Мир завтра. Как технологии изменят жизнь каждого из нас

5

Морс, ван Ломмель и Бриттон не единственные исследователи, изучавшие трансформирующую силу мистического опыта. Совсем наоборот. Последние 15 лет технологии сканирования мозга продолжали стремительно совершенствоваться, что побудило многих ученых приступить к изучению нейробиологии мистических переживаний, будь то внетелесный, околосмертный опыт или что-то еще. Пожалуй, наибольшую известность на этом поприще приобрели двое представителей Пенсильванского университета: нейробиолог Эндрю Ньюберг (ныне возглавляющий научно-исследовательский отдел Центра интегративной медицины имени Мирны Брайнд при Университете Томаса Джефферсона) и нейропсихиатр Юджин д’Аквили (ныне покойный).

В конце 1990-х годов Ньюберг и д’Аквили предприняли попытку расшифровать состояние космического единства – одно из самых известных мистических переживаний, ощущение единения со всем сущим. Эта концепция находит отражение практически во всех мировых духовных традициях. Например, в тибетском буддизме медитирующие монахи достигают состояния абсолютного единого бытия, то есть ощущают себя одним целым со Вселенной. Католические монахини тоже растворяются в экстатической молитве, соединяясь с Богом. Этот опыт единения на самом деле настолько распространен, что Олдос Хаксли назвал его «вечной философией» – одним из краеугольных камней всех духовных традиций.

Чтобы основательно исследовать этот краеугольный камень, Ньюберг и д’Аквили сканировали мозговую активность медитирующих тибетских монахов и молящихся францисканских монахинь при помощи томографа, делая снимки их мозга в тот самый момент, когда они сообщали о достижении единства. Это был первый пример использования новейших технологий сканирования мозга в надежде запечатлеть духовные материи. Но далеко не последний.

Исследователи обнаружили заметное снижение активности в правой теменной доле коры головного мозга, которая являет собой критически важную часть навигационной системы мозга, помогая нам ориентироваться и лавировать в пространстве, правильно оценивая углы и расстояния. Но чтобы строить правильные оценки, правая теменная доля должна уметь четко очерчивать границы нашего «я» – это позволит нам ясно понимать, где заканчивается наше тело и начинается внешний мир. (Стоит отметить, что эта граница достаточно подвижная, чем и объясняется то, что слепые «чувствуют» тротуар кончиком трости, а теннисисты «чувствуют» ракетку как продолжение своей руки.)

Томография показала, что вследствие сильной концентрации правая теменная доля временно утрачивает способность обрабатывать информацию. И это оказывает мощное воздействие. Ньюберг поясняет: «Когда вы не можете больше провести черту и сказать, что вот здесь “я” заканчивается и начинается внешний мир, мозг делает вывод – ему ничего другого не остается, – что в это самое мгновение вы становитесь единым целым со всем, что существует».

Это открытие знаменует целое море перемен. Раньше достаточно было сообщить врачу, что вы ощущаете единство со всем окружающим миром, чтобы угодить в психушку. Ньюберг же продемонстрировал, что это ощущение реально существует и может быть обнаружено и измерено. Но это было только одно из открытий.

Сканирование мозга монахов также показало, что, когда активность теменной доли спадает, активизируются те участки правой височной доли, которые, как показал Уайлдер Пенфилд, вызывают глубокие религиозные чувства, внетелесные переживания и яркие галлюцинации. Обнаружилось также, что аналогичный эффект достигается некоторыми религиозными ритуалами, например сопровождающимися ритмичным барабанным боем и повторяющимися песнопениями.

Все эти открытия перекликаются с исследованиями Морса, Бриттон и ван Ломмеля, помогая объяснить некоторые из наиболее загадочных внетелесных переживаний, например когда пилотам кажется, что они парят за пределами самолета. Внимание этих пилотов настолько же сконцентрировано на приборах, насколько внимание медитирующих монахов сконцентрировано на мантрах. Звук двигателей при этом служит таким же ритмичным фоном, каким барабанный бой является для шаманов. По мнению Ньюберга, когда складываются подходящие условия, этих двух факторов оказывается достаточно, чтобы вызвать такой уровень активности височной доли мозга, который необходим для «запуска» внетелесных переживаний.

Еще один исследователь, изучающий этот вопрос, – Майкл Персинджер, нейробиолог из Лаврентийского университета (Канада). С помощью специального шлема, создающего слабое направленное магнитное поле, оказывалось воздействие на мозг более чем 900 добровольцев, преимущественно студентов. Когда под влиянием магнитного поля височные доли активизировались, участники эксперимента переживали те же мистические феномены, которые свойственны эпилептикам, медитирующим монахиням и, как свидетельствует мой личный опыт, парашютистам.

Итогом всей этой работы стала растущая убежденность ученых в том, что наш мозг запрограммирован на мистические переживания. Это ни в коем случае не служит, как поспешили заявить некоторые исследователи, доказательством существования или несуществования Бога, а лишь доказывает, что переживания, о которых идет речь, так же реальны, как и любые другие, и что духовные феномены имеют под собой биологическую основу.

Разумеется, по мере совершенствования технологий сканирования и измерения эта биологическая основа будет приобретать все более ясные черты. Это само по себе может иметь глубокие последствия. Внетелесный опыт, околосмертный опыт, космическое единство – все это фундаментальные мистические переживания, лежащие в основе крупнейших мировых религиозных традиций; те самые феномены, на которых базируется вся наша духовность. Однако то, куда все эти исследования могут нас завести, несколько пугает.

Шлем Персинджера доказывает, что эти мистические переживания поддаются не только декодированию, но и воспроизведению. Разумеется, на сегодняшний день воспроизвести такие феномены удается только в лабораторных условиях, но то, что поначалу выглядит чисто научным опытом, далеким от реальной жизни, рано или поздно обязательно находит коммерческое применение. Это означает, что в будущем, и, скорее всего, не столь уж отдаленном, появятся общедоступные устройства – мозговые стимуляторы или средства погружения в виртуальную реальность либо некие комбинации того и другого, обеспечивающие потребителям прямой доступ в мир сверхъестественных явлений. Для этого вам не потребуется уходить в монастырь, участвовать в качестве добровольцев в научных экспериментах и даже прыгать с парашютом. Скоро такие переживания станут доступны в форме видеоигр.

Аминь.

Следующая стадия эволюции

Об эволюции вы наверняка наслышаны. И наверняка осведомлены о том, что это процесс очень медленный. При этом неважно, говорим ли мы о дарвиновском градуализме или о теории прерывистого равновесия Стивена Джея Гулда (ее мы подробнее обсудим ниже), поскольку один тезис данных теорий общий: эволюция занимает очень много времени.

Так было всегда, но это не значит, что так будет всегда. Перемены, о которых пойдет речь в этой главе, занимают отнюдь не миллионы, а всего лишь десятки лет. Кроме того, это перемены куда более радикальные, чем все, что было ранее. И ни один из этих трендов не выказывает признаков замедления. Совсем наоборот. А это означает, по мнению многих, что эра гомо сапиенс подходит к концу. Мы значительно ускорили эволюционный процесс, результат чего скоро скажется на нас как на виде. Скоро мы станем чем-то совсем другим.

1

В 1958 году экономисты из Гарвардского университета Альфред Конрад и Джон Майер опубликовали книгу, доказывавшую экономическую эффективность рабовладения, прочитав которую экономист из Чикагского университета Роберт Фогель не мог молчать. Фогель был белый, но у него была чернокожая жена. Очень чернокожая. «Когда я преподавал в Гарварде, – вспоминает Фогель, – она повесила на двери нашего дома табличку, где было сказано: “Не огорчайтесь, если вы не такие чернокожие, как я. Не всем так везет при рождении”».

Неудивительно, что Фогель решил доказать неправоту Конрада и Майера.

На решение этой задачи он потратил 10 лет. В своих ранних работах Фогель заложил основы новой научной дисциплины – клиометрики, которую называют также экономической историей и которая характеризуется применением тщательного статистического анализа в исторических исследованиях (в 1993 году за развитие этого научного направления он был удостоен Нобелевской премии). Затем, работая в содружестве с экономистом из Рочестерского университета Стэнли Энгерманом, Фогель начал применять эти клиометрические методы к изучению рабовладения. Поскольку оценка эффективности требует знаний, каковы затраты и какова отдача, первостепенное значение приобретали такие вопросы, как «Сколько пищи потреблял среднестатистический человек в XIX веке?», «Сколько работы он мог выполнить при таком питании?» и «Какова была продолжительность жизни этого человека?». Поиски ответов на перечисленные вопросы заставили исследователей углубиться в проблемы взаимосвязи между экономикой, физиологией и долголетием – и вот тогда-то на сцену вышла теория эволюции.

Чтобы исследовать эти взаимосвязи, Фогелю потребовались соответствующие данные и критерии. За информацией он обратился к архивам Национальных институтов здравоохранения, где сохранились записи, касающиеся ветеранов Гражданской войны: рост и вес на момент призыва на службу, ежедневные списки больных и раненых, информация о периодических послевоенных медосмотрах, данные переписей и зачастую свидетельства о смерти – в общем, настоящая сокровищница физиологической информации. В качестве основных параметров он выбрал рост и вес тела, поскольку все большее число ученых соглашаются с тем, что именно эти факторы являются наилучшими предсказателями уровней смертности и заболеваемости. «Рост людей, – говорит экономист Дора Коста из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, выступавшая соавтором Фогеля во многих его статьях, – оказывается фантастически надежным индикатором здоровья. Это чистый итог влияния на организм таких факторов, как питание, инфекционные болезни, гигиена и физические нагрузки». (Неслучайно ООН ныне использует средний рост как основной критерий, позволяющий судить о качестве питания населения в развивающихся странах.)

Вся эта информация позволяла в общих чертах оценить условия жизни населения США в XIX веке. На ее основе Фогель сумел вывести общие тенденции и сделать некоторые неожиданные выводы. Первый из этих выводов, подробно описанный в ставшей знаменитой книге «Время на кресте: Экономический анализ американского рабовладения» (Time on the Cross: An Economic Analysis of American Negro Slavery), состоял в том, что Конрад и Майер действительно были правы: рабство, сколь бы отвратительным оно ни было с моральной точки зрения, с экономической точки зрения было отнюдь не таким неэффективным, каковым его привыкли считать многие историки.

«Как выясняется, – говорит Фогель, – большинство рабов, особенно на небольших плантациях, питались лучше и жили в лучших условиях, чем свободные жители северных штатов. Это означает, что они жили дольше, меньше болели и производили больше продукции. Такой вывод может показаться одиозным, но об этом говорят факты».

Потом открылись еще более странные вещи.

Где-то в 1988 году Фогель стал замечать еще одну тенденцию в получаемых данных: за последние триста лет, особенно за последнее столетие, американцы стали выше ростом, богаче и полнее. Кроме того, они стали дольше жить. Например, в 1850 году рост среднего американца составлял 170 сантиметров, а вес – 66 килограммов. К 1980 году эти цифры выросли до 178 сантиметров и 79 килограммов соответственно. Как выяснилось, это относится не только к американцам. Фогель привлек к сотрудничеству международную команду экономистов, и обнаруженные им тенденции оказались глобальными. «За последние триста лет, – замечает он, – люди увеличились в размерах на 50 процентов, их средняя продолжительность жизни возросла вдвое, все их жизненно важные органы и системы значительно окрепли, а их работоспособность существенно повысилась».

С точки зрения эволюции, триста лет – это мгновение ока. Один чих. Для столь радикальных перемен требуется, казалось бы, гораздо больше времени. Кроме того, с точки зрения дарвиновской теории эволюции, эти перемены в принципе невозможны, а значит, и не должны были произойти.

2

Чтобы разобраться в том, что же возможно с точки зрения дарвиновской теории эволюции, нужно поглубже в нее вникнуть. Для начала эволюцию можно сравнить с поисковой системой, но не очень хорошей. Это явно не Google. Если же говорить о Google, то этот Google – пьяный, слепой, хромой и перенесший лоботомию. Вот почему лауреат Нобелевской премии Франсуа Жакоб сказал, что эволюция ведет себя не как инженер, а как ремесленник-самоучка. Образованный инженер заранее знает, чего он добивается, у него есть план, цель и конечный результат в голове. Самоучка же мастерит что получится из подручных материалов, не имея предварительного плана и надеясь, что, может быть, возникнет что-нибудь путное.

Идею о том, что эволюционная поисковая система действует слепо, а потому очень медленно и постепенно, высказал Дарвин. До него предполагалось, что развитие происходит огромными скачками – ведь только так можно было объяснить внезапное появление новых видов животных и растений. Дарвин смотрел на вещи по-другому. Он много думал об ограниченности ресурсов и понял, что, поскольку ресурсов зачастую не хватает, организмы вынуждены постоянно конкурировать между собой. В этой нескончаемой борьбе побеждают те особи, которым посчастливилось иметь какие-то врожденные преимущества, а затем передавать эти преимущества в наследие своим потомкам. Такие постепенные изменения – одна небольшая модификация за раз – могли приводить к возникновению новых видов, но это определенно не могло происходить быстро.

Более того, была лишь единственная возможность ускорить этот процесс – катастрофы глобального масштаба, такие как падение метеоритов или оледенения. Подобные явления ломали сложившийся порядок вещей и открывали новые экологические ниши, новые горизонты для эволюционного поиска. Эта гипотеза эволюции, происходящей рывками, была выдвинута в 1972 году эволюционистами Стивеном Джеем Гулдом и Нильсом Элдриджем. Их «теория прерывистого равновесия», как она была названа, позволяет объяснить внезапное возникновение видов, обнаруживаемых порой при изучении окаменелостей. Но на самом деле никакой уж такой внезапности здесь нет: согласно Гулду, продолжительность «рывков» составляла от 50 до 100 тысяч лет.

В общем, как ни крути, факт остается фактом: естественный отбор – процесс чрезвычайно медленный, нерешительный, непоследовательный. Небольшие полезные мутации не становятся в одночасье радикальными шагами вперед. Да, какой-то индивид мог родиться более высоким, более умным или жить значительно дольше своих сородичей, но, сколь бы полезными ни были эти изменения, требовалось очень много времени, прежде чем они могли распространиться на всю популяцию. Таковы правила эволюции – или, по крайней мере, они считались таковыми, пока не пришел Роберт Фогель.

3

Следующие два десятка лет Фогель посвятил тому, чтобы понять, каким образом люди вдруг нарушили эти правила. В итоге он пришел к убеждению, что устойчивый научно-технический и социальный прогресс (успехи пищевой промышленности, совершенствование систем распределения, достижения в области санитарии, здравоохранения и медицины) способствовал значительному ускорению эволюционных процессов. «За последние сто лет, – говорит Фогель, – люди достигли беспрецедентного контроля над окружающей средой, что резко отличает их не только от других видов животных, но и от всех предыдущих поколений гомо сапиенс».

Основная мысль Фогеля, идея техно-физиологической эволюции, о которой он подробно рассказывает в книге «Меняющееся тело» (The Changing Body), написанной в 2011 году в соавторстве с Родриком Флаудом, Бернардом Харрисом и Сок Чхул Хоном, довольно проста: «Здоровье и питание одного поколения через отношения матери и ребенка сказываются на здоровье и долголетии следующего поколения. Крепнущее здоровье и растущее долголетие позволяют следующему поколению работать дольше и интенсивнее, создавая ресурсы, которые, в свою очередь, дают возможность преуспеть следующим поколениям».

Эти идеи не то чтобы новы. Корреляция между средним ростом, долголетием и достатком людей известна экономистам уже почти сто лет. Однако механизм этой корреляции и ее причины адекватного объяснения не получили. Идея о том, что человечество способно управлять траекторией эволюции, витает в воздухе уже с 1970-х годов – с подачи Джонаса Солка, разработавшего вакцину против полиомиелита. Он утверждал, что человечество вступило в новую эру, которую он окрестил «метабиологической эволюцией» и которая характеризуется потенциальной способностью человека управлять эволюцией (своей собственной и других видов). Кроме того, как утверждают специалисты по эпигенетике, за наследственные изменения в организме отвечают, помимо мутаций ДНК, мириады других факторов.

Фогель, однако, идет дальше, да еще ускоряясь. «Целое гораздо больше суммы частей, – поясняет он. – Мы говорим о невероятной синергии между технологиями и биологией, об очень простых усовершенствованиях: пастеризации, общем снижении количества загрязняющих веществ, очищении воды, – которые благотворным образом сказываются на здоровье следующих поколений, причем эффект сказывается быстрее, чем когда-либо прежде. Судите сами: человечество существует уже 200 тысяч лет. У первых поколений людей средняя продолжительность жизни составляла всего 20 лет. К началу XX века она достигла сорока четырех лет. Сегодня она равна уже восьмидесяти годам. За столетие эти маленькие достижения увеличили продолжительность нашей жизни вдвое».

Экономист из Мюнхенского университета Джон Комлос дает дополнительные разъяснения: «Эволюция сделала нас довольно пластичными: размер нашего тела увеличивается в благодатные времена и уменьшается, когда становится туго. По сравнению с жестким программированием и неспособностью адаптироваться к меняющимся условиям эта гибкость являет собой важное эволюционное преимущество. Увеличение массы тела, которое наблюдал Фогель, началось в 1920-е годы (когда люди стали больше сидеть, а не стоять на своих рабочих местах, ездить в автомобилях, слушать радио), резко ускорилось в 1950-е годы (с появлением телевидения и фастфуда), а сегодня превратилось в настоящую эпидемию ожирения. И на все про все потребовалось 80 лет. Мы даже не подозревали, что такие серьезные перемены могут произойти столь быстро; не знали, что внешние факторы способны оказывать столь мощное влияние. Техно-физиологическая эволюция свидетельствует о том, что экономические условия жизни воздействуют на нас на клеточном уровне, пробирая до самых костей».

4

Идеи Фогеля очень быстро вышли за рамки экономической науки. На исследуемый им феномен обратили внимание очень многие ученые – от культурных антропологов до популяционных генетиков. В обзорной статье, опубликованной в феврале 2010 года в журнале Nature Review Genetics, международный коллектив биологов выдвигает тезис, что взаимосвязь между генами и культурой (где понятие культуры включает в себя экономику и технику) оказала глубокое воздействие на эволюцию, особенно с точки зрения темпов ее развертывания. «Генно-культурная коэволюция протекает значительно быстрее, интенсивнее и охватывает более широкий диапазон явлений, нежели эволюция в традиционном понимании, – пишет руководитель этой группы Кевин Леланд, биолог из Сент-Эндрюсского университета (Шотландия), – что побуждает некоторых утверждать, будто генно-культурная коэволюция [иногда называемая теорией двойной наследственности] в будущем может стать доминирующей».

То, что Леланд называет генно-культурной эволюцией, а Фогель – техно-физиологической эволюцией, в самом буквальном смысле является разновидностью теории прерывистого равновесия. Единственное отличие состоит в том, что новые ниши здесь создаются за счет развития культуры, а не в результате природных катастроф. Другое отличие, куда более важное, – в частоте. Природные катастрофы глобального масштаба происходят сравнительно редко, а вот научно-технический прогресс лишь прибавляет в скорости.

Это отнюдь не мелочь. В последние годы ученые наблюдают, что темпы ускорения, присущие развитию вычислительной техники (вспомним, к примеру, закон Мура), проявляются в развитии всех информационных технологий. Те самые отрасли, которые обладают огромным потенциалом как локомотивы техно-физиологической эволюции (искусственный интеллект, нанотехнологии, биология, робототехника, сети, сенсоры и т. д.), ныне переживают экспоненциальный рост. Для примера возьмем проблему секвенирования генома, о котором уже давно говорят как о «необходимом инструменте», позволяющем сделать медицинское обслуживание более персонализированным и превентивным, нежели стандартизированным и реактивным. В 1990 году, когда мы впервые услышали о проекте «Геном человека», расходы на него оценивались в 3 миллиарда долларов – слишком много, чтобы можно было рассчитывать на развитие персонализированной медицины. Но к 2001 году они сократились до 300 миллионов. К 2010 году расходы оценивались уже ниже 5 тысяч долларов, а в 2012 году планка опустилась ниже тысячи долларов. При сохранении этих темпов снижения стоимости через 10 лет вы сможете заказать свой полный геном менее чем за 10 долларов. Например, даже стандартизированной и реактивной медицине удалось увеличить срок жизни человека вдвое всего за столетие. Поэтому можно только гадать, на что окажется способна в этом плане медицина персонализированная и превентивная.

Исследования Фогеля проливают свет на то, как усиление контроля над окружающей средой влияет на нашу биологию. Но стремительное развитие высоких технологий, наблюдаемое нами, позволяет отказаться от посредников и взять в свои руки непосредственный контроль и над нашей внутренней средой. «Экспоненциально растущие технологии меняют сам ход эволюции, – говорит молекулярный генетик Эндрю Хэссел, – поскольку, если проследить за тенденциями, можно увидеть, что уже в этом столетии мы станем полными хозяевами своего генома. Только взгляните на научно-технический прогресс, достигнутый в области деторождения: тестирование плода, генетический скрининг, мониторинг беременности, генетическое консультирование. Когда я был ребенком, синдром Дауна был серьезнейшей проблемой. Сегодня в 90 процентах случаев от плода с синдромом Дауна избавляются при помощи аборта. Если эти тенденции продолжатся, то мы сможем формировать еще не родившегося ребенка по своему желанию: выбирать цвет кожи, цвет глаз, личностные черты. И недалеки времена, когда раздосадованные родители будут бранить своих детей: «Я купил тебе самые лучшие мозги! Почему же ты ими не пользуешься?»

5

Разумеется, это невероятное ускорение процесса естественного отбора поднимает перед нами новые вопросы, и один из них связан с потенциальной возможностью того, что на базе гомо сапиенс возникнет какой-то совершенно новый вид. Нейробиолог Ричард Грэнджер из Дартмутского колледжа считает такую возможность вполне реальной.

«Посмотрите на собак, – говорит он. – Когда-то они были похожи на волков. Сейчас между ними нет ничего общего. За несколько тысяч лет искусственного генетического отбора человек вывел породы, которые оказываются совершенно несовместимы физически. Например, немецкий дог и чихуахуа щенков завести не смогут – без посторонней помощи. Сколько еще нужно времени, чтобы они стали несовместимы на уровне генома? И здесь нет ничего удивительного. Играя с генами, можно добиться очень быстрой и радикальной дивергенции – и людей это касается в такой же степени, что и собак».

Взгляните на это под таким углом: когда какая-то часть популяции вследствие неких катаклизмов оказывается полностью оторванной от своих предков и спешит заполнить новые – пока еще свободные – ниши, это приводит к стремительным эволюционным изменениям. Такой феномен называют аллопатрическим видообразованием. Но стремительные перемены, происходящие сегодня, являют собой примеры того, что можно было бы назвать технопатрическим видообразованием, имеющим место, когда популяция оказывается технологически оторванной от своих предков. В любом случае результат один и тот же – стремительная дивергенция и резкое ускорение эволюционного процесса.

На данный момент человек разумный является единственным представителем гоминидов на Земле, но это не всегда было так и едва ли такое положение сохранится в будущем, если принять во внимание сохраняющиеся тенденции техно-физиологической эволюции. Хуан Энрикес, основатель проекта «Науки о жизни» в Гарвардской школе бизнеса считает, что раскол уже начался: «Всего одно-два поколения отделяют нас от появления совершенно нового вида гоминидов – гомо эволютис, который способен непосредственным и целенаправленным образом управлять своей собственной эволюцией и эволюцией других видов».

Стандартная научно-фантастическая версия того, что происходит, когда мы берем под контроль свою собственную эволюцию, обычно развивается по рельсам евгеники – в направлении создания некой особой расы господ. Но на самом деле ситуация не такая простая и прямолинейная. Даже если цель генетических преобразований выглядит совершенно четкой и недвусмысленной (скажем, сделать людей умнее), то проблема заключается не только в том, что работать придется с миллионами генов – что неизбежно поднимает вопрос о неизбежных погрешностях и ошибках, – но и в том, что зачастую воздействовать приходится на тесно связанные между собой факторы и такое воздействие может быть внутренне противоречивым. Например, интеллект может быть связан с памятью отношениями, которые мы пока не в силах расшифровать, поэтому есть опасность того, что, пытаясь улучшить одно, мы негативно повлияем на другое.

Кроме того, в отсутствие какой-то формы вертикального контроля нет никаких оснований думать, что желания людей будут достаточно однородны, чтобы из них можно было создать какую-то единообразную расу. «Конечно, – говорит Хэссел, – мы можем начать совершенствоваться, оптимизироваться, можем пытаться рождать именно таких детей, какие нам желанны, но маловероятно, что это приведет к какому-то единообразию. Мы все-таки останемся людьми. Поэтому детей мы будем создавать, ориентируясь на свое эго, свои прихоти и свою креативность, – а это лучшая гарантия того, что все они будут разными. Дети будут настолько разными, что во многих случаях не смогут скрещиваться между собой – без использования высоких технологий. Вот на каком этапе возникает возможность разделения людей, гомо эволютис, на новые виды, подвиды и породы; может произойти настоящий кембрийский взрыв».

Наука бывает не всегда точна в фактах, но направление она обычно определяет правильно. Ведь этому предшествуют тщательные исследования, яростные споры и выстраданный консенсус. Одна из лучших проверок на достоверность – это когда выводы, сделанные в рамках разных научных дисциплин, начинают перекликаться и пересекаться. Именно это сейчас и происходит. Фогель этот процесс запустил, но сегодня к тем же выводам приходят ученые, работающие в десятках других областей. Мы нажали на акселератор естественного отбора, запустили турбоэволюцию и теперь несемся на всех парах к концу эры гомо сапиенс – единственной известной нам эры.

Короче говоря, мы пока еще остаемся собой, но уже становимся ими.

Первый в мире имплантант искусственного зрения

Чтобы написать эту статью, я больше года находился на самом переднем крае науки, знакомясь с экспериментами по созданию систем искусственного зрения. У меня были в руках все факты, и я уже был готов сесть за работу. Но тут мой редактор получил по почте открытку от одного малоизвестного и имеющего неоднозначную репутацию исследователя и изобретателя: «Здравствуйте, меня зовут Уильям Добелл. Я создал мозговой имплантант искусственного зрения, который буду испытывать на человеке. Приглашаю понаблюдать».

Мы не знали, что и думать. Я был убежден, что подобные технологии невозможны. Я уже больше года вращался в этой сфере, и никто из тех, с кем я общался, даже близко не подошел к созданию действительно работоспособного аппарата, не говоря уже о готовности вживлять его в тело человека. Но мало ли что? А вдруг? Информация требовала добросовестной проверки, и я сел в самолет.

Потрясение – недостаточно сильное слово, чтобы описать мои впечатления от того, что я там обнаружил. День первый: я знакомлюсь с совершенно слепым человеком. День третий: этот человек видит достаточно хорошо, чтобы проехать за рулем автомобиля через оживленную стоянку.

По данным Всемирной организации здравоохранения, 285 миллионов жителей нашей планеты являются слепыми или слабовидящими, и большинству из них такого рода оборудование могло бы помочь. Но самое невероятное начинается дальше. Добелл создал имплантант, который восстанавливает нормальное зрение, но не за горами появление устройств, позволяющих значительно усовершенствовать функции зрения: увеличить его остроту до «орлиной», воспринимать цвета за пределами обычного спектра или видеть микроскопические предметы. Не пройдет и десятилетия, как сверхъестественные способности, о которых мы читали разве что в комиксах, станут явью. Нет, потрясение – явно не то слово.

1

Дело происходит в Нью-Йорке. Я сижу напротив слепого – будем называть его пациентом Альфа – за длинным столом в конференц-зале без окон. На одном конце стола стоят старый телевизор и видеомагнитофон. На другом – пара ноутбуков, соединенных проводами с самодельными устройствами по обработке сигналов, которые помещены в небольшие металлические ящики серого цвета. В углу стоит пластиковый фикус. Дальняя стена закрыта книжным шкафом, битком набитым книгами. Остальные стены белые и голые. Вот что увидит вокруг себя пациент Альфа, когда включится первый в мире бионический глаз.

Нашему испытуемому 39 лет, он высок и крепок, у него квадратная челюсть, большие уши и грубые черты лица. Он выглядит вполне крепким, бодрым и здоровым – если не обращать внимания на провода, которые тянутся от ноутбуков к устройствам по обработке сигналов, а оттуда ползут через стол, опутывая его лицо, прежде чем нырнуть в отверстия, просверленные в его черепе. Поскольку провода такие же черные, как и волосы, разглядеть, где именно они проникают в череп, не так-то просто. С расстояния они выглядят просто как длинные дреды.

– Не стесняйтесь, – предлагает Уильям Добелл, – посмотрите ближе.

С более близкого расстояния я вижу, что провода вставлены в голову пациента Альфа подобно тому, как провода наушников вставляются в стереопроигрыватель. Сами «гнезда» выглядят как круглые металлические шайбы, вживленные в кожу. Переход совершенно бесшовный: кожа вдруг перестает быть кожей и становится металлом.

– Это называется чрескожный пьедестал, – поясняет Добелл.

Мне остается только глазами хлопать. У этого человека в череп по обе стороны вделаны гнезда для подключения проводов, как в компьютере.

По ту сторону «гнезд» вживлены мозговые имплантанты. Каждый из них величиной с приличную монету и содержит набор платиновых электродов, заключенных в биосовместимый пластик.

Разработанная Добеллом система состоит из трех частей: миниатюрной видеокамеры, обработчика сигналов и мозговых имплантантов. Камера, закрепленная на солнцезащитных очках, снимает то, что находится перед вами. Обработчик преобразует изображение в цепочку сигналов, понятных мозгу, и посылает информацию в имплантанты. Оттуда она поступает в мозг, и, если все идет по плану, мозг «видит» картинку.

Но я опережаю события. Камеры еще нет. Пока ее заменяют ноутбуки. Двое техников с их помощью калибруют имплантанты.

Один из техников нажимает кнопку, и миллисекунду спустя пациент поворачивает голову справа налево, словно обозревает помещение.

– Что вы видите? – спрашивает Добелл.

– Средних размеров фосфен, – отвечает пациент, – примерно в пяти дюймах от лица.

– И как теперь?

– Слишком яркий.

– Ладно, – говорит Добелл. – Этим больше пользоваться не будем.

Так продолжается все утро, и в этом нет ничего нового. Вот уже почти 50 лет ученые знают о том, что при электрическом возбуждении зрительной коры слепые люди воспринимают маленькие светящиеся пятна, называемые фосфенами. Проводимые тесты нацелены на то, чтобы составить «карту» фосфенов пациента. Когда мозг получает удар электрическим током, светящие пятна возникают не в каком-то одном месте, а распространяются в пространстве; это то, что ученые, занимающиеся искусственным зрением, называют «эффектом звездного неба».

Добелл размещает эти пятна, как пиксели на экране.

– Мы создаем карту пациента, слой за слоем, – поясняет он. – Первым слоем были единичные фосфены. Следующий слой – множественные. Нам нужно знать, как его фосфены соотносятся друг с другом, чтобы видеоизображение можно было преобразовать в сигналы, понятные его мозгу. Одни фосфены выглядят как россыпь замерзших капель дождя. Другие имеют причудливые формы: плывущие бананы, толстые груши, зигзаги молнии. Разумеется, слово «выглядят» может вводить в заблуждение, поскольку фосфены возникают только в мозге пациента. Для зрячих они совершенно невидимы.

Добелл сидит в инвалидном кресле рядом с пациентом. У него нет левой ноги – ее ампутировали год назад, когда язвенная инфекция, начавшаяся с большого пальца, вышла из-под контроля. Поскольку, сидя в инвалидном кресле, карманами брюк пользоваться трудно, он отдает предпочтение футболкам – «хорошего качества» – с нагрудным карманом, куда он кладет ключи, пару шариковых ручек и бумажник. Карман так нагружен, что оттягивает футболку вниз. Его седая борода явно нуждается в уходе. Лоб высокий, морщинистый, стекла очков толстые и широкие.

– Мы готовы к множественным фосфенам? – спрашивает один из техников.

Добелл кивает головой.

В это утро все складывается так гладко, что, пока мы разговариваем, техники позволяют пациенту завладеть клавиатурой и начать самому стимулировать собственный мозг. Нельзя сказать, что это стандартная процедура, но техники, которым интересно, что будет дальше, не останавливают его, а доктор не обращает внимания.

Внезапно лицо пациента бледнеет. Пальцы бросают клавиатуру и скрючиваются. Словно привязанная к воздушному шару, рука медленно поднимается вверх, но тут же падает обратно. Спина резко выгибается дугой. Все тело корчится, как плохо управляемая марионетка: плечи согнулись, шея вытянулась, ноги дрожат. Губы синеют, глаза закатываются, обнажая белки. По его телу проходит еще одна судорога, и изо рта течет густая слюна. Поскольку доктор прикован к инвалидному креслу, а техники сидят как парализованные, я бросаюсь к пациенту и обхватываю его.

– Звоните 911! – орет один из очнувшихся техников.

– Нет! – выкрикивает доктор.

– Уложите его! – кричит другой техник. – Дайте ему воды!

– Нет! – повторяет Добелл.

Я пытаюсь удерживать пациента под руки, дрожа под его тяжестью. Его голова дергается и наносит мне ощутимый удар в подбородок. Теперь я вижу его так близко, что могу сосчитать провода, подведенные к его голове. Я вижу бледный шрам там, где хирург ножовкой вырезал кусок черепа и вытащил, как вытаскивают пробку из ванны. Наконец техники окончательно приходят в себя и начинают действовать. Они пытаются отключить пациента от зрительной аппаратуры, но что они могут сделать? Ведь вся проблема в его мозге. Сейчас он умрет у меня на руках – в этом я почти не сомневаюсь.

2

Уильям Добелл любит разные истории из жизни братьев Райт. Например, о том, как их первый самолет не имел рулевого управления и мог двигаться только вверх, вниз и прямо вперед. Хотя на борту современных самолетов вы не увидите их имен – только Boeing или Airbus, – каждый понимает, что эти авиастроительные компании являются лишь преемниками наследия, оставленного братьями Райт, так же как каждый понимает, что своим правом голосовать он обязан Томасу Джефферсону. Из всех историй о жизни братьев Райт Добелл больше всего любит эпизод, связанный с лейтенантом Томом Селфриджем.

У братьев Райт не хватало денег. Они построили самолет, но для дальнейших экспериментов им не хватало средств. Присутствовавший на одной из демонстраций самолета лейтенант американской армии Том Селфридж попросил взять его в полет. Орвилл Райт усадил его в пассажирское кресло. Они взлетели… и рухнули. Самолет разбился, Орвилл угодил в больницу, где провалялся несколько месяцев, а Селфридж погиб. Но это не помешало братьям заключить контракт на создание самолета для армии.

Для доктора Добелла эта история как талисман. Мораль этой истории: чем больше риск, тем выше награда, – вдохновляла его на протяжении тридцати с лишним лет работы над проблемой искусственного зрения, которую он начал в 1968 году, поставив перед собой цель вернуть зрение слепым. Эта история поддерживала его и в 1970-е годы, когда он лег под нож хирурга и отдал на растерзание свой собственный глаз, чтобы проверить перспективность ретинального имплантанта. В ней же он черпал моральную поддержку, когда досконально проштудировал все поле исследований зрительной коры головного мозга и понял, что единственный путь к успешному созданию зрительных нейропротезов лежит через вживление имплантантов в человеческий мозг. Она же была его опорой два года назад, когда он решил отправлять пациентов на операцию в Лиссабон, ибо шансы, что американское правительство в лице Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов США когда-нибудь даст разрешение на подобные эксперименты над людьми, были очень невелики. Впрочем, один эксперимент он все же успел провести. В 1978 году, незадолго до того, как Управлением по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов США была принята серия поправок о запрете тестирования зрительных нейропротезов на человеке, Добелл вживил опытный образец в мозг жизнерадостного толстопузого слепого ирландца из Бруклина по имени Джерри.

«Я хотел, – говорит Джерри, объясняя свое участие в эксперименте, – чтобы мои внуки, встретив слепого человека с мозговым имплантантом, имели возможность сказать ему: “Позвольте рассказать вам о нашем дедушке!”». Много лет прибор, внедренный в голову Джерри, лежал там бесполезным грузом. В то время Добелла больше всего волновали потенциальные проблемы инфекции и биосовместимости. Когда ни с тем, ни с другим проблем не возникло, исследования двинулись дальше. За несколько лет было выполнено картирование зрительного поля Джерри, но его имплантант так и не смог обеспечить должную «функциональную подвижность».

Под этим термином понимается способность переходить улицу, ездить в метро, ориентироваться внутри зданий без помощи трости и собаки-поводыря. На протяжении последних сорока лет именно достижение такой функциональной подвижности слепых было целью исследований в области искусственного зрения. Однако с Джерри этой цели добиться не удалось; он так и застрял на полпути между зрячестью и слепотой.

Когда Джерри подключают к видеокамере, он распознает только оттенки серого в ограниченном поле зрения. И зрение у него очень «медленное». Чтобы это понять, сравните зрение с кино. Нормальная частота кадров в кино – 24 в секунду, но Джерри все видел как будто в замедленной (раз в пять) съемке. Как объяснил мне Добелл, это примерно как рассматривать снимки в неспешно перелистываемом фотоальбоме через отверстия, пробитые дыроколом в открытке.

У пациента Альфа, в отличие от Джерри, оборудования уже полный комплект – «искусственная система зрения для слепых от Института Добелла». Поскольку система еще не запатентована, доктор уклончив в ответах на технические вопросы. Он не спешит отвечать, сколько электродов у пациента в голове, но, по моим прикидкам, их там около сотни. Есть и другие изменения. Если у Джерри один имплантант, у пациента Альфа их два – по обе стороны головы. Материалы использованы новейшие, а обработчик сигналов и блок питания портативные. Но главное отличие новой системы от Джерри начал хоть что-то различать, а пациент Альфа был прооперирован всего месяц назад.

3

Уильям Добелл родился в 1941 году в Питтсфилде, штат Массачусетс, в семье хирурга-ортопеда. Спросите Уильяма, как получилось, что он занимается этим делом, и тот ответит: «Я всю жизнь занимался изготовлением искусственных органов; я жил в окружении протезов столько, сколько себя помню. Я сын своего отца: в восемь лет я занимался серьезными исследованиями».

Звучит абсурдным хвастовством, но наведите справки, и вы узнаете, что свой первый патент – на усовершенствованный искусственный тазобедренный сустав – он получил в 13 лет. В четырнадцать лет Уильям поступил в колледж и уже к восемнадцати всерьез занялся проблемой искусственного зрения. Тогда же ему пришлось бросить университет, чтобы заняться самостоятельными исследованиями в области физиологии зрения и одновременно подрабатывать механиком в мастерской Porsche.

В 1960 году Уильям Добелл снова сел за парту и окончил магистратуру по специальности «биофизика» в Университете Джонса Хопкинса, а затем защитил докторскую диссертацию по физиологии в Университете Юты, после чего получил должность заведующего отделением искусственных органов в Медицинском центре Колумбийского университета. В 1984 году у него появилась собственная лаборатория.

Лаборатория Добелла расположена в Хоппоге, почти в самом центре Лонг-Айленда, где находится крупнейший индустриальный парк Америки. Офисы многочисленных высокотехнологических компаний (Aerostar, Gemini, Forest Labs, Nextech, Bystronic) располагаются в угрюмых приземистых зданиях-пакгаузах, украшенных разве что подстриженными газонами и кое-где маркизами. «У нас маркизы нет», – отмечает Добелл, гордящийся своим аскетизмом.

Зайдя внутрь, вы обнаружите там такие тонкие ковровые покрытия, что по ощущениям они не отличаются от цементного пола. Мебель в офисах – из шпона – выглядит совершенно безликой; возникает ощущение, будто она куплена на распродаже. За офисами располагается мастерская, которая и обеспечивает предприятие Добелла средствами к существованию.