Помоги проекту - поделись книгой:
— Да, — ответил Рамминс, — Берт красил.
— Очень разумно поступили. Белый он не кажется таким громоздким.
— Крепкая вещь, — вставил Рамминс. — И резьба неплохая.
— Машинный способ, — свысока отозвался мистер Боггис, наклоняясь, чтобы разглядеть поближе затейливую работу, — за милю видно. И всё-таки согласен, он очень мил. У него есть свои достоинства.
Он пошёл было дальше, но вдруг остановился и медленно вернулся обратно. Он приложил кончик пальца к середине подбородка, наклонил голову набок и нахмурился, будто глубоко задумавшись.
— Знаете что? — Он говорил так лениво, что голос его к концу каждой фразы почти замирал. — Я вдруг вспомнил… Мне давно нужны ножки вроде этих. Дома у меня есть занятный стол, низкий такой, какие ставят перед диваном, что-то вроде кофейного столика. В последний Михайлов день, когда я переезжал в другой дом, бестолковые грузчики повредили у стола ножки самым безобразным образом. Я этот стол очень люблю. Держу на нём большую Библию и все мои записи для проповедей.
Он помолчал, поглаживая подбородок пальцем.
— Вот я и подумал — ноги от вашего комода могли бы подойти. Вполне могли бы. Их без труда можно отрубить и приделать к моему столу.
Он огляделся и увидел, что вся троица стоит абсолютно неподвижно и с подозрением глядит на него; на него смотрели три пары глаз, разных, но одинаково недоверчивых — маленькие свинячьи глазки Рамминса, большие с тупым выражением Клода и два каких-то неправильных глаза Берта — один странный, выпученный и белёсый, с чёрной точкой в центре, похожий на варёный рыбий глаз.
Мистер Боггис улыбнулся и покачал головой:
— Полно, что это я тут болтаю? Говорю так, будто комод уже мой. Прошу извинить меня.
— Вы хотите сказать, что не прочь купить его, — проговорил Рамминс.
— Н-ну, — мистер Боггис оглянулся на комод и нахмурился, — я не уверен. Может быть, и стоило бы, но опять-таки если подумать… нет… пожалуй, получится слишком большая возня. Он не стоит того. Не буду с этим заводиться.
— А сколько вы думали за него предложить? — поинтересовался Рамминс.
— Боюсь, что не много. Понимаете, всё-таки это не подлинная старина, а всего лишь подделка.
— А я не так уж в этом уверен, — возразил Рамминс. — Он у нас тут больше двадцати лет, а до этого стоял в господском доме. Я сам купил его на аукционе, когда старый сквайр помер. Так что не говорите мне, будто вещь новая.
— Нет, не то чтобы новая, но не старше шестидесяти.
— Нет, старше, — настаивал Рамминс. — Берт, где та бумажка, которую ты откопал в глубине одного ящика? Ну, помнишь, старый счёт.
Парень продолжал глядеть на отца с бессмысленным видом.
Мистер Боггис открыл было рот, но тут же закрыл его, не произнеся ни звука. Его начало буквально колотить от волнения, и, чтобы успокоиться, он отошёл к окну и уставился на упитанную коричневую курицу, рывшуюся на заднем дворе в поиске зёрен.
— Бумажка лежала в глубине ящика под кучей силков для кроликов, повторил Рамминс. — Иди достань и покажи пастору.
Когда Берт шагнул к комоду, мистер Боггис обернулся. Он просто не мог не наблюдать за ним. Берт вытащил один из больших ящиков в средней части комода, и мистер Боггис отметил, как дивно скользит ящик. Он увидел, как Берт запустил руку внутрь и начал шарить среди всяких проволочек и бечёвок.
— Эта, что ли? — Берт поднял вверх сложенную пожелтевшую бумагу и отдал отцу, который развернул её и поднёс к самым глазам.
— Только не говорите мне, будто эта писанина не старая. — С этими словами Рамминс протянул бумагу мистеру Боггису, который и взял её трясущейся рукой. Бумага уже сделалась хрупкой и слегка затрещала под его пальцами. На ней длинным наклонным каллиграфическим почерком стояло:
Мистер Боггис крепился изо всех сил, стараясь подавить возбуждение, которое как смерч крутилось у него внутри, вызывая головокружение. Бог ты мой, это же замечательно! Благодаря счёту цена поднимается ещё выше. Сколько же за него можно теперь выручить? Двенадцать тысяч фунтов? Четырнадцать? Может, пятнадцать или даже двадцать? Как знать?
Потрясающе!
Он небрежным жестом бросил бумагу на стол и сухо сказал:
— В точности как я вам и говорил — подделка викторианской эпохи. А это просто описание, которое продавец, сам делавший комод и выдававший его за старину, дал своему покупателю. Я много таких видел. Заметьте — он не говорит, что сам делал вещь. Иначе он выдал бы себя.
— Говорите что хотите, — провозгласил Рамминс, — а документ старый.
— Конечно, конечно, дорогой друг. Викторианский, поздневикторианский. Примерно восемьсот девяностого года. Стало быть, комоду шестьдесят-семьдесят лет. Я таких сотни видел. Как раз в те годы многие краснодеревцы только и делали, что занимались подделкой изысканной мебели прошлого века.
— Послушайте, пастор, — Рамминс наставил на мистера Боггиса толстый грязный палец, — не скажу, что вы мало чего смыслите в мебельном деле, а только вот что: откуда вы так уверены, что это подделка? Вы даже не видали, чего там под краской!
— Идите-ка сюда, — сказал мистер Боггис. — Идите сюда, я вам кое-что покажу. — Он постоял около комода, поджидая, пока все придвинутся ближе. Так, есть у кого-нибудь нож?
Клод протянул складной нож с роговой ручкой, мистер Боггис взял его и открыл самое маленькое лезвие. Потом с кажущейся небрежностью, а на самом деле с крайней осторожностью, выбрав одно маленькое местечко на столешнице, принялся счищать белую краску. Краска отходила легко со старинной затвердевшей полированной поверхности. Подчистив примерно три квадратных дюйма, он отступил на шаг и сказал:
— А теперь смотрите сами!
Какое оно было красивое, это пятнышко, излучавшее тепло настоящего красного дерева, светившееся, как топаз, глубоким тёмным цветом своих двухсот лет.
— Ну и что с ним не так? — вопросил Рамминс.
— А то, что древесина была специально обработана! Это всякому видно.
— И откуда вам это видно, мистер? Ну-ка скажите нам.
— Да, не скрою, объяснить это довольно трудно. Это дело опыта. Мой опыт говорит мне, что, вне всякого сомнения, древесина была обработана известью. Её используют для того, чтобы придать красному дереву тёмный, будто бы потемневший от возраста цвет. Для дуба используют калиевы соли, для каштана — азотную кислоту, для красного дерева всегда употребляют известь.
Троица придвинулась поближе, чтобы всмотреться в дерево. У них явно пробудился некоторый интерес. Всегда ведь заманчиво услышать о каком-то новом способе обмануть или смошенничать.
— Вглядитесь внимательно в текстуру. Видите оттенок оранжевого среди темновато-коричневого? Это и есть признак обработки известью.
Они по очереди пригнулись вперёд, буквально прижав нос к дереву, сперва Рамминс, потом Клод, затем Берт.
— Ну и ещё есть патина, — продолжал мистер Боггис.
— Что-что?
Он объяснил им значение этого слова применительно к мебели.
— Дорогие мои друзья, вы и представить себе не можете, на что только не пускаются эти негодяи, чтобы имитировать прекрасную стойкую бронзового цвета настоящую патину. Ужасно, просто ужасно, мне противно даже говорить об этом.
Он прямо брызгал слюной, с таким ожесточением срывались слова с его языка, он кривил губы, изображая своё крайнее отвращение. Трое молчали в ожидании новых откровений.
— Сколько времени и усилий готовы потратить иные, дабы обмануть доверчивых! — воскликнул мистер Боггис. — Возмутительно! Знаете ли, что они вытворяли с этой вещью, друзья мои? Я прослеживаю их действия с точностью. Я буквально вижу, как они это делают, вижу долгий сложный процесс: как они натирают дерево льняным маслом, покрывают его умело окрашенной французской полировкой, шлифуют пемзой и маслом, втирают пчелиный воск с примесью пыли и грязи и, наконец, нагревают, чтобы полировка потрескалась и приобрела двухсотлетний вид! Я просто не могу спокойно взирать на такое мошенничество.
Троица продолжала пялить глаза на кусочек тёмного дерева.
— Потрогайте! — потребовал мистер Боггис. — Положите на это местечко пальцы. Ну? Как вам кажется — тёплое оно или холодное?
— Холодное, — ответил Рамминс.
— Именно, друг мой! А всё дело в том, что поддельная патина на ощупь всегда холодная. Настоящая же почему-то имеет тёплый оттенок.
— Да она нормальная, — запротестовал Рамминс, готовый затеять спор.
— Нет, сэр, холодная. Но тут, конечно, требуется палец с тренированной чувствительной кожей, чтобы вынести правильное суждение. От вас же нельзя требовать, чтобы вы судили об этом, как от меня — судить о качестве вашего ячменя. Всё в жизни, дорогой сэр, решает опыт.
Слушатели уже не с такой подозрительностью глядели на этого странного круглолицего пучеглазого священника, потому что он и в самом деле вроде бы разбирался в мебельном деле. Но о доверии к нему ещё не было и речи.
Мистер Боггис нагнулся и указал на одну из металлических ручек.
— Вот и ещё одно место, над которым работают подделыватели, — заметил он. — У старой меди обычно свой особый цвет и особые свойства. Известно ли это вам?
Они не спускали с него глаз, ожидая от него раскрытия всё новых секретов.
— Беда только в том, что они научились чрезвычайно искусно подделывать старую медь. В сущности, придают ей почти полное сходство со старой. Невозможно отличить старую медь от поддельной. Не скрою, мне приходится в таких случаях только гадать. Так что нет смысла соскабливать краску с ручек. Нам это ничего не даст.
— Как это можно сделать, чтобы новая мебель казалась старой? — подал голос Клод. — Медь-то не ржавеет.
— Вы совершенно правы, друг мой. Но у этих мерзавцев есть свои тайные способы.
— Какие, к примеру? — не отставал Клод. По его мнению, любые сведения практического свойства были полезны. Как знать — вдруг да пригодится.
— Всё, что требуется, — продолжал мистер Боггис, — это положить ручки на ночь в ящик со стружками красного дерева, пропитанными нашатырём. Металл от нашатыря зеленеет, но, если стереть зелень, под ней обнаружится нежный серебристый блеск, свойственный очень старой меди. Ох, какие они творят бессовестные штуки! А вот с железом они проделывают другой фокус.
— А что они делают с железом? — осведомился заворожённо слушавший Клод.
— Ну, с железом проще. Железные замки, пластинки, дверные петли попросту погружают в обыкновенную соль, и они становятся изъеденными ржавчиной и щербинами.
— Ладно, — сказал Рамминс, — значит, вы признаёте, что про ручки не можете сказать точно. Так почём вы знаете — может, им не одна сотня лет. Правильно?
— Э-э-э, — понизив голос, проговорил мистер Боггис, вперив в Рамминса выпуклые карие глаза. — Вот тут-то вы и ошибаетесь. Глядите.
Из кармана своего пасторского пиджака он достал маленькую отвёртку. И при этом (хотя никто этого не заметил) достал маленький медный шурупчик, который зажал в ладони. Затем он выбрал один из шурупов на ручке ящика (а каждая ручка была привинчена в четырёх местах) и принялся осторожно соскабливать следы белой краски с головки. Покончив с этим, он стал медленно вывинчивать шуруп, приговаривая:
— Если это настоящий старинный медный шуруп восемнадцатого века, винтовая линия будет слегка неровная, и вы ясно увидите, что её нарезали напильником вручную. Но если медь — подделка более позднего периода, викторианского или ещё позднее, тогда и шуруп будет, естественно, изделием машинного, массового производства того же времени. Любой отличит шуруп, сделанный машинным способом. Так, сейчас поглядим.
Мистеру Боггису не составило труда, вытаскивая старый шуруп, подменить его новым, зажатым в ладони. Это был ещё один маленький трюк собственного изобретения, и мистер Боггис уже не один год пользовался им с большим успехом. В карманах его пасторской одежды всегда содержался запас дешёвых медных винтиков различных размеров.
— Пожалуйста. — Он протянул Рамминсу новенький шурупчик. — Рассмотрите его. Замечаете абсолютно ровную резьбу? Видите? Конечно видите. Обыкновенный дешёвый шуруп, какой, вы сами можете сегодня купить в любой сельской давке.
Шуруп обошёл всех троих по очереди, и каждый внимательно изучил его. Теперь даже Рамминс находился под впечатлением увиденного.
Мистер Боггис положил отвёртку назад в карман вместе с шурупом тонкой ручной выделки, вывинченным из ручки комода, после чего повернулся и медленно пошёл мимо троих к выходу.
— Мои дорогие друзья, — сказал он, помедлив у двери в кухню, — вы проявили такую доброту, дав мне заглянуть в ваш славный домик, такую доброту. Право, я очень надеюсь, что не наскучил вам до смерти.
Рамминс, изучавший шуруп, поднял голову.
— Вы нам так и не сказали, сколько вы хотели предложить за него.
— Ах да, — спохватился мистер Боггис. — Совершенно верно. Кажется, и вправду не сказал. Что ж, если говорить откровенно, боюсь, с ниш было бы слишком много возни. Пожалуй, я оставлю эту затею.
— Но сколько бы вы дали?
— Вы имеете в виду, что на самом деле готовы с ним: расстаться?
— Я не сказал, что хочу расстаться. Я спросил — сколько бы вы дали?
Мистер Боггис бросил издали взгляд на комод, склонил голову на одну сторону, потом на другую, нахмурил брови и вытянул вперёд губы, затем пожал плечами и небрежно махнул рукой, будто говоря, а стоит ли эта вещь того, чтобы над ней раздумывать?
— Ну, скажем… десять фунтов. Достаточно, я думаю.
— Десять фунтов! — воскликнул Рамминс, — Ну уж не смешите меня, пастор, сделайте одолжение!
— Да он как дрова дороже стоит! — с досадой добавил Клод.
— Вы на квитанцию поглядите. — Рамминс с таким ожесточением тыкал в драгоценный документ грязным пальцем, что мистер Боггис не на шутку встревожился. — Тут точно сказано, сколько он стоит! Восемьдесят семь фунтов! И это когда он новый был. Теперь он старинный, теперь он вдвое дороже стал!
— Извините, сэр, ничего подобного. Это всего лишь неважная имитация. Но так и быть, мой друг… я поступаю опрометчиво, но ничего не могу с собой поделать… я готов поднять цену до пятнадцати фунтов. Что скажете?
— Пятьдесят, — отозвался Рамминс.
Восхитительный трепет иголочками пробежал сверху вниз по ногам мистера Боггиса и пронизал подошвы. Так, всё. Комод его. Никаких сомнений. Однако привычка покупать всё дёшево, так, чтобы дешевле некуда, приобретённая за годы нужды и практики, была так сильна, что не позволила ему сдаться так просто.
— Дружище, — почти шёпотом проговорил он, — мне ведь нужны только ноги. Возможно, когда-нибудь я использую и ящики, но всё остальное, как справедливо заметил ваш приятель, это дрова, только и всего.
— Давайте тридцать пять, — упорствовал Рамминс.
— Не могу, сэр, ну никак не могу! Вещь того не стоит. И я вообще не должен был позволять себе торговаться так из-за цены. Это нехорошо. Делаю последнее предложение и ухожу. Двадцать фунтов.
— Согласен, — рявкнул Рамминс. — Он ваш.
— О Господи. — Мистер Боггис сжал руки. — Опять я не устоял. Я не должен был всё это начинать.
— Нет, пастор, на попятный у вас не получится. Сделка есть сделка.
— Да, я знаю, знаю.
— Как вы его заберёте?
— Сейчас, дайте подумать. Может быть, если я заеду на моей машине во двор, вы согласитесь помочь мне погрузить его, господа?
— В машину? Да он в жизни в машину не влезет! Тут нужен грузовик!
— Не думаю. Во всяком случае, попробуем. Моя машина осталась на дороге. Сию минуту я приведу её. Уверен, мы справимся.
Поделиться книгой: