Ржаной хлеб с медом

Музыкальные критики уверяют, что дуэт Банюты и Вижута — лирическая кульминация оперы. Что ей присуща широкая плавная мелодичность и огромная эмоциональная сила.

Разговоры о дяде Валтере до сих пор не смолкают. Высказываются самые невероятные предположения. Ох, если бы кумушки знали, что покойник всю жизнь прятал от жены «Банюту». Если бы смекнули, что старый телятник на конференции, устроенной популярным журналом, отказался говорить потому… Да, почему? От него хотели услышать про гармонично прожитую жизнь. Но разве мог он рассказывать о ней, если в голове сама ни с того ни сего звучала мелодия:

«Останься, молю я! Ты моя звезда светозарная, ты мое счастье волшебное».

Дядя Валтер хотел говорить о всех тех, кто разводятся и женятся заново, о всех, кто живет шиворот-навыворот, о чести и бесчестии. Но заупрямился и молчал. Оживился лишь после конференции, когда рижские гости спросили, как спорится работа.

— Косим по утрам телячье сено, ставим в зароды.

ЛУЧШИЙ РАЦИОНАЛИЗАТОР

В журналистских поездках я всегда стараюсь побывать на выставках местных рационализаторов и изобретателей. Иной раз глянешь на хитроумные поделки деревенских умельцев — рот разинешь. До того они просты и гениальны. Придет ли в голову ученому, инженеру или конструктору, что вязка веников тоже требует технической смекалки? Да никогда. Веники вязали, вяжут, будут вязать и впредь. Велика ли хитрость — сложил березовые ветки в пучок, затянул проволокой, насадил на рукоять, и все дела. Метла готова. Ну, положим, кто-нибудь еще накинет петлю, чтобы поплотнее уложить ветки, покатает, примнет и только после этого оплетет проволокой.

А тут один смекалистый дед возьми да изобрети нечто вроде тисков, какими встарь пользовались седельных дел мастера. Вложил в них прутья, а сам сидит на табуретке и закручивает болт, точно заводит патефон. Когда ветки стиснуты, остается лишь укрепить комель. Какой экономический эффект у его изобретения, судить не берусь. Но метлы получаются прочные, изящные на вид, и главное — чисто метут. Деревенский рационализатор о научно-технической революции подчас и не слыхал. Получив гвозди, гнущиеся от первого удара молотка, не размышляет о том, чего не хватает металлу, соответствует ли длина ножки толщине, просто мастерит приспособление, которое не дает гвоздю скособочиться. С таким костылем всадишь куда угодно не только гвоздь, а любую проволоку. Если в хозяйстве есть человек, который все это рационализаторское движение вдохновляет и направляет, деда занесут в финансовую ведомость, глядишь, и вознаграждение получит.

Другое дело веники. На заводе никогда их не вязали и вязать не будут. Значит, неоткуда взяться фабричному браку, который требовалось бы искоренить. Поэтому тиски славного старичка попали на выставку лишь с целью поощрения творческого духа. Зато костыль для гвоздя демонстрируется вместе с техническим паспортом и портретом изобретателя.

Чересчур заумные экспонаты я пропускал. Они больше для людей техники. Я предпочитал вертеться в толпе возле тех стендов, что понятны и неспециалисту. Где выставлены творения пожилых деревенских папаш. В этом был свой резон. Старики, как и дети, хитры на выдумку. Такое придумают, что иному и не снилось.

Ладно, в вениках я разобрался, как удержать стоймя гвоздь, — понял. Что делать с вихляющим колесом — тоже.

Вдруг я остановился. Гляжу в умные, хитроватые глаза седого деда. Читаю:

«Миервалдис Валле. Один из активнейших рационализаторов района. В результате внесенных им рационализаторских предложений сэкономлено значительное количество кормов. Поднялись суточные привесы свиней».

И больше ни слова. Лаконизмом стенд превзошел все остальные.

Однако умный, чуть плутоватый взгляд притягивал. Захотелось встретиться, побеседовать, узнать, в чем суть изобретений.

На второй день я уже был в Ранкуле. Решил сначала поговорить с руководителем хозяйства. Пусть он с высоты начальственного кресла оценит творческий вклад старика. Расчет мой был прост: о лидере районных изобретателей даже самый молчаливый руководитель проговорит не меньше часа.

Хозяин кабинета сразу как-то заторопился, заерзал.

— Ах, Миервалдис Валле? Да старику уже под семьдесят. Прибаливает. Вряд ли стоит его беспокоить. Встанет на ноги, окрепнет, тогда и навестите.

— Не могли бы вы рассказать, в чем суть, чтобы не приходилось второй раз отрывать вас от дел.

— Ну, вы сами знаете, что корма это основа основ. А с этой основой у нас временами не все благополучно.

— И Миервалдис Валле…

— Не только он. Наши животноводы вообще сознательный народ. Особенно на лучших фермах. Я мог бы отвезти вас в Страутыни. Очень спаянный коллектив там, слов нет.

— Миервалдис Валле работает в Страутынях?

— Нет, он теперь болеет.

— А когда был здоров, то работал в Страутынях?

— Нет, в Либеках, где шесть откормочных корпусов. Но если говорить о Страутынях…

— Скажите, а в Либеках, где работает Миервалдис Валле…

— Он теперь болеет.

— Но когда работал…

— Да, там тоже неплохой коллектив. Но в Страутынях у нас прирост живого веса больше.

— А когда в Либеках еще работал Миервалдис Валле, то как?

— Он не допускал, чтобы растаскивали корма.

— И что же он делал?

— Он уже несколько лет числится на ферме ночным сторожем.

— На других фермах тоже есть ночные сторожа?

— Знаете, люди ведь бывают разные. Иной свое рабочее время проспит…

— Значит, Валле поймал много расхитителей?

— Ни одного.

— А как же?

— Не допускал, чтобы растаскивали корма. Понимаете, что в корыто положено, то свинья обязана съесть.

— Он что, силой запихивал в свинью корм?

Видимо, я потерял самообладание. Руководитель вертелся на стуле, словно его посадили на бочку с динамитом.

— Вам легко говорить. Но мы должны думать о дополнительных площадях, где разместить добавочный приплод.

Я понял, что ясности не добьюсь.

Бывает, человек работает за десятерых, а говорит — еле языком ворочает. Могло, конечно, статься, что у руководителя голова была настолько занята глобальными проблемами, что Миервалдис Валле ему казался еле заметной точкой. Возможно, он не хотел признаться в своем неведении. В самом деле, на что это похоже: руководитель не знает, каким образом его работник попал в число лучших рационализаторов района. Оставалось только одно — выкручиваться общими фразами.

Я подавил раздражение и любезно простился.

Председатель был сама приветливость:

— Будете всегда желанным гостем. У нас действительно есть люди, о которых стоит рассказать республиканскому читателю.

Я понял: Миервалдис Валле не из них. Видать, такое натворил, что не искупить никакими чудесами рационализации.

Личность сторожа, однако, притягивала меня все больше и больше. И я решил его навестить.

На хуторе меня бурно встретили две лохматые собачонки. Дверь открыла веселая старушка.

— Я к больному.

— Какому больному?

— Ну, Миервалдису Валле.

— А вы что, доктор?

— Нет.

Секунду подумав, старушка все же согласилась:

— И впрямь, неповоротлив стал. Не то что больной, а так, серединка на половинку. Словом, старый пень. Но в постели сроду не лежал. Вы, часом, не из тех, кто животы изучает? Прошлый месяц тут такие бродили. Допытывались, что едят, как едят. Теперь ведь разные ходят. Иной спрашивает, отчего у меня так мало детей? А может, вы из тех, кто регистрирует скот?

Старушка сыпала словами, как из мешка. И словно нарочно отводила мысль все дальше в сторону. Точь-в-точь как руководитель хозяйства. Никак сговорились объехать меня на кривой.

Я вклинился в монолог и спросил:

— А с самим Миервалдисом Валле нельзя поговорить?

— Отчего же нет? Ступайте в сарай. Старик там тренируется.

Я уже ничего не понимал.

Зашел в сарай. У одной стены ржавели допотопная косилка и пружинная борона, высились кучки минеральных удобрений. На другой были прикреплены мишени, каких полно в любом городском тире. Миервалдис Валле меня не видел. Брал согнутые пополам обойные гвозди с отбитой шляпкой и самой обыкновенной рогаткой посылал в мишень.

— Добрый день!

— Будь здоров!

Пенсионер ответил и даже не оглянулся. Выпустил три гвоздя и только после этого повернулся ко мне. Видимо, думал, что заглянул кто-то из своих.

— Пришел расспросить о ваших рационализаторских достижениях.

— Какие там достижения! Но денюжки набегают.

— Может, сходим на ферму, посмотрим ваше детище?

— Да вон оно. — Миервалдис Валле протянул мне рогатку.

Должно быть, вид у меня был ошарашенный.

— Что свинье положено, свинья должна съесть.

— ?

— Не даю никому растаскивать корм.

— ?

— Видите ли, когда-то на ферме держали кошек. Те ведь свиной корм не едят. Другое дело — мышей. Бывает, и крысу задушат. И вообще, там, где кошка, там крыса знает свое место. Но тут приехали из санэпидстанции, составили акты и приказали всех котов ликвидировать. Якобы разносят заразу и мешают выполнить план по свиньям. Наш-то послушный. Раз велено котов извести, сказано — сделано. Но потом, как развелось этих хвостатых, хоть караул кричи, кишмя кишат. Гарцуют по корытам, что твое войско черное. Поросям спать не дают. Уши обгрызают. А те визжат, как оголтелые. Травить ведь тоже нельзя. Свинья сожрет, а в плане убыток. Ну, значит, стал я по ночам от нечего делать постреливать крыс. Без всякого шума. Попадал неплохо. Утром выложу перед хлевом в один рядок. Заведующая фермой пересчитает, и делу конец. Только вот не могли придумать, как оплачивать. Бухгалтеры говорят, нет такого закона, чтобы за отстрел крыс деньги платить. Поэтому теперь каждый месяц пишут в бумагах, что я, мол, выдумываю всякие рационализаторские предложения. Мне-то что, лишь бы копеечка шла. Поначалу у меня с этой стрельбой не ладилось. У рогатки ни ствола, ни прицела. Нужно все на глаз определить, чуять рукой, на сколько оттянуть резинку. Просто нужно наловчиться. Как вдеть резинку в трусы. То слишком тесно, то, напротив, слишком слабо. Вначале мне платили пятьдесят копеек за крысу. Но когда я за ночь настрелял и выставил у дверей штук пятьдесят, в конторе возмутились. Если за каждую ночь платить двадцать пять рублей, это, мол, ни в какие ворота, это, мол, разбазаривание народных средств. Я сказал, мне-то что, пусть они плодятся. Но в конторе уже не согласны. До тех пор уговаривали, пока я не взял на себя повышенные обязательства — одну крысу за десять копеек. Но теперь я стал умнее. Отстреляю, сколько захочу, и конец. От чрезмерного старания только людям беспокойство. Зачем зря их огорчать — опять может статься, что нормы придется пересматривать.

