Последний звонок

– Уже полночь… пора на метлу,– бормочет он.

– Успеется , – отвечает Светлана.

Женщины еще о чем-то говорят, но Горин уже не вникает в смысл их слов.

Приходит он в себя оттого, что машина останавливается и слышит чье-то сообщение, что они дома.

Горин открывает глаза, но не может понять, где находятся.

– Я думал мы ждем зеленого…, – бормочем он.

Ему никто не отвечает но по суете он понимает что ему надо выйти чтобы выпустить Свету – замок двери, с ее стороны, не работает.

Когда все выбрались Татьяна берет его за локоть .

– Вам надо немного отдохнуть. Выпить чашечку кофе. К тому же останавливаться на тосте за упокой не по-христиански. Последним должен быть тост за здравие…

– Нет, нет. Уже поздно, бормочет Горин – И меня ждут…

– Ну, конечно, если ждут…, – вмешивается Света.

Николай Павлович поворачивает голову на ее голос, напряженно всматривается в ее лицо.

– Вы, наверное, чего-то опасаетесь? – наезжает Татьяна. – Женщина что была с вами ушла с другим, но мы же не хуже.

– Наверное вам надо на вокзал, но вы хотите остаться. – задумчиво тянет Светлана, глядя куда-то вглубь квартала.

– Читать чужие мысли нехорошо,– ворчит Николай Павлович, старательно избегая встречи с ее глазами.

– Вы забываете, что я проницательная и вижу дальше, чем вы можете представить.

– И что там? – мычит Горин. – пытаясь забраться обратно в машину…

– Словами не объяснить. Я должна была вас туда проводить, но получается зря похитила.

– Как это?

– Это же я вас заставила уйти из ресторана. Но вы еще вернетесь.

Она еще продолжает что-то говорить, но Горин уже не в состоянии понять, чего от него хотят, пробирается на заднее сидение и закрывает дверь.

Автомобиль трогается и Горин вновь закрывает глаза.

– Зря обидел девочек, дорогой, – доходит до него некоторое время спустя.

Горин вздрагивает и не сразу понимает, что куда то едет и пытается напрячь память.

– Это все шампанское, – бормочет он нащупав ногой пустую бутылку на полу и безуспешно разглядывая в зеркале лицо водителя.

– В нашем возрасте удачу надо ценить. Она бывает редко. Это был шанс.

– Не понял, – сознается Горин. – Вы что, сексопатолог или тоже ясновидящий?

– Ясновидящий сексопатолог… Ваша Вера ушла с засранцем не потому, что он молодой, а потому что не мямлит о своих проблемах а прет как танк. Женщины любят уверенных.

– Какая может быть уверенность в моем возрасте, – бормочет Горин. – Где ее набраться?

– На стороне. Мужчина перестает быть мужиком от пассивности, а не от возраста. Справиться с ней можно только у таких вот целительниц. Приходишь как на прием к специалисту. Надо просто расслабиться и отдаться ей. У нее все для этого есть. Это как санаторий, в котором каждому мужику надо время от времени поправлять свое здоровье,

– Вы где-то читаете лекции? – бормочет Горин удивляясь аргументам лектора.

– Жизнь заставила сменить профессию. Теперь вот просвещаю пассажиров, оказываю практическую помощь.

– Какую? – не понимает Горин.

– Адрес я помню, – уклоняется от конкретности просветитель.

– Что, отвезти обратно?– угадывает Николай Павлович.

Мужик за рулем кивает.

– Поздно наверное, да и я чувствую себя … голова раскалывается. Нет ли у вас чего– нибудь от головной боли?

Тот не оборачиваясь закидывает руку за голову. В ладони две белые таблетки.

– Светлана сказала правильно – появиться на свет сложная лотерея и если уж ты ее выиграл нельзя удачу бросать коту под хвост. Удачи не каждый день,– продолжает наставник.

Николай Павлович шарит под ногами, находит бутылку и остатками вина запивает таблетки. Одновременно он пытается разглядеть лицо водителя. Похоже, что он уже где-то видел этого геноцвале. Он пытается вспомнить где, но память неуправляема и всплывает вдруг, как озарение притягательно-парализующие глаза, светлые локоны из далекого прошлого, когда он впервые испытал невероятный, отрывающий от земли восторг от прикосновения к женщине. Ее тоже звали Светланой. Это было только прикосновение, которое не означало прелюдию физиологического процесса, но несло разряд умопомрачительных ощущений.И он вдруг понимает, что всю жизнь подсознательно искал повторения этого безумного восторга. Пусть даже последнего. Как свет в конце тоннеля. И не находил. Может быть такие возможности и были, но он не узнавал их, а скорее обманывал себя, что не узнает. Может быть и понимал , только когда уже ничего нельзя было изменить.

Автомобиль выкатывает на привокзальную площадь, залитую огнями, и останавливается. Горин оборачивается к водителю.

– Вы что, знаете их?

– Последний подъезд, верхний этаж.

– Я не о том… Если бы я был в состоянии, то вернулся…вы думаете, я в состоянии?

– Вам нужно только прийти…

– Ну да…– тянет Горин чувствуя как рассасывается тяжесть и боль в затылке и тело становится легким и послушным.

– Думаете она ждет? – вытягивает последнюю карту Николай Павлович.

– Не сомневаюсь.

– Поедем! – поспешно заявляет он, удивляясь собственным сомнениям только что его одолевавшим.

Автомобиль стремительно описывает окружность вокруг сверкающей стелы и выкатывает на проспект. Горин всматривается в ветровое стекло и его изумляет преобразившийся проспект, совершенно пустынный, залитый призрачным потоком света, сгущающимся внизу в туманное покрывало по которому скользит автомобиль. Роскошные особняки, ажурные решетки, газоны, стриженные деревья – все в такой цветовой гамме, что вызывают сомнение в своей реальности…

Горин слышит голос водителя, он вещает что-то , о том, что баб этих следует драть как сидоровых коз, в этом предназначение мужчины, заложенное создателем и грех его в воздержании…, конечно, иногда приходится и платить, сейчас всякое лечение платное…Все это не доходит до ег7о сознания а воспринимается как бред,

Он уже весь во власти предстоящей встречи со своей волшебной женщиной и чувство это, чистое, глубокое отсекает связь с пошлостью, которую несет полоумный шофер. У них даже не было соития, или какое-там еще дурное слово придумали люди.

Это растущее тяготение делает его проницательным, он узнает двор в который должен въехать и въезжает автомобиль. Он дотрагивается до знакомой двери и она отворяется, лифт со знакомыми расцарапками сам распахивает свои створки и возносит его под самую крышу. Горин плохо понимает, что с ним и как происходит им владеет лишь мощное отрывающее от земли нетерпение, которое несет его по какому-то лабиринту коридоров, лестницам, чердакам. Распахнув очередную дверь он видит, наконец, под стропилами свода пятно света, которое разрастается и центреон видит ее. Она сидит на краю какой-то лежанки в ночной, воздушной накидке не скрывающей ее тело и Николай Павлович цепенеет от немыслимой красоты женщины. Он уже на расстоянии чувствует тепло и упругость ее плеч, груди, бедер.

– Я же говорила, что он придет, – почти вскрикивает Света, еще не взглянув в его сторону.

– У нее какой-то нервный срыв. Я пыталась привести ее в чувство, но без вашей помощи ничего не получается, – слышит он чей-то голос со стороны.

– Обними, скорее обними меня, – стонет женщина протягивая к нему руки.

– Да да, делайте что она просит. Вся надежда на вас. Здесь больше никого нет, даже меня, – звучит удаляющийся голос.

Горин видит, как, по мере ее приближения все более расширяются ее глаза, горят все ярче и он оказывается в ее объятиях.

– Я не знаю, я не уверен…, бормочет он.

_ Нет, нет, ничего не надо…обними меня крепче, очень крепко. Я хочу слится с тобой каждой клеточкой…, – руки ее ласково скользят по его плечам, шее, он чувствует что она подается к нему все настойчивее и им овладевает неутолимая жажда вобрать в себя ее всю. Одежда соскальзывает и он с неземным блаженством ощущает, как всем существом входит в ее тело, растворяясь в нем.

– Боже, мы гибнем!, шепчет Горин, жадным ртом ловит горящие губы женщины и всем лицом тонет в ее лице. Он уже не видит ничего, не различает слабеющий шепот, деформируясь вместе с ней в бесплотный сгусток ослепительно яркого чувства, заполняющий всю вселенную…

В себя Горин приходит уже в автомобиле. Все тело ноет и не слушается его, голова, неизвестно зачем болтающаяся на плечах ничего не соображает и лишь болезненно гудит…На повороте Николай Павловича поволокло по сидению. Кое как выпрямившись он с трудом открывает глаза и таращится на какую-то ярко освещенную площадь,. Автомобиль прижимается к краю тротуара, напротив большого здания и останавливается.

– Вокзал, – хриплым голосом объявляет водитель.

Горин тупо уставившись в зеркало видит незнакомое усталое лицо шофера. Наконец до него доходит, что следует расплатиться, он пытается найти в карманах бумажник, но все время попадает в какие-то дыры. Он опускает взгляд и бессмысленно осматривает незнакомые лохмотья висящие на нем.

