быстро и четко, помогая себе жестами, как делали в старину рэпперы:
Краснея, мальчишка сделал паузу и перестал махать кистью, потому что Эдэр расхохотался на весь участок, а потом велел сквозь смех:
– Валяй дальше.
И тот продолжил, покачиваясь в ритм строчек:
– О как! – хмыкнул тот.
Мальчишка замолчал, опустил руки, а потом добавил:
– Всё.
– А тебе, значит, языка не жалко? – хмыкнул начальник стражи, испытующе глядя на юного наглеца.
– Простите, я больше не буду, – опустил глаза пацан, а затем поднял их с таким видом, какой в народе издревле называли «сделать котика».
– Сам придумал? Или взрослые надоумили? – придал голосу суровости Эдэр, хотя ему происходящее казалось забавным. Мальчишка даже не подозревал, как помог расслабиться грозе мегаполиса своим нахальным рэпом.
– Сам…
– У тебя неплохо выходит, – осклабившись, сказал гигант. – На порку заработал.
– Я не назло… – Уличный стихоплет потупился снова.
– Я у него еще запрещенную бумажку нашел, – сообщил Михал и протянул сложенный вчетверо пожелтевший лист когда-то глянцевого журнала.
– Читаешь? – нахмурился начальник стражи.
– Не-ет, – совсем оробел пацан. – Там просто девушка красивая. Вы посмотрите. Я на картинку все свои камешки везучие выменял. А букв я не знаю даже…
Эдэр развернул листок, затертый на местах складок, и опешил – оттуда смотрела на него чумашка, точнее, чрезвычайно похожая на нее девушка в соблазнительной позе под надписью Playboy. Совершенно голая, если не считать нечто маленькое и кружевное на округлых бедрах и чуть прикрывающие груди нити бус. Волосы у холеной, чересчур приглаженной красотки были гораздо короче и далеко не такие роскошные, как у Лиссандры, ногти почему-то синие, а взгляд – зовущий. А так, точно чумашка. Слева возле изображения было крупными буквами написано: «Колумбийская супермодель поселилась в Барвихе».
Эдэр закашлялся, и ворох будоражащих мыслей, задвинутых подальше рутинными делами, запестрил в голове. Духи издеваются над ним, что ли?
– Это требуется изъять. Изъять и уничтожить, – как-то слишком громко заявил он и кивнул Михалу. – Я разберусь с пацаном. А ты свободен.
Тот поклонился.
– Ну вы сами решите, под суд его или просто высечь. А, может, отца на работы отправить?
– Решу. Свободен, – резко повторил начальник стражи и втолкнул пацана в свой кабинет.
Эдэр поторопился сложить фотографию, чтобы перед мелким арестантом не пялиться на нее, роняя слюни, как псидопс при виде подвешенной на крюке мясника коровьей туши. Гигант уселся на стул и закинул ногу за ногу, выставив напоказ пыльную подошву ботинка, аккуратно подбитую по ранту гвоздями.
– Итак, я тебе не нравлюсь.
– Да нет. Не то чтобы… – мальчишка не находил себе места и топтался неловко, хотя глаз не отводил. – Вас просто все боятся, а я…
– А ты – нет?
Мальчишка помолчал немного и выдохнул:
– Нет.
«И этот дерзкий, как степница! Везет мне на таких в последнее время», – подумал Эдэр и усмехнулся:
– Молодец. Как зовут?
– Тоха.
– Антон?
– Нет, Тоха.
– Отец твой кто?
– Метельщик с рынка. Длинный Влад.
Эдэр перехватил взгляд пацана, прикованный к куску лепешки на тарелке. «Голодный, паршивец». Мальчишка Эдэру нравился, пороть его не хотелось, и он спросил:
– И где он, твой отец? Почему не воспитывает сына с уважением к закону? Придется его привлечь.
– Не выйдет. Помер он от лихорадки. Два месяца назад.
Гигант удивился:
– С кем же ты живешь? С братьями, дядьями, дедом?
Мальчишка вытер нос рукавом:
– Неа, один. За отца мету базар.
– И стишки сочиняешь?
– Угу. Рэп.
– И родственников никого нет?
– Мать только. В Общем доме. Но она занята все время…
Эдэр опешил. Обычно бедняки-отцы забирали детей из общего дома, едва их отрывали от груди, и они больше никогда и не вспоминали о тех, кто их рожал. А этот…
– С матерью общаешься? – взлетели от изумления брови гиганта.
– Угу. Она хорошая. Любит меня.
– Любит? – Эдэр чуть не поперхнулся. В его понимании любовь вообще не относилась к наложницам, тем более общего дома.
– Угу, – пацан вытер нос рукавом. – Она меня ругала за рэп, боялась, что побьют стражи. Она всегда права. Как говорит, так и получается.
Поделиться книгой: