Волшебная книга Эндимиона

Все нормально. Мама подарила книгу. Кажится, она больше не лезет в бутылку. Напишу еще. С любовью.

Блейк.

Он почувствовал, что сзади стоит мать, и испугался, как бы она снова не обиделась на что-нибудь. Но она ласково толкнула его в бок и сказала:

— Слово «кажется» пишут через букву «е».

— Я знаю, — соврал он, — это опечатка.

Он разозлился и на замечание матери, и на свое вранье, и ему захотелось добавить в электронное письмо что-нибудь нехорошее про профессора Маршана, но он понял: это будет некрасиво, и добавил, когда мама уже отошла:

Хочу, чтобы ты был тоже с нами.

Не отходя от клавиатуры и не снимая руки с «мышки», он представил, как его письмо пошло (поехало, полетело?) со скоростью света, если не быстрее, и вот уже отец видит его на экране своего компьютера.

Истинную причину улучшившегося настроения матери Блейк понял, когда они вернулись в свою квартиру на Миллстон-Лейн. Дело было в том, что в университете откликнулись на ее просьбу о продлении срока пребывания, и теперь она сможет продолжать здесь свою исследовательскую работу еще целый семестр после Рождества.

— Это мне очень поможет и укрепит мое положение в научном мире, — так заключила она свое сообщение.

Но Блейка оно совсем не обрадовало. Он ворвался к себе в комнату, захлопнул за собой дверь, уселся на кровать и представил, что сидит в тюремной камере и через решетку смотрит на белый свет. Смотрит и решает: остаться здесь, в тюрьме, с матерью или совершить побег в Америку? Интересно, а как захотела бы поступить его сестрица? Или она так переживает, что мать сделала ему подарок, а ей нет, что ни о чем другом не может думать?..

Кстати, о подарке. Теперь он понял, почему получил его: вовсе это не подарок, а взятка. Вернее, подкуп. Чтобы он меньше думал об отце, меньше переживал его отсутствие… И если так — на кой он ему, этот подарок? Глаза бы на него не глядели!

Он взял книгу об Оксфорде и кинул ее через всю комнату. И злорадно смотрел, как она плюхнулась возле мусорной корзинки, бесстыдно задрав страницы, а переплет повис, будто сломанное крыло. Смотрел, и ему хотелось плакать. Он сказал себе, что не станет распускать нюни, будет сильным и никогда больше не поверит матери. Для нее ведь главное только одно: ее работа, карьера. Она часто употребляет это противное слово.

Но папа у них не такой — он совсем другой…

Вторую ночь подряд Блейк не может уснуть. Сложив руки на груди, он сидит в кровати и думает. О чем? Обо всем — о папе, о маме, о том, почему они поссорились… Или как это по-другому назвать?.. Об Эндимионе Спринге, которому он, Блейк, для чего-то понадобился… Или не ему, а какому-то страшному Привидению? Какой-то Тени? А может, это вовсе Человек?..

За окном в темноте шумит дождь. Или ветер. Они шумят вместе, дуэтом. Неярко горят уличные фонари. Зыбкие блики света гуляют по стенам комнаты…

Блейк вспомнил, что час или два назад он услышал, как из комнаты, где находилась Дак, вышла их мать. Она направилась к его двери, и он ждал, что она войдет к нему, очень ждал, и в то же время не хотел этого… И она не вошла, не поцеловала его в лоб (пусть даже «кофейным» поцелуем), не пожелала спокойной ночи.

Сейчас это всплыло в памяти, и на глаза навернулись слезы. Или он плачет вовсе не из-за этого? А потому что ясно, как на экране, перед ним предстал тот день. День Великого Спора. Это была пятница, и он предвкушал, как шикарно проведет ее: не будет ровно ничего делать после возвращения из школы. А когда пришел, родители были уже дома, они стояли на кухне и глядели друг на друга, как бойцы на ринге. Они молчали, но он ощущал, что каждый из них хочет сказать, или уже сказал, другому что-то неприятное, злое. В воздухе было напряжение, как летом перед грозой.

И затем она грянула. Первый раунд был за матерью: она кричала, она обвиняла отца, слова вылетали, как пули, из ее широко открытого рта, ударялись в стенки, в буфет, в люстру, отскакивали от холодильника и плиты. Отскакивая, они попадали в Блейка и в Дак, тоже вошедшую к этому времени в кухню, и больно ранили их.

Некоторые приятели Блейка воспитывались в семьях, где не было отцов, и он вдруг подумал: наверное, так и начиналось у них то, что называется словом «развод», которое потом переходит в «уход», когда женщина остается без мужа, а дети — без отца. Теперь это же начинается и у него с сестрой…

Крики закончились, наступила тишина, которая была для него еще страшнее: словно вообще наступил конец всему — Смерть. Телефонный звонок в этой тишине прозвучал как взрыв. Но никто не обратил на него внимания. Все молчали. У родителей на глазах были слезы.

И вот в эти минуты Дак выскочила из кухни и вскоре вернулась обратно в своем любимом ярко-желтом плаще. Никто бы наверняка не обратил на нее внимания — было не до того, — если бы она не произнесла дрожащим голоском: «Я надела его, чтобы не промокнуть от ваших слез…» В кухне раздался смех. Первым, кажется, засмеялся папа, за ним — мама, потом криво улыбнулся Блейк и позже всех залилась смехом Дак…

Все это сейчас вспоминал Блейк, сидя без сна в кровати и глядя на закрытую дверь своей комнаты, куда так и не вошла мать… И правильно сделала! Он ведь совсем не проявляет к ней внимания, о чем его просил отец перед их отъездом, а наоборот — волнует и раздражает понапрасну. Никогда не спросит даже: как она спала и как себя чувствует. И не рассказал о том, что произошло с ним за последние два дня и что, может быть, угрожает ему, а если верить этому всклокоченному профессору Фоллу, то и всему миру.

При этой мысли Блейк краем глаза посмотрел на бумажного дракончика, мирно лежащего на прикроватном столике. Посмотрел и с легкой дрожью вспомнил о том, что он должен, просто обязан сделать. Он — Блейк Уинтерс. Найти Эндимиона Спринга!.. То есть книгу о нем. Или того, кто украл эту книгу… Словом, сделать то, что можно выразить расхожим присловием: «Пойди туда, не знаю куда, и сделай то, не знаю что…»

Ну и как все это прикажете выполнить? Вы бы смогли?.. Вот то-то…

Ему снова захотелось — просто зачесались руки — развернуть лежащего рядом дракончика: может, бумага, из которой он свернут, содержит какие-нибудь секретные, необходимые ему сведения? Но ведь тогда дракончик перестанет существовать, потому что Блейк не сумеет снова свернуть его таким же образом. И разве он существует на самом деле, этот дракончик? Но если нет, почему же он шевелится в мешке? Или все это привиделось? Просто Блейк проваливался в сон на минуту, и ему снилась всякая чепуха…

Голова шла кругом от этих мыслей, его и вправду потянуло в сон. Отяжелевшей рукой он выключил настольную лампу, сполз с подушки и вытянулся на постели.

За окном не утихал дождь. Под его каплями на ветру колыхалась листва большого дерева. Кажется, это бук. И как интересно: в неярком свете уличных фонарей он видит… он различает в густой листве спрятавшегося там дракона!

Вон его уши, когти, крылья… Выходит, тот может в любую минуту улететь, как ракета?.. А вон его длинный хвост…

А что если это отец или старший брат моего дракончика? — пришло в голову Блейку, и с этим он уснул.

Майнц, Германия, весна, 1453

 Я проснулся как после тяжелого сна. Если я вообще спал в эту ночь. Петер лежал рядом со мной на спине со скрещенными на груди руками — так он любил спать. В лунном свете, падавшем из окна, он своей неподвижностью напоминал одну из скульптур собора, что стоял напротив. Однако он тоже не спал. На самом деле в эти минуты он усиленно думал о моем ближайшем будущем, строил план моего побега из города Майнца — как можно скорее и как можно дальше. А с собой я должен был взять тот самый пергамент, ту шкуру дракона, что находилась до недавнего времени в сундуке у Фуста. Пока я не стащил ее оттуда и не спрятал в футляр от инструментов.

Нам было слышно, как Фуст мечется, словно дикий зверь, там, внизу, роясь в своем сундуке, из которого я совсем недавно совершил кражу.

— Ты сам не понимаешь, что наделал, — произнес Петер прерывающимся от волнения голосом.

Голос показался мне странным. Я приподнялся и увидел слезы в глазах у Петера. Да, он плакал, он был страшно испуган, но за кого он боялся больше — за меня или за себя, — я сказать бы не мог.

— Ты его не знаешь, этого человека, — снова заговорил Петер. — Он не остановится ни перед чем. Ты… ты все испортил, и сам теперь в жуткой опасности. Он уничтожит и тебя, и меня… И я не женюсь на Кристине…

Хотя многое я понимал и без него, от его слов мне сделалось еще страшнее. Что же я наделал?

— Быть может, — продолжал Петер, — мой хозяин тоже увидит и прочитает тот стих с твоим именем «Эндимион Спринг», который, как ты мне рассказал, отпечатался там с помощью крови из твоего пальца… И что тогда?

Мне нечего было ответить, и он ответил сам. Сказал то, о чем, видимо, долго думал сейчас, неподвижно лежа на спине:

— Тебе нужно бежать отсюда, Энди.

Наверное, он прав. Но я не хочу этого! Не хочу вновь становиться оборванцем-сиротой, немым бродягой.

Петер продолжал убеждать меня. Он говорил, что его хозяин не только страшный человек, но и очень умный, проницательный, хитрый. Наверняка он решил проверить меня — на тот случай, если надумает взять к себе в услужение, с моими ловкими в типографском наборе руками. И поэтому притворился, что у него припадок…

— Но как же, — хотелось мне спросить, — он же не мог знать…

— Он все знал. — Словно прочитав мои мысли, уверенно сказал Петер. — Знал, что ты прячешься в комнате, и захотел испытать тебя. У него не было никакого припадка, это я точно знаю. Он просто задумал проверить, может ли он тебе доверять, и еще — сумеешь ли ты вызвать буквы на его волшебной бумаге. Ты сумел, верно?.. И теперь он не отцепится от тебя и постарается использовать вовсю. Тебя и твою кровь… Пока она не иссякнет в твоих жилах.

— Но зачем ему? — взглядом спросил я Петера.

— Потому что он хочет выудить из этих чудодейственных листов, которые, как ты видел, и в огне не горят, не только Знание, которое в них содержится, но и Силу. Могущество. Хочет быть, как сам Господь Бог и соперничать с самим Дьяволом… Вот, я тебе сказал все, что сумел понять о нем. Но я все равно не могу от него удрать, потому что люблю его дочь.

И снова я увидел слезы в глазах Петера.

Дрожь охватила меня от его слов, я не мог уже больше лежать, поднялся и подошел к окну нашей спальни, расположенному высоко от пола. Встав на стул, я посмотрел из окна на тихий спящий город. Хотя весна была на подходе, ночная изморозь еще серебрила крыши домов. И я понял, что этот город — мой, и я не хочу его покидать. Не хочу с ним расставаться. И с моим добрым хозяином, герром Гутенбергом, тоже.

Голос Петера раздавался словно откуда-то издалека, но я слышал его.

— …Фуст, конечно, не думает, что ты удерешь, и уверен, что кожа дракона вернется к нему. Значит, нужно спрятать ее там, где он никогда и не подумает искать… Но где?..

Мне стало холодно возле окна, я снова лег в постель, укрылся своим одеялом. Петер лежал рядом, от него исходило тепло. Это было тепло друга, тепло старшего брата. На которого, я знал, можно положиться.

Видимо, он снова угадал мои мысли, потому что сказал:

— Не беспокойся, я помогу герру Гутенбергу печатать Библию. Но ты, Эндимион, должен уехать отсюда. И чем раньше, тем лучше. Мы придумаем с тобой, куда… Может, сначала во Франкфурт. Там открывается ярмарка…

Он не смог сдержать зевоты — так его клонило в сон, несмотря на все, что с нами происходило. Глаза у него слипались, и вскоре он уже крепко спал. У меня же не было сна ни в одном глазу, а после нашего разговора я чувствовал себя еще более одиноко. У Петера была хотя бы Кристина. У герра Гутенберга — его печатный станок. А у меня? У меня впереди была дорога неизвестно куда.

Чтобы как-то успокоиться, я вытащил из-под соломенного тюфяка футляр с листами волшебной бумаги, который не так давно упрятал туда, раскрыл его, притронулся к шелковистому пергаменту, и на меня сошло спокойствие. Все, что происходило вокруг, было тревожно и удивительно, однако, помню, в тот момент меня больше всего поразило, что бумажный свиток, казалось, раньше, чем я сам приготовился к предстоящему долгому путешествию: часть бумаги в нем превратилась в кожаный книжный переплет, да еще с застежками в виде когтей дракона!

Передо мной была настоящая книга, к появлению которой я приложил руки, и разве я могу теперь допустить, чтобы она попала к злобному Фусту? Нет, ни за что!

Петер прав: я должен уйти, скрыться. Вопрос только — куда? Где?..

Ответ пришел несколько дней спустя. Мы действительно поехали во Франкфурт, который на реке Майн. Нас с Петером взяли туда наши хозяева.

Ух, сколько народа собралось там на ярмарку! Крестьяне и ремесленники, дворяне и священники, путешественники и бродяги шли и ехали по грязным весенним дорогам и потом, пройдя через мост и сквозь городские ворота, заполняли улицы и булыжную рыночную площадь города.

Те, кому было чем торговать, устанавливали всюду палатки, прилавки с товаром — под открытом небом, в городских палатах под крышей. Чего только там не было: богемское стекло, итальянские оливки, фламандские ткани, пряности из Северной Африки… Какие цвета, запахи!

Мой хозяин тоже выставил свой товар: напечатанные нами и переплетенные тома Библии, которые сразу привлекли внимание многих. Я слышал, как люди говорили, что это куда лучше, чем священные тексты, написанные от руки, которые к тому же без лупы читать трудно. Многие удивлялись и спрашивали, как удалось так напечатать, и клонили к тому, что дело тут не чисто.

Герр Гутенберг терпеливо пытался что-то объяснить, а герр Фуст сердито шипел, чтобы не трогали зря руками и не оставляли следов от пальцев.

Я боялся встречаться с ним взглядом и все время ожидал, что он набросится на меня, станет избивать, обыскивать, требовать, чтобы я немедленно вернул то, что украл у него.

Мне надоело слушать взбудораженные голоса, надоело ждать неизвестно чего от Фуста, и я был рад, когда Петер подтолкнул меня локтем и позвал за собой.

Он повел меня на рыночную площадь, где прыгали и крутились в воздухе акробаты, где в клетках сидели молчаливые нахохлившиеся птицы и какие-то диковинные животные с большими ушами и сморщенной, как у глубоких стариков, кожей на морде. Чуть подальше шло представление марионеток, еще дальше — состязание силачей…

От всего, что я видел, кружилась голова, захватывало дух. Но все равно одна мысль не покидала меня, вселяла беспокойство, которое никуда не уходило, — мысль о Фусте, кто, несомненно, тоже не забывал обо мне и готовил какую-то неприятность. И это еще мягко сказано: от него ведь можно всего ожидать — такого, от чего не спасут ни мой добрый хозяин, ни мой старший друг и почти что брат Петер…

Я все больше понимал, что нужно решаться на что-то, и решение может быть только одно: бежать! В другой город, в другую страну, только прочь отсюда!..

Петер свернул за угол, я — за ним, и перед нами оказалось большое неопрятное здание с нежным названием на вывеске — «Ягненок». Он открыл дверь, протолкнул меня внутрь, в большую, наполненную табачным дымом комнату, где было много людей. Одни из них играли в кости, другие сидели возле пивных бочонков, третьи уже валялись, пьяные, на полу.

Мы пристроились на конце грязного стола, сбитого из шершавых досок, Петер заказал две кружки яблочного напитка и два пирожка. Прихлебывая из кружки, он продолжал говорить о Кристине, рассказывать, как она хороша, добра, и что она тоже, как и он, боится своего отца и готова расстаться с ним, если Петер увезет ее. Но куда и на какие деньги?.. Бедняга чуть не плакал, делясь со мной всем этим, мне было искренне его жаль, и в то же время я завидовал ему: у него есть любовь, есть цель в жизни — это, наверное, очень здорово, когда у человека все это есть.

Петер так разошелся, описывая достоинства Кристины и свои чувства к ней, что его услышал один из не очень трезвых посетителей, сидевший неподалеку от нас.

— Ах, молодая любовь, — пробормотал он, — она всегда забывает, как опасно доверять чужому сердцу.

Он говорил еще что-то, однако я с трудом его понимал: не только из-за того, что он был пьян, но из-за странного акцента. Наверное, он был иностранцем.

Петер наоборот — с интересом вслушивался в его слова.

— Любовь говорит на языке обмана… Она целует в одно ухо и тут же кусает другое… — продолжал изрекать пьяный незнакомец, являвший собой довольно жалкое зрелище: грязный, в измятой одежде, и хотя далеко не стар, но уже недосчитывал многих зубов.

— Довольно! — прикрикнул на него Петер, со стуком опуская на стол кружку. — Что ты знаешь о любви?

— Много чего, — отвечал тот. — И не только из книг.

Меня несколько удивили слова про книги, тем более что в его грязной руке я заметил небольшую книжку в темном кожаном переплете, между страницами которой была вставлена закладка, а значит, этот немытый бродяга не только носит ее с собой, но и, по всей видимости, читает.

Он заметил наш пробудившийся интерес к нему и к тому, что у него в руке, и произнес, кивая на книгу:

— Это история любви двух существ, написанная поэтом Сильвио Пикколомини[7]. Знатная штука, скажу я вам. Этот парень умеет писать.

Тут уж Петер не выдержал и воскликнул (я бы хотел сделать то же самое, но не мог — у меня не было голоса):

— Кто ты такой и откуда бредешь, друг?

— Оттуда и отсюда, — ответил тот. — Считай, что из Лондона. А до этого был в Оксфорде.

— Где, ты сказал? — переспросил Петер.

Незнакомец обрисовал пальцами в воздухе что-то непонятное и пояснил:

— Башни и островерхие крыши. На север отсюда. На том же острове, что и Лондон. Там большой университет. — Он произнес это слово по складам. — Где учатся.

— Я знаю, что это такое, — с обидой сказал Петер. — Я бывал в Париже. Там тоже…

— Но такой библиотеки, ручаюсь, больше нигде нет! Никогда бы не покинул Оксфорд, если бы не она…

— Кто — она? — спросил Петер.

— Хочешь знать, юноша, возьми мне кружку вина. Возьми, и я поведаю все, что хочешь знать. Мое имя Уильям.

Петер вытащил остаток монет из кармана, окинул их взглядом. Немного, но на одну кружку наберется. Даже на две. А для меня яблочный напиток.

Он принес все это, поставил на стол, и Уильям сразу же опорожнил свою кружку, отер губы рукавом и заговорил.

Да, он был студентом в Оксфорде, изучал богословие, вел достойную полунищенскую жизнь и отличался весьма добропорядочным поведением. А потом влюбился в красотку по имени Молл, и любовь так поразила его сердце, а красотка Молл так мучила своими капризами, что он, как говорится, слетел с катушек — начал пить, гулять по ночам, затевал ссоры и драки. Все это, разумеется, не понравилось прокторам, иначе говоря, инспекторам университета, и его выгнали оттуда. К тому же братья красотки Молл, посчитав, что своим поведением он бросил тень на репутацию их сестры, пригрозили, что, если он не покинет город, они просто зарежут его. Пришлось выполнить их наказ и убраться оттуда. С тех пор он бродит по университетам и библиотекам, зарабатывая на пропитание перепиской рукописей и унося в карманах скудное вознаграждение, а в голове — содержание прочитанных и переписанных манускриптов.

— …И могу сказать вам в заключение, — произнес он заплетающимся языком, — ничего в мире нет интересней и верней написанного и прочитанного слова.

Но Петера, кто тоже был неплохо знаком с книгами, интересовало сейчас другое, о чем он и поспешил узнать у Уильяма, пока того окончательно не развезло.

— Значит, говоришь, в этом Оксфорде большая библиотека?

— Не сравнить ни с какой другой! Клянусь! — Он не без труда осенил себя крестом. — Прямо как в городе Александрии, пока она не сгорела.

— Ну, это ты завираешь! — сказал Петер.