– Наверное у меня нет денег, – бормочет он.

– Что и следовало ожидать, – ворчит шофер.

Горин открывает машину, но выходит не сразу. Водитель, полуобернувшись ждет.

– А Света,… ее со мной не было?, – неуверенно спрашивает Горин.

– Все Светы, вероятно остались позади, – ухмыляется шофер.

– А-а, где мы были?– уже выбравшись из машины снова сует голову в салон Николай Павлович.

– Закрывай, приятель, дверь. Некогда мне заниматься

твоими мемуарами. Тебя я подобрал под аркой, а то сгребла бы милиция.

Горин провожает взглядом незнакомую машину, затем переводит его на стелу, торчащую посреди площади, скользит от ее основания до острия и с напряжением смотрит в темное, звездное небо. Ничего не прочтя там, он роняет голову и плетется на вокзал. Протащившись по каким-то площадкам, ступеням он натыкается на дверь небольшого помещения, откуда доносится сильный запах кофе. Он входит внутрь и видит на ближайшем столике чашку черного дымящегося напитка. Он не понимает, где находится, но способность анализировать начисто покидает его, его влечет дишь запах напитка, который может дать ему какой-то шанс. Несколькими глотками он выпивает обжигающий кофе и уже выходя наружу слышит, как кто-то истерично выясняет, какой ублюдок выжрал его напиток. Другой голос подсказывает, что здесь, только что околачивался какой-то бомж. Горин понятия не имеет, о каком бомже идет речь и бредет дальше. На вокзале он долго не может сориентироваться, но в световом зале натыкается на кабины междугороднего телефона. Из крайней выходит молодой парень, удивленно таращится на Горина, потом хохотнув, кивает ему как давнему знакомому.

– Иди, дед, звони, Аппарат сегодня бесплатный, Что-то заклинило. Да штаны подтяни, а то потеряешь.

Горин тупо кивает и входит в кабину. Долго распутывает комбинацию цифр, которую следует набирать, наконец в трубке загудело, потом, наконец, щелкнуло и он слышит раздраженный голос жены, которая крайне недовольна тем, что какой-то идиот разбудил ее. Разобравшись, кто этот идиот, она от возмущения перестает выбирать выражения. Он, видите ли разбудил ее, чтобы сообщить что приедет, радость то какая, да может вообще не приезжать, старая кочевряжина….

Трубка на другом конце брошена, но Николай Павлович продолжает убеждать, что он приедет, утром будет дома, обязательно будет…

Он вешает трубку и продолжает плести какие-то обещания хотя понимает, что никуда не поедет, потому что никому он не нужен, так же как никто не нужен и ему. В общем-то его это не слишком огорчает – он друг обнаруживает, что все ему безразлично, что с ним было, что есть и что он такое вообще….

Он обводит бессмысленным взглядом огромный зал, краски которого оползают словно акварель под дождем, все становится тягостно мрачным, несмотря на яркое освещение, которого Горин не видит, зато чувствует жжение светильников… Нечем дышать… Он бредет вдоль стены, витрин, киосков, к выходу, но последняя площадка, перед выходом, на ремонте. С минуту он стоит упершись дрожащими коленями в доску ограждения, затем опускается на пол и проползает под ней, между банками, бочками, по рассыпанному мелкому щебню. На середине пути до двери натыкается на огромный кирпич, который ему не преодолеть. Он с трудом сдвигает его с места, под свод лестницы, в дальний угол, валится на него головой, лицом к стене, и закрывает глаза. Его тотчас же начинает раскручивать, словно на карусели, сначала медленно, затем все быстрее и, уже по спирали тянет вниз, все глубже… По всей вероятности в преисподнюю.

1983 г.

М Е Ж Д У Н А М И

Она молча смотрит как муж тащит на спине металлическую панель гаража неровно шагая между обломками старых досок и ловит себя на равнодушии к тому, наступит он или нет на один из торчащих гвоздей, затаившихся в траве. После недавних дождей они покрылись ярким налетом ржавчины, но разглядеть их среди цветастой растительности нелегко, особенно в кустиках прошлогодней, пожухлой травы. Она думает о том, что ей следовало бы собрать весь мусор, но только кутается в плащ от прохладного ветерка и негромко произносит: «Осторожно, не наступи на гвоздь…» Муж не отвечает. Может быть она говорит слишком тихо, или ему трудно разговаривать – деталь, хоть и не тяжелая, но слишком громоздкая – порывы ветра так и пытаются сорвать ее со спины. Наверное, оттого и походка у него неровная. Он старается не сбиться с курса, сгибает ноги в коленях, но это мало что меняет и наступит он на гвоздь или нет – дело случая. Она понимает это, но думает совсем о другом – если ему сейчас нахлобучить красный колпак он стал бы похожим на маленького упрямого гнома. Она уже где-то видела такую картинку, наверное в детской книжке. Или выдумала. Но разве что немного.

Гараж они возводят уже третий день и, если поднапрягутся, не сегодня-завтра повесят замок. От нее, правда, мало что зависит – она здесь на подхвате и вся тяжесть стройки на плечах мужа. И в прямом и в переносном… Наконец он добирается до места, осторожно ставит панель к стене, которую они только что собрали, выпрямляется и перестает быть похожим на гнома. В общем-то он нормального роста и сложен не худшим образом…Просто ему не идет, когда он на полусогнутых…Да он никогда и не перед кем не сгибал колени. Такой человек. Она всегда знала его таким. Заметив, что жена смотрит в его сторону, едва заметно улыбается.

– Ну вот, последняя, не считая ворот, – говорит он подбадривающим голосом, словно это она принесла громоздкую деталь и это ее ноги зависали над жалящими гвоздями, выбирая безопасное место.

Она кивает и пытается улыбнуться в ответ.

В седьмом ряду сборных гаражей пустовала только их площадка. До сегодняшнего дня. Теперь возводимое ими сооружение час за часом тает в однообразии городка. Однообразие не только в конструкциях гаражей – все строения даже окрашены одной краской. Серой. Наверное практичнее.

Солнце клонится к закату и от леса наползает тень. Лес здесь совсем неподалеку, сразу за пустырем, на котором уже торчат какие-то деревянные колышки. Что они означают трудно понять, может быть разметка такого же гаражного городка. В стране автомобильный бум. А может быть задумано что-то иное… Это поле ей кажется чем то знакомым, но не может сосредоточиться и вспомнить – чем именно.

Близится середина июня, а ветер еще по-весеннему прохладный. Наверное, все лето будет таким, слишком уж теплой, почти бесснежной была зима. Аномалия. В последние годы такие явления происходят все чаще и аномалией скоро будет настоящая погода с крутыми морозами, дружной теплой весной… Каких уж и не вспомнить. Зато новогодние праздники под зонтами обыденное явление. То ли полюса меняются, то ли еще что…

Муж снова поднимает панель, задвигает ее наверх и, придерживая, чтобы она не соскользнула, забирается на тщедушную подставку – деревянный ящик. Ящик стоит на боку, слегка покосился от веса его тела и выдержит ли еще вопрос, он, вероятно, это чувствует, но другой опоры поблизости нет а совместить отверстия с земли, чтобы скрепить детали крыши вряд ли получится, и муж молча продолжает свою работу. Она представляет, как он загремит вместе с железякой, если рухлядь развалится, думает предупредить его, но замечает, что покосившаяся боковина ящика уперлась в небольшой пень, который он собирался выкорчевать, да так и не собрался. Значит, не упадет. Иногда то, что не делается тоже бывает к лучшему… Она переводит взгляд на стенку соседнего гаража видит отражение своего лица освещенного закатным солнцем, подходит ближе и пытается отыскать первые морщинки, которые обнаружила сегодня утром в зеркале ванной комнаты, Краска на недостаточно глянцевая и рассмотреть ничего не удается. Зато очертания фигуры просматриваются хорошо. Здесь четкости изображения можно не опасаться – мало что изменилось в ее фигуре с тех лет, когда мужики сворачивали шеи, проходя мимо. Особой диеты она никогда не соблюдала, никакой соблазн не угрожал ей катастрофическими последствиями. Наверное, подарок на генетическом уровне. А может, потому что не рожала… Потому хорошо сохранилась грудь … Она пытается рассмотреть себя в профиль более пристально, но чувствует взгляд мужа, оборачивается и понимает, что панель ему в одиночку не удержать и торопится на помощь. Он не укоряет ее за невнимательность а, наоборот, улыбается так, словно сам виноват в этой заминке. Она становится рядом и вытянутыми руками снизу поддерживает железное полотно. Это не так тяжело как можно было себе представить, но муж вставляет болты в нижние отверстия торопливо и как только справляется с делом поспешно кивает ей. Можно отпустить. На его лице извиняющаяся улыбка. Теперь ей следует войти в гараж и изнутри наживить гайки, так же как они делали до сих пор с прежними деталями. Нижние болты расположены не очень высоко и гайки не сложно накрутить прямо с пола, лишь слегка приподнявшись на цыпочках.

Все это она проделывает голыми руками, хотя муж всегда настаивал, чтобы жена надевала перчатки. Она попробовала было, но ей не понравилось – в перчатках не чувствуется предмета которым нужно попасть в нужное место. К тому же она привыкла все ощущать собственной кожей. Предохраняться вообще не в ее привычке.

Сложнее приходится с теми болтами, что под коньком крыши. Здесь с пола не достать и надо забираться на старую шаткую табуретку. Хотя табуретка и невысокая балансировать под крышей не доставляет радости – высоты она боится с детства, однако выбора нет. В том, что табуретка невысокая есть и отрицательный момент – она с трудом дотягивается до крыши. Все прошлые крепления по этому ряду ей тоже давались в полуобморочном состоянии, так будет и в этот раз, но она ни разу не пожаловалась мужу, ему и без того нелегко. Она слышит как он пробирается к гребню крыши, сопит и бормочет что-то неразборчивое. Наверное уговаривает себя, он всегда делает так, когда рассчитывать не на кого. …Потом раздается противный звук скобления и отверстие в которое нужно вставить болт перестает светиться и из него высовывается кончик той самой штуки, под которую ей надо подставить свою гайку…Если замешкаться может ничего и не получиться. Как было у них в первое время. Правда она не считает себя виноватой. Ведущим в таком деле должен быть всегда мужчина. Хотя он и был постарше, но на горе тоже оказался начинающим. Таким же недотепой, как и она сама и весь процесс познания для нее стал невыносимой пыткой. На самом деле не так уж было и больно, но от его неопытности стало казаться, что он все делает не так и все куда-то не туда. Как и когда все случилось она тогда так и не поняла. Даже обидно. Все-таки такой момент раз в жизни… Она потом подумала, что таких парней прежде чем подпускать к девочкам следует отправлять на какие-нибудь курсы если уж сами не могут сориентироваться – хотя по молодости-то только свистни… правда и ей тоже свистели, только напрасно, сорвалась то она уже потом… Может быть и зря упиралась, все был бы какой-то ориентир…

Она слышит, как он окликает ее и, спохватившись, принимается торопливо навинчивать гайку. Проклятая железяка идет вперекосяк – явно сделана в их любимой стране. Уж в чем явный талант наших, так это погубить самую удачную идею, что уж там болты… С большим трудом ей все же удается зацепить гайку на самом кончике резьбы. Конечно, она преувеличивает, по поводу бестолковости соплеменников, но иногда терпения не хватает… Гайка вроде бы держится, но расслабляться рановато – наживить шестигранник только полдела, теперь надо умудриться удержать его ключом, который к тому времени кажется невероятно тяжелым, но она собирается с остатками сил и каким-то чудом ловит ненавистное крепление. Ветер забирается под задравшийся плащ и ощущение такое, будто она совсем голая и тело вот-вот начнет обрастать льдом. Она слышит прерывистое дыхание мужа, которое тот явно пытается сдерживать, хотя и без того понятно, как он напрягается там, на кромке крыши. Высота хоть и небольшая, но если свалиться в том положении, в каком он там лежит вполне можно свернуть себе шею…

Наконец крепление установлено. Она с облегчением переводит дух, спускается с табуретки и, все еще сжимая онемевшими пальцами ключ, выходит наружу. Муж сползает еще ближе к краю, и, ухватившись за карниз, спрыгивает на землю. Лицо у него розовое, наверное, от напряжения, но, похоже, довольное. Таким оно бывало в первые месяцы их совместной жизни, когда у него уже все получалось… В тот период казалось, что так будет всегда. Она едва не брякает, что сегодняшний секс ей запомнится надолго…, но вовремя спохватывается. Они избегают таких слов и даже намеков на отношения, которыми их означают, хотя сами эти отношения изредка у них все же случаются, правда, при полном молчании, в темноте, без вольностей и воспоминаний о происшедшем по утрам. Независимо от результата. Словно ничего и не происходило.

– Ну вот, остались одни ворота, – повторяется он.– Сегодня больше работать не будем. Ты устала.

– Нет, – неуверенно возражает она, – я не устала. Можно еще…

Муж заглядывает ей в лицо и гладит по голове огрубевшей ладонью.

– Нет, нет, – настаивает он. – Тебе надо отдохнуть. Гараж нам не к спеху. Очередь на машину подойдет не скоро.

– Думаешь, к следующему отпуску мы ее уже купим? – рассеянно спрашивает она.

– Конечно… Я уже не представляю, как мы столько лет жили без машины…

– Не надо, – тихо просит она.