Тысяча незабываемых поцелуев

Моя нижняя губа снова задрожала, бабушка покачала головой.

— Никаких слез, девочка. Это не конец. Просто небольшая пауза в наших жизнях. И я буду приглядывать за тобой, каждый день. Я буду в твоем сердце. Буду в вишневой роще, что мы так сильно любим, под солнцем и при ветре.

Веки бабушки затрепетали, и руки мамы опустились на мои плечи.

— Поппи, подари бабушке крепкий поцелуй. Она устала, ей нужно отдохнуть.

Сделав глубокий вдох, я наклонилась вперед и прижалась в поцелуе к бабушкиной щеке.

— Я люблю тебя, бабушка, — прошептала я, и она погладила мои волосы.

— Я тоже люблю тебя, девочка. Ты свет моей жизни. Никогда не забывай, что я любила тебя так сильно, как бабушка вообще может любить свою малышку внучку.

Я держала ее за руку и не хотела отпускать, но мой папа поднял меня с кровати и в конце концов мне пришлось отпустить руку. Я очень сильно сжала свою банку, слезы капали на пол. Мой папа опустил меня на пол, и когда я повернулась уходить, бабушка окликнула меня по имени:

— Поппи?

Я оглянулась назад, и бабушка улыбалась...

— Помни, лунные сердца и солнечные улыбки...

— Я всегда буду помнить, — сказала я, но не чувствовала счастья. Все, что я чувствовала — это печаль. Я слышала, как мама плакала позади меня. Диди прошла мимо нас в коридоре. Она сжала мое плечо. На ее лице тоже была печаль.

Я не хотела быть здесь. Я больше не хотела находиться в этом доме. Развернувшись, я посмотрела на своего папу.

— Папа, могу я пойти в вишневую рощу?

Папа вздохнул.

— Да, малышка. Я приду и проверю тебя позже. Только будь осторожна. — Я увидела, что мой папа берет свой телефон и звонит кому-то. Он просил их последить за мной, пока я буду в роще, но я убежала прежде, чем поняла, с кем он говорил. Я направилась к передней двери, прижимая свою банку с тысячью пустыми незабываемыми поцелуями к груди. Выбежала из дома, затем с крыльца. Я бежала и бежала без остановки.

Слезы лились по моему лицу. Я слышала, как кричали мое имя.

— Поппи! Поппи, подожди!

Я оглянулась назад и увидела, что Рун наблюдает за мной. Он был на своем крыльце, но немедленно начал догонять меня по траве. Но я не остановилась, даже для Руна. Я должна была добраться до вишневых деревьев. Это было любимым местом моей бабушки. Я хотела быть в ее любимом месте. Потому что мне было грустно, из-за того, что она уйдет. Уйдет на небеса.

В ее настоящий дом.

— Поппи, подожди! Притормози! — кричал Рун, когда я повернула за угол к роще в парке. Я пробежала через вход, под огромными деревьями, которые были в полном цвету, и создали туннель над моей головой. Трава была зеленой под моими ногами, а над головой было голубое небо. Ярко-розовые и белые лепестки покрывали деревья. Дальше, в конце рощи, было самое большое дерево. Его ветки висели низко. Ствол был самым толстым во всей роще.

Оно было самым любимым у нас с Руном.

И у моей бабушки тоже.

Я задыхалась. Когда я была под любимым деревом моей бабушки, то опустилась на землю, сжимая свою банку, пока слезы текли по моим щекам. Я слышала, как Рун встал рядом со мной, но не подняла взгляд.

— Поппимин? — сказал Рун. Он так называл меня. Это означало «моя Поппи» по-норвежски. Я любила, когда он говорил на норвежском со мной. — Поппимин, не плачь, — прошептал он.

Но я ничего не могла поделать. Я не хотела, чтобы бабушка покидала меня, даже если и понимала, что она должна. Я знала, когда вернусь домой, бабушки уже не будет там — ни сейчас и ни когда-либо.

Рун опустился на место рядом со мной и притянул меня в объятия. Я прижималась к его груди и плакала. Я любила объятия Руна, он всегда так крепко держал меня.

— Моя бабушка. Рун, она больна и уходит.

— Я знаю. Моя мама сказала мне, когда я вернулся из школы.

Я кивнула у его груди. Когда больше не могла плакать, то села и вытерла щеки. Я посмотрела на Руна, который наблюдал за мной, и попыталась улыбнуться. Когда я это сделала, он взял мои руки в свои и притянул их к груди.