Миервалдис Валле рассказывал с увлечением. Я провел у гостеприимных старичков целый день. С тех пор не пропускаю ни одной выставки рационализаторов и изобретателей.

Выдумка у сельских умельцев дай бог всякому.

БИКИСКОЕ ПИВО

Элгара Бикиса словно вытащили из воды.

В последний раз дождь прокапал одиннадцать дней назад. Поэтому вымокший человек на дороге являл собой чудо и надежду одновременно. Бикиса уже в который раз спрашивали:

— У вас там что, ливень прошел?

Элгар не отвечал. Это можно было истолковать двояко. То ли мужик надулся от гордости, что облако изволило пролиться именно над его грядками. То ли хватил лишнее и не в состоянии языком шевельнуть. Многие потом уверяли, что Бикис, проходя мимо, обдал их спиртным духом. Таким, бывает, шибанет в нос в магазине, если в небрежно брошенном ящике разобьется бутылка.

О спиртном духе вспомнили уже потом. А тогда каждый встречный смотрел на Бикиса как на чудо и надежду. Весна была засушливая. Полям и приусадебным садикам не хватало влаги. Посевы беспомощно желтели.

В тот вечер, когда Элгар мокрый шел по дороге, солнце в который раз голое закатилось за лес. Значит, день районной ярмарки обещал быть жарким и пыльным. В колхозе все было готово к завтрашним торгам. Заранее можно было предсказать, что особый успех ожидает разноцветные ткани и вязания — продукцию цеха по переработке шерсти. И конечно, прославленное бикиское пиво. Продавать его будут в семи местах. В столярной мастерской были изготовлены большие, искусно оформленные доски, крупными буквами извещавшие о напитке, который, откровенно говоря, в рекламе не нуждался.

Элгар Бикис твердо решил не ехать. Председатель, правда, пообещал в пивной киоск его больше не сажать. Поклялся также не расхваливать: смотрите, дескать, вот он изобретатель знаменитого пива. Успокаивал, что не стоит из-за пустяков расстраиваться. Такие сборища, дескать, оценивают по другой шкале.

Но Элгар не внял рассуждениям начальства. Прошлогодняя ярмарка его возмутила. А то, что там проделывали с пивом, — оскорбило до глубины души. Председатель после не мог надивиться:

— Как ты не понимаешь? Толпе нужна потеха, чтобы было над чем посмеяться.

Потеха была — смеялись до упаду. Но что это за веселье, если одни нарочно теряют человеческий облик, а другие их волокут, как посудную тряпку. На площади гремели громкоговорители, комментатор поминутно выкрикивал:

— Бикиское пиво!

— Бикиская пивоварня!

— В колхозном стенде номер один вы можете познакомиться с автором прославленного напитка!

— Торопитесь пожать ему руку!

Элгару такая реклама не понравилась, при первой возможности он выскользнул из будки и скрылся. Надрался, видать, болтали в толпе, раз не может выдать свидетельства победителям.

Прослышав, что в этом году опять затеваются соревнования, Бикис уперся и заявил, что в ярмарочных безобразиях участвовать больше не намерен.

Бикиское пиво принесло колхозу славу. Подсобная отрасль, подобно инъекции, впрыснула живительную силу в расшатанную экономику хозяйства. У истоков предприятия стоял Элгар. Практик, не обучавшийся в академиях, а унаследовавший секреты пивоварения от отца и деда. К Бикисам заказчики шли косяками. Всегда кто-нибудь женится или справляет юбилей. В былое время по осени паровой локомобиль таскал из дома в дом молотилку. Толоку или помочи без пива и представить нельзя было. Прижимистые хозяева варили его сами. Однако гости, попивая такое пиво, приговаривали:

— В голову ударяет, но ни в какое сравнение не идет с бикиским.

Чтобы не выслушивать подобные высказывания, скрягам не оставалось ничего другого, как заказывать пиво у Бикисов.

Не исключено, что кое у кого бражка получалась не хуже. Но увы, таково свойство славы, раз уж высветило кого, то сияет ему долго и не спешит уходить, даже когда сиять не остается причин.