— Мне жаль, что ты грустишь, — сказал Рун и сжал мою руку. Его футболка была теплая от солнца. — Я не хочу, чтобы ты когда-нибудь грустила. Ты — Поппимин: ты всегда улыбаешься. Всегда счастлива.

Я шмыгнула носом и положила голову на его плечо.

— Я знаю. Но бабушка — мой лучший друг, Рун, и ее больше не будет со мной.

Рун ничего не сказал сначала, но затем заговорил:

— Я тоже твой лучший друг. Я никуда не собираюсь. Обещаю. Навсегда-навсегда.

Моя грудь, которая так сильно болела, внезапно перестала так сильно болеть. Я кивнула.

— Поппи и Рун навеки, — сказала я.

— Навеки, — повторил он.

Мы сидели в тишине некоторое время, пока Рун не спросил:

— Для чего эта банка? Что в ней?

Вытянув руку, я взяла банку и подняла ее в воздухе.

— Моя бабушка подарила мне новое приключение. То, что будет длиться всю мою жизнь.

Брови Руна были нахмурены, и его длинные светлые волосы упали на глаза. Я убрала их в сторону, и он полуулыбнулся, когда я сделала это. Все девочки в школе хотели, чтобы он так улыбался им, — они сами говорили мне. Но он улыбался только мне. Я говорила им, что никто из них в любом случае не может заполучить его, он был моим лучшим другом, и я не хотела делиться.

Рун махнул рукой в сторону банки.

— Я не понимаю.

— Ты помнишь, любимые воспоминания моей бабушки? Я рассказывала тебе.

Я видела, что Рун сосредоточенно думал, затем внезапно сказал:

— Поцелуи от твоего дедушки?

Я кивнула и сорвала бледно-розовый лепесток вишневого цветка с ветки, свисающей над моей головой. Я уставилась на лепесток. Они были бабушкины любимые. Она любила их, потому что они не оставались надолго. Она говорила мне, что самые лучшие и красивые вещи не остаются надолго. Вишневые цветки были слишком красивыми, чтобы цвести весь год. Они были особенные, потому что их жизнь коротка. Как самураи — чрезвычайная красота, быстрая смерть. Я все еще не до конца понимала, что это означало, но она сказала, что я пойму, когда стану старше.

Хотя я думала, она была права. Потому что моя бабушка не была такой старой, и она уходила молодая, по крайней мере, так сказал папа. Может, поэтому она так любила вишневые цветки. Потому что она была точно такой же.

— Поппимин?

Услышав голос Руна, я подняла голову.

— Я прав? Поцелуи твоего дедушки — любимые воспоминания твоей бабушки?

— Да, — ответила я, опуская лепесток, — из-за всех поцелуев, что она получала от него, ее сердце почти взрывалось. Бабушка сказала, что его поцелуи были самой лучшей вещью в мире. Потому что они означали, что он любит ее. Что он заботится о ней. И он любил ее за то, какой она была.

Рун сердито посмотрела на банку и фыркнул.

— Я все еще не понимаю.

Я рассмеялась, когда его губы надулись, а лицо сморщилось. У него были красивые губы, они были очень пухлые — губки бантиком. Я открыла банку и вытащила пустое розовое бумажное сердечко. Я вытянула его между собой и Руном.

— Это пустые поцелуи, — я указала на банку. — Бабушка дала мне тысячу таких, чтобы собрать за всю жизнь. — Я опустила сердце обратно в банку и взяла его за руку. — Новое приключение, Рун. Чтобы собрать тысячу незабываемых поцелуев от моей второй половинки, прежде чем я умру.

— Я... что... Поппи? Я в замешательстве! — сказал он, но я слышала злость в его голосе. Рун мог быть очень угрюмым, когда хотел.

Я вытащила ручку из кармана.

— Когда мальчик, которого я люблю, поцелует меня, когда это будет ощущаться так особенно, что мое сердце почти взорвется, — только сверхособенный поцелуй, — я напишу детали поцелуя на одном из сердечек. Это для тех времен, когда я буду старая и седая, и захочу рассказать своим внукам о самых особенных поцелуях в своей жизни. И о милом мальчике, что подарил мне их.

Я подскочила на ноги, волнение пробежало сквозь меня.

— Этого бабушка хотела от меня, Рун. Поэтому я должна скорее начать! Я хочу сделать это для нее.

Рун тоже подскочил на ноги. Именно в этот момент из-за порыва ветра лепестки с веток вишни пронеслись прямо там, где мы стояли, и я улыбнулась. Но Рун не улыбался. На самом деле он выглядел явно взбешенным.

— Ты собираешься целовать мальчика для своей банки? Особенного мальчика? Того, кого любишь? — спросил он.

Я кивнула.

— Тысяча поцелуев, Рун! Тысяча!

Рун покачал головой, его губы были поджаты.

— Нет! — зарычал он. Улыбка сошла с моего лица.

— Что? — спросила я.

Рун сделал шаг ближе, яростно качая головой.

— Нет! Я не хочу, чтобы ты целовала мальчика ради своей банки! Я не позволю этому произойти!

— Но... — я попыталась заговорить, но Рун взял мою руку в свою.

— Ты мой лучший друг, — сказал он и выпятил свою грудь, потянув мою руку. — Я не хочу, чтобы ты целовала мальчиков!

— Но я должна, — объяснила я, указывая на банку. — Я должна сделать это для своего приключения. Тысяча поцелуев — это много, Рун. Ты все еще будешь моим лучшим другом. Никто никогда не будет значить для меня больше, чем ты, глупенький.

Он сурово уставился на меня, затем на банку. В моей груди снова заболело, по выражению его лица я видела, что он несчастлив. Он снова был не в духе.

Я сделала шаг ближе к своему другу, и глаза Руна вперились в мои.

— Поппимин, — сказал он более глубоко, его голос был тверже и уверенней. — Поппимин! Это значит моя Поппи. Навечно и навсегда. Ты МОЯ Поппи!

Я открыла рот, чтобы крикнуть на него в ответ, сказать ему, что это приключение, которое я должна начать. Но когда я собралась сделать это, Рун наклонился вперед и внезапно прижал свои губы к моим.

Я замерла. Я не могла двинуть ни мускулом, когда чувствовала его губы на своих. Они были теплые. На вкус как корица. Из-за ветра его волосы щекотали мою щеку. Они начали щекотать мой нос.

Рун отстранился, но его лицо оставалось близко к моему. Я пыталась дышать, но в моей груди было забавное ощущение. Такое легкое и воздушное. И мое сердце билось так сильно. Так сильно, что я прижала руку к груди, чтобы почувствовать, как оно яростно бьется.

— Рун, — прошептала я. Я подняла руку, чтобы прижать пальцы к своим губам. Рун моргнул и затем снова моргнул, пока наблюдал за мной. Я вытянула руку и прижала свои пальцы к его губам.

— Ты поцеловал меня, — прошептала я ошеломленная. Рун поднял свою руку, чтобы взять мою. Он опустил наши соединенные руки к моему боку.

— Я подарю тебе тысячу поцелуев, Поппимин. Все их. Никто не будет целовать тебя, кроме меня.

Мои глаза расширились, но сердце не замедлилось.

— Это будет вечность, Рун. Никогда не целовать никого другого — это значит, что мы будем вместе вечность, и во веки веков!

Рун кивнул и затем улыбнулся. Он не часто улыбался. Обычно это была полуулыбка или ухмылка. Но он должен улыбаться. Он был очень красивым, когда это делал.

— Я понимаю. Потому что мы навечно и навсегда. Навеки, помнишь?

Я медленно кивнула головой и затем склонила ее в сторону.

— Ты подаришь мне все мои поцелуи? Достаточно, чтобы заполнить банку? — спросила я.

Рун еще раз улыбнулся мне.

— Все их. Мы заполним полную банку и больше. Мы соберем больше тысячи.

Я ахнула. Я внезапно вспомнила банку. Вытянула руку, чтобы достать свою ручку и открыть крышку. Вытащила пустое сердечко и села писать. Рун сел на колени передо мной и положил руку на мою, помешав мне писать.

Я подняла взгляд в замешательстве. Он сглотнул, заправил свои длинные волосы за ухо и спросил:

— Когда... я... целовал... тебя... твое сердце почти взорвалось? Это было сверхособенно? Ты сказала, только сверхособенные поцелуи могут попасть в банку. — Его щеки окрасились в ярко-красный, и он опустил глаза.

Не думая, я наклонилась вперед и обернула руку вокруг шеи моего лучшего друга. Я прижала свою щеку к его груди и прислушалась к биению его сердца.

Оно билось так же быстро, как и мое.

— Было, Рун. Это было так особенно, как только могло быть.

Я ощутила, что Рун улыбнулся у моей головы, затем я отстранилась. Скрестила ноги и положила бумажное сердце на крышку банки. Рун сел, тоже скрестив ноги.

— Что ты напишешь? — спросил он. Я постукивала ручкой по своим губам, упорно думая. Затем выпрямилась и наклонилась вперед, прижав ручку к бумаге.