Помоги проекту - поделись книгой:
Роальд Даль
ПРОГУЛКИ ПАСТОРА
Мистер Боггис вёл машину неторопливо, удобно откинувшись на спинку сиденья, выставив локоть за спущенное боковое стекло. Какая красота за городом, размышлял он, как приятно опять видеть признаки лета. Особенно первоцветы. И боярышник. Боярышник буйно цвёл белыми, розовыми, красными шапками вдоль изгородей, а внизу, перед кустами, желтели маленькие оазисы первоцветов — неописуемая красота!
Он снял одну руку с руля и закурил сигарету. Теперь, сказал он себе, лучше всего взобраться на вершину Брильского холма. Он видел его перед собой, до него было примерно полмили. А вон та кучка домиков среди деревьев на самом верху, наверное, и есть деревня Бриль. Превосходно. Не так часто его воскресные участки расположены на такой славной, удобной для работы возвышенности.
Он въехал на холм и, чуть-чуть не доезжая до самого верха, затормозил на окраине деревни. Затем вылез из машины и огляделся. Под ним, далеко внизу, как громадный зелёный ковёр, расстилалась вся местность. Видно было на многие мили вокруг. Идеальная точка обзора. Он достал из кармана блокнот и карандаш, прислонился к багажнику и медленно обвёл опытным глазом открывшийся ландшафт.
Так, внизу, справа, ближе к полям, виднеется среднего размера фермерский дом, к нему от главной дороги ведёт просёлочная. Ещё дальше стоит дом побольше. Кроме того, имеется особняк, обсаженный высокими вязами, не исключено, что стиля эпохи королевы Анны. Вдали, по левую руку, — две многообещающие фермы. Всего пять усадеб. В том направлении, пожалуй, и всё.
Мистер Боггис набросал в блокноте приблизительную схему расположения хозяйств, чтобы легче найти их, когда он спустится вниз. Затем опять сел в машину, доехал через деревню до вершины и взглянул вниз по другую сторону холма. Там он обнаружил ещё шесть возможных объектов — пять фермерских домов и большущий белый, в георгианском стиле. Некоторое время он изучал георгианский особняк в бинокль. Выглядел он опрятным и зажиточным, и сад ухоженный. Жаль. Мистер Боггис исключил его сразу — к зажиточным обращаться не имеет смысла.
Стало быть, на этом участке десять подходящих объектов. Десять славное число, решил мистер Боггис. Как раз хватит на то, чтобы поработать без спешки вторую половину дня. Который сейчас час? Двенадцать. С удовольствием выпил бы кружку пива в деревенском трактире, прежде чем приступить к обходу, да по воскресеньям пивные открываются только в час дня. Ну ничего, выпьет попозже. Он взглянул на свой набросок и решил начать с дома эпохи королевы Анны, обсаженного вязами. В бинокль он выглядел обнадёживающе ветхим. Его обитателям, скорее всего, деньги не помешают. Во всяком случае, с королевой Анной ему всегда везло. Мистер Боггис опять забрался в машину, отпустил ручной тормоз и, не включая мотора, стал потихоньку скользить вниз с холма.
Если не считать того, что в данный момент мистер Сирил Боггис выступал в обличье священника, ничего зловещего в нём не было. По профессии он был торговцем старинной мебелью, имел в Челси, на Кингз-роуд, собственную лавку с выставочной комнатой. Всё помещение было невелико, и дело его не отличалось большим размахом, однако, благодаря тому что он неизменно покупал очень и очень задёшево, а продавал очень и очень задорого, он ухитрялся ежегодно зарабатывать вполне приличную кругленькую сумму. Он обладал особым, полезным для торговца даром и, продавая или покупая какую-нибудь вещь, умел с лёгкостью войти в любую роль в соответствии с типом клиента. Он мог быть серьёзным и обаятельным с пожилыми, подобострастным с имущими, рассудительным с набожными, властным с нерешительными, игривым с вдовами, лукавым и дерзким со старыми девами. Он прекрасно отдавал себе отчёт в этом своём даре и бессовестно использовал его при каждом удобном случае. Частенько после особенно удобного представления он с огромным трудом удерживал себя от того, чтобы не повернуться и не отвесить поклон-другой в ответ на гром аплодисментов, раскатывающихся по залу.
Несмотря на своё внешне нелепое лицедейство, мистер Боггис отнюдь не был дураком. Некоторые даже считали, что он, как никто другой в Лондоне, разбирается во французской, английской и итальянской мебели. Он также обладал на редкость хорошим вкусом и быстро распознавал и отвергал неудачно выполненную вещь, какой бы подлинной она ни была. Больше всего он, естественно, любил работы великих английских мастеров восемнадцатого века, таких, как Инс, Мэйхью, Чиппендейл, Роберт Адам, Мэнверинг, Иниго Джоунз, Хепплуайт, Кент Джонсон, Джордж Смит, Локк, Шератон и прочие, но даже и тут он бывал иногда очень строг. Он, например, никогда не допускал в свой выставочный зал ни одной вещи Чиппендейла китайского или готического периода, и то же относилось к некоторым более тяжеловесным итальянским образцам Роберта Адама.
В последние годы мистер Боггис снискал немалую славу среди товарищей по профессии благодаря своей способности поставлять с поразительной регулярностью необычные и зачастую редчайшие образцы мебели. Он, казалось, имел неиссякаемый источник поступлений, что-то вроде личного склада, куда всего только и требовалось съездить раз в неделю и забрать желаемое. Но когда бы его ни спросили, где он взял ту или иную вещь, он загадочно улыбался, подмигивал и бормотал что-то о маленьком секрете. Идея, которая лежала в основе маленького секрета, была проста и пришла ему в голову однажды лет девять назад, в воскресный день, когда он ехал в машине по сельской местности.
Он выехал утром, чтобы навестить свою престарелую мать, жившую в Севеноуксе. На обратном пути у него порвался ремень вентилятора, отчего мотор перегрелся и вода закипела. Он вылез из машины и направился к ближайшему домику, стоящему ярдах в пятидесяти от дороги, и спросил женщину, которая открыла на стук дверь, не будет ли она так любезна дать ему кувшин воды.
Пока она ходила за кувшином, он случайно бросил взгляд в приоткрытую дверь и там, в каких-то пяти ярдах от себя, увидел нечто такое, от чего пришёл в безумное волнение, так что на макушке у него выступил пот. То было большое дубовое кресло, такого типа кресло он видел только раз в жизни. Каждый локотник, а также планка спинки опирались на ряд из восьми дивно выточенных стоек. Спинка была инкрустирована изящнейшим цветочным орнаментом, а сами локотники заканчивались резными утиными головками. Боже милостивый, подумал он. Да ведь это конец пятнадцатого века!
Он засунул голову поглубже в комнату, и там — Бог ты мой! — по другую сторону камина стояло ещё одно точно такое же кресло!
Нельзя сказать с полной уверенностью, но два таких кресла в Лондоне, наверное, могли стоить не менее тысячи фунтов. Ах, какие красавцы!
Когда женщина вернулась, мистер Боггис представился и без обиняков спросил, не продаст ли она ему кресла.
С какой стати, сказала она. Почему бы это ей вдруг вздумалось продавать их?
Нипочему. Разве только потому, что он мог бы дать за них неплохую цену.
Интересно — сколько же? Нет, продавать она их ни в коем случае не намерена, но просто из любопытства, шутки ради — сколько бы он ей дал за них?
Тридцать пять фунтов.
Сколько?
Тридцать пять фунтов.
Надо же, тридцать пять. Так-так, очень интересно. Она и всегда думала, что они ценные. Они очень старинные. И очень удобные. Ей никак не обойтись без них, ну никак. Нет, они не продаются, но всё равно спасибо.
Не такие уж они старинные, сообщил ей мистер Боггис, и продать их было бы не так легко. Просто у него как раз есть клиент, который любит такие вещи. Может быть, он даже накинет ещё два фунта, — скажем, тридцать семь? Как вы на это смотрите?
Они торговались полчаса, и, разумеется, в конце концов мистер Боггис получил кресла и согласился уплатить ей менее двадцатой доли их настоящей стоимости.
В тот вечер, когда мистер Боггис возвращался в Лондон в своём стареньком пикапе с двумя баснословными креслами, удобно пристроенными сзади, его внезапно осенила, как ему показалось, замечательная идея.
Постойте-ка, размышлял он. Если в одном сельском доме нашлись такие сокровища, почему бы им не быть и в других? И отчего бы не попробовать разыскать их? Отчего бы не прочесать сельскую местность? Можно заняться этим по воскресеньям. Таким образом, это нисколько не помешает его работе. Всё равно по воскресным дням он не знает, куда себя девать.
И вот мистер Боггис купил себе карты, крупномасштабные карты всех графств вокруг Лондона, и тонкими линиями поделил их на квадраты. Каждый квадрат соответствовал участку пять миль на пять, и именно с такой территорией, по оценкам самого мистера Боггиса, он мог справиться за одно воскресенье, если прочёсывать её тщательно. Его не интересовали города и деревни, ему нужны были сравнительно изолированные усадьбы, большие фермерские хозяйства и обветшалые особняки сельских дворян. И таким образом, подсчитал он, если обрабатывать по одному квадрату каждое воскресенье, пятьдесят два квадрата в год, он постепенно охватит все до единой фермы и все сельские особняки в графствах вокруг Лондона.
Однако ясно, что тут возникают кое-какие сложности. Сельские жители народ недоверчивый. И бывшие богачи тоже. Не приходится рассчитывать, что он будет просто обходить дома, звонить в двери, а они станут водить его по всем комнатам — стоит только попросить. Нет, этого от них не дождёшься. Таким путём дальше входной двери не попасть. Каким же образом добиться приглашения войти? Быть может, лучше вообще не говорить, что он торговец? Можно сказаться телефонным мастером, водопроводчиком, газовым инспектором. В конце концов, даже священнослужителем…
И вот с этого-то момента замысел его начал претворяться в жизнь. Мистер Боггис заказал большое количество визитных карточек на превосходной бумаге, на которых было написано:
Отныне каждое воскресенье он будет превращаться в почтенного пожилого священника, который свой выходной день проводит в бескорыстных трудах на пользу Общества, объезжая округу и составляя опись сокровищ, укрытых в сельских домах Англии.
И кто на свете прогонит его, услышав такое? Никто.
А уж если он попадает внутрь жилища и видит вдруг что-то такое, что ему очень хочется заполучить, то… на этот случай у него существует сотня различных уловок.
К удивлению мистера Боггиса, план сработал. Более того, дружелюбие, с каким его принимали в одном доме за другим по всей сельской местности, поначалу смущало даже его самого. Кусок холодного пирога, стакан портвейна, чашка чая, корзиночка слив, даже полноценный воскресный обед за семейным столом — ему буквально навязывали всё это.
Конечно, по временам не обходилось без неудач и ряда неприятных эпизодов, но ведь девять лет — это больше чем четыреста воскресных дней, а результат — огромное число домов, которые он посетил. В целом дело оказалось интересным, волнующим и прибыльным.
И вот сейчас опять было воскресенье, и мистер Боггис работал в графстве Букингемшир, в одном из самых северных квадратов на его карте, милях в десяти от Оксфорда, и, когда он спускался с холма в сторону первого облюбованного им дома — обветшалого, в стиле королевы Анны, — у него появилось предчувствие, что день предстоит из удачных.
Он припарковался в сотне ярдов от ворот и дальше пошёл пешком. Не нужно, чтобы люди видели его пикап до заключения сделки. Симпатичный пожилой священник и большой фургон как-то не вяжутся друг с другом. А кроме того, небольшая прогулка даёт ему возможность как следует разглядеть всё хозяйство снаружи на близком расстоянии и настроиться на соответствующий обстановке лад.
Мистер Боггис бодро зашагал по аллее к дому. Роста он был маленького, с брюшком и толстыми коротковатыми ногами. Его круглая румяная физиономия как нельзя лучше подходила к избранной им роли, а большие карие глаза, которые так и выпучивались на собеседника, придавали румяному лицу выражение лёгкого слабоумия. На нём был чёрный костюм со стоячим белым воротничком, как полагается пастору, а на голове мягкая чёрная шляпа. В руке он держал старую дубовую трость, по его мнению придававшую ему сельский благодушный вид.
Он приблизился к входной двери и позвонил. В прихожей послышались шаги, дверь отворилась, и перед, вернее, над ним выросла вдруг великанша в бриджах для верховой езды. Она курила, но сквозь окутывавший её сигаретный дым пробивался могучий запах конюшни и навоза.
— Ну? — произнесла она, глядя на него с подозрением. — Что вам надо?
Мистер Боггис, который нисколько не удивился бы, если б она сейчас заржала, приподнял шляпу, слегка поклонился и протянул свою визитную карточку.
— Простите, пожалуйста, что беспокою вас, — начал он и остановился, наблюдая за её лицом, пока она читала.
— Не понимаю, — сказала она, отдавая ему карточку. — Что же вам надо-то?
Мистер Боггис объяснил ей про Общество сохранения редкой мебели.
— А это случайно не имеет отношения к социалистам? — Она свирепым взглядом уставилась на него из-под густых светлых бровей.
Дальше всё пошло как по маслу. Тори в верховых бриджах, не важно, мужского или женского пола, всегда были для мистера Боггиса лёгкой добычей. Две минуты у него ушло на страстный панегирик в защиту крайнего правого крыла консервативной партии, ещё две минуты — на осуждение социалистов. В качестве решающего довода он привёл случай, когда социалисты внесли на рассмотрение билль об отмене кровавых видов спорта. После чего он поделился с собеседницей своей идеей рая («только не выдавайте меня епископу, дорогуша»): рай — это место, где можно охотиться на лису, оленя или зайца с большими сворами неутомимых собак от зари до зари, все дни недели, включая воскресенье.
Говоря всё это, он внимательно наблюдал за нею и подметил, что чары начинают действовать. Женщина заулыбалась, обнажив огромные желтоватые зубы.
— Мадам! — вскричал он, — умоляю, не давайте мне завестись на тему социализма.
Тут она разразилась гоготом и своей красной ручищей с размаху так хлопнула его по плечу, что он еле удержался на ногах.
— Заходите! — гаркнула она. — Не знаю уж, какого чёрта вам надо, но давайте заходите!
К сожалению и к великому его удивлению, во всём доме не нашлось ничего представляющего ценность, и мистер Боггис, который никогда не тратил время впустую на бесплодных территориях, скоро извинился и откланялся. Весь визит в целом занял меньше пятнадцати минут, в точности столько, сколько случай заслуживал, сказал он себе, залезая в машину и трогаясь с места.
Дальше шли только фермерские дома, до ближайшего было с полмили по главной дороге. Это было большое деревянно-кирпичное здание солидного возраста, почти всю его южную стену закрывало роскошно цветущее грушевое дерево.
Мистер Боггис постучал в дверь. Подождал. Никто не отозвался. Он ещё раз постучал, но, не получив никакого ответа, обогнул дом, надеясь найти хозяина где-нибудь в коровнике. Там он тоже никого не нашёл. Он подумал, что хозяева, вероятно, ещё не вернулись из церкви, и стал заглядывать в окна — не увидит ли что-нибудь интересненькое. В столовой — ничего. В библиотеке тоже. Он подошёл к следующему окну, и там, в гостиной, под самым его носом, в небольшой нише, образуемой окном, он увидел красивейшую вещь полукруглый карточный столик красного дерева, с богатой фанеровкой, стиля Хепплуайт, работы приблизительно 1780 года.
— Вот оно, — произнёс он вслух, плотно прижав лицо к стеклу. Недурно, Боггис.
Но это ещё не всё. Там стоял стул, одинокий стул, и, если Боггис не ошибался, ещё более высокого качества, чем стол. Тоже Хепплуайт, так ведь? Боже, какая прелесть! Сквозная спинка украшена резьбой тончайшей работы жимолость, чешуйки, гладкие розетки, сиденье из настоящего камыша, ножки обточены самым изящным образом, а задние — изогнутой формы, и это особое изящество линий о многом говорило. Словом, изысканный стул.
— Ещё до конца дня, — тихонько пробормотал мистер Боггис, — я буду иметь удовольствие сесть на это восхитительное сиденье.
Ибо без этого обряда он никогда не покупал стульев. Это была его излюбленная проверка, и надо было видеть, как осторожно он усаживается на стул, ожидая ощущения «податливости» и умело определяя любую неизмеримо малую степень усыхания, которое годы причинили ласточкиным хвостам на стыках соединений.
Однако никакой спешки нет, сказал он себе. Он сюда ещё вернётся, у него полдня впереди.
Следующая ферма стояла на отшибе, ближе к полям. Чтобы машина не бросалась в глаза, пришлось оставить её на главной дороге и пройти около шестисот ярдов по просёлочной, которая вывела его прямо на задний двор. Эта ферма, как он сразу заметил, была значительно меньше предыдущей, и особых надежд он на неё не возлагал. Беспорядочно разбросанные строения выглядели неопрятно, да и сараи явно требовали ремонта.
В углу двора тесной группой стояли трое мужчин, один держал на сворке двух крупных чёрных борзых. Завидев идущего в их сторону мистера Боггиса в его чёрном костюме с пасторским воротником, они разом замолчали и словно окаменели и так, молча, в оцепенении стояли, обернув к нему лица и с подозрением глядя на него.
Старший из троих, коренастый, с широким лягушачьим ртом и маленькими бегающими глазками, был Рамминс, чего мистер Боггис, разумеется, не мог знать. Он и был хозяином фермы.
Высокий парень, у которого что-то было не в порядке с одним глазом, был его сын Берт.
Низенького плосколицего мужчину с узким в морщинах лбом и непомерно широкими плечами звали Клод. Клод заглянул к Рамминсу в надежде выманить у него кусок свинины или уже ветчины из свиньи, которую хозяева забили накануне. Клод отлично знал, что забили — визг её разносился на всю округу, — и он знал также, что для этого требуется разрешение властей, а у Рамминса его нет.
— Моё почтение, — обратился к ним мистер Боггис, — прекрасный денёк, не правда ли?
Никто из троих не шевельнулся. В этот момент все они думали одно и то же: священник явно не из местных, он подослан, чтобы разнюхать, чем они тут занимаются, и донести властям.
— Какие красивые собаки, — продолжал мистер Боггис. — Должен сказать, сам я никогда собачьими бегами не увлекался, но мне говорили, что бега борзых — занятие очень увлекательное.
Снова ни звука в ответ. Мистер Боггис быстро перевёл взгляд с Рамминса на Берта, с него на Клода, потом опять на Рамминса и заметил на лицах у всех одинаковое, не поддающееся определению выражение: нечто среднее между ухмылкой и дерзким вызовом — презрительно искривлённый рот и глумливая складка около носа.
— Осмелюсь узнать, не вы ли владелец фермы? — обратился ничуть не обескураженный мистер Боггис к Рамминсу.
— А что вы хотите?
— Прошу прощения за то, что беспокою вас, тем более в воскресенье… Мистер Боггис протянул свою визитную карточку, Рамминс взял её и поднёс к самому лицу. Двое других не шелохнулись, но, как по команде, скосили глаза, пытаясь прочесть, что там написано.
— Так что вы хотите-то? — переспросил Рамминс.
Второй раз за день мистер Боггис весьма пространно рассказал про цели и идеалы Общества сохранения редкой мебели.
— У нас её нету, — сказал Рамминс, когда мистер Боггис кончил. — Зря время теряете.
— Нет, погодите, сэр. — Мистер Боггис поднял кверху палец. — В последний раз эти слова я слыхал от старого фермера в Сассексе, а когда он наконец впустил меня в дом, знаете, что я увидел? Старый грязный стул в углу кухни, который, как потом выяснилось, стоил четыреста фунтов! Я помог ему продать его, и он купил себе новый трактор.
— Что вы такое несёте? — вмешался Клод. — Нет такого стула на свете, чтоб стоил четыреста фунтов.
— Извините, — строгим тоном возразил мистер Боггис, — в Англии сколько угодно стульев, которые стоят вдвое дороже. И знаете, где они все? Они пропадают зря на фермах и в загородных особняках по всей Англии, и владельцы используют их как приступочки и лесенки и становятся на них сапогами, подбитыми гвоздями, чтобы достать с верхней полки банку варенья в кладовке или повесить картину. Я вам говорю чистую правду, друзья мои.
Рамминс беспокойно переступил с ноги на ногу.
— Вы хотите сказать, что вам нужно только зайти внутрь, постоять посреди комнаты и посмотреть вокруг себя?
— Именно. — Мистер Боггис наконец начал догадываться, в чём состоит затруднение. — Я не собираюсь заглядывать в ваши буфеты и кладовые. Я только хочу взглянуть на мебель — не скрываются ли тут у вас случайно сокровища, чтобы я мог написать о них в журнал нашего Общества.
— Знаете что? — сказал Рамминс, сверля его своими маленькими злобными глазками. — Сдаётся мне, вам самому охота что-нибудь такое купить. А то с чего бы так утруждаться.
— Куда мне. Хотел бы я иметь для этого деньги. Конечно, если бы мне что-то очень приглянулось, да к тому же не слишком дорогое, я бы, может, и соблазнился… Но, увы, это случается редко.
— Ладно, — проговорил Раммиис. — Большой беды от погляда, наверное, не будет, коли это всё, что вам надо.
И он направился через двор к задней двери дома, мистер Боггис за ним, а вслед потянулись остальные — сын Берт и Клод с двумя собаками. Все они прошествовали через кухню, где из мебели имелся лишь дешёвый сосновый стол с лежащей на нём куриной тушкой, и очутились в довольно большой, невероятно грязной комнате.
И там!.. Мистер Боггис заметил его в первое же мгновение, он замер на месте и, потрясённый, издал какой-то хриплый всхлип. Он простоял так по меньшей мере пять, десять, пятнадцать секунд, вытаращившись с идиотским видом, не смея поверить своим глазам. Невероятно. Это не могло быть правдой! Но чем дольше он глядел, тем реальнее это становилось. В конце концов, вот он, стоит себе у стенки, прямо перед ним, настоящий, прочный, как этот дом. Кто бы мог ошибиться в данном случае? Правда, он выкрашен белой краской, но это ничего не меняет. Ну, выкрасил какой-то болван. Краску легко отчистить. Боже ты милостивый! Только посмотрите на него! И чтобы в таком месте!
В эту минуту мистер Боггис вдруг осознал, что вся троица, Рамминс, Берт и Клод, стоят кучкой около камина и внимательно наблюдают за ним. Они заметили, как он остановился, и перевёл дыхание, и вытаращил глаза, и, наверное, заметили, как он покраснел, а может быть, побледнел. В любом случае они видели вполне достаточно, чтобы испортить ему игру, если он немедленно не примет мер. В мгновение ока мистер Боггис прижал руку к сердцу, пошатнувшись, добрался до ближайшего стула и, тяжело дыша, хлопнулся на него.
— Что с вами? — спросил Клод.
— Ничего, — с трудом выговорил мистер Боггис. — Сейчас пройдёт. Будьте добры, стакан воды. Это сердце.
Берт принёс ему воды и остался стоять рядом, глядя на него с бессмысленной ухмылкой.
— А я уж было подумал, вы что-то увидали. — Широкий лягушачий рот Рамминса растянулся ещё на какую-то долю, обнажив в хитрой усмешке пеньки нескольких обломанных зубов.
— Нет, нет, — запротестовал мистер Боггис. — Конечно же нет. Просто сердце прихватило. Извините, пожалуйста. Это у меня бывает, но быстро проходит. Через пару минут всё будет в порядке.
Надо выиграть время, чтобы подумать, сказал он себе. Что ещё важнее, нужно время, чтобы сперва полностью успокоиться, прежде чем он откроет рот. Осторожнее, Боггис. И главное, сохраняй спокойствие. Эта люди невежественны, но они не дураки. Они недоверчивы, подозрительны и хитры. И если это правда… нет, это не может быть правдой, не может…
Он прикрывал глаза рукой, как будто от боли, и сейчас опасливо и незаметно чуть-чуть раздвинув пальцы и взглянул в щёлку.
Ошибки нет, он тут, стоит по-прежнему на месте, и теперь-то мистер Боггис всмотрелся в него как следует. Да! С первого взгляда он определил правильно. Никаких сомнений быть не может! Невероятно!
То, что он видел перед собой, было предметом мебели, за который любой знаток выложил бы какие угодно деньги. На непосвящённого он, вероятно, не произвёл бы должного впечатления, особенно в теперешнем виде, покрытый белой краской и слоем грязи. Но для мистера Боггиса это была мечта антиквара. Он, как и любой торговец мебелью в Европе и Америке, знал, что среди самых известных и желанных образцов английской мебели восемнадцатого века числятся три знаменитых «чиппендейлских комода». Он знал их историю в обратном порядке, то есть что первый из них был обнаружен в 1920 году в доме на Мортон-ин-марш и в том же году продан на аукционе Сотби; что два другие объявились год спустя на том же аукционе и оба поступили туда из Рэйнем-холла, Норфолк. Все принесли баснословный доход. Он не мог вспомнить точно, сколько именно давали за первый, да и за второй тоже, но знал наверняка, что последний проданный пошёл за три тысячи девятьсот гиней. И было это в тысяча девятьсот двадцать первом! Сегодня же комод стоил бы десять тысяч фунтов! Кто-то (мистер Боггис не мог вспомнить фамилию) не очень давно тщательно изучил историю этих комодов и доказал, что все три вышли из одной мастерской: фанеровка сделана из одного и того же бревна и при сборке использовался один и тот же набор лекал. Счетов к ним не нашлось, но все эксперты сошлись на том, что эти три комода могли быть выполнены только руками самого Чиппендейла на пике его карьеры.
А здесь, повторял себе мистер Боггис, украдкой глядя в щёлочку, здесь — четвёртый комод Чиппендейла! И нашёл его он! Вот теперь он разбогатеет! И прославится. Те три комода имели в мире мебели свои имена: чейслтонский, первый рэйнемский, второй рэйнемский. А этот войдёт в историю как комод Боггиса! Только представить себе выражение на лицах всей этой лондонской публики, когда они увидят комод завтра утром. А заманчивые предложения важных господ из Вест-энда — Франка Партриджа, Моллета, Джетли и прочих! В «Таймс» появится снимок с подписью «Превосходный комод Чиппендейла, недавно найденный мистером Сирилом Боггисом, лондонским торговцем мебелью»… Боже милостивый, ну и шуму он наделает!
Здешний комод, соображал мистер Боггис, почти вылитый второй рэйнемский. Первые три имели только мелкие различия. Этот же, величественный, внушительного вида, сделан в стиле французского рококо в чиппендейловский период Директории — большой, «пузатый», на четырёх резных с желобками ножках, приподнимающих его на фут от пола. Имеется шесть ящиков: два длинных посредине и по два более коротких по бокам; выпуклый фасад роскошно орнаментирован вдоль столешницы, боковых стенок и низа, а также по вертикали между ящиками затейливой резьбой в виде растительных завитков. Медные ручки, хотя и замазаны частично белой краской, выглядят благородно. Вещь, разумеется, «тяжёлая», но замысел выполнен с такой элегантностью и изяществом, что массивность ни в коей мере не делает её громоздкой.
— Ну как вы сейчас? — услышал мистер Боггис чей-то голос.
— Благодарю, благодарю вас, гораздо лучше. Это всегда быстро проходит. Мой доктор говорит, что беспокоиться особенно нечего, просто в таких случаях надо несколько минут отдохнуть. Да, да, — он медленно поднялся со стула, — уже лучше. Всё в порядке.
Немного неуверенно держась на ногах, он стал обходить комнату, рассматривая мебель, вещь за вещью, и делая по ходу короткие замечания. Он сразу увидел, что, кроме комода, тут ничего не заслуживает внимания.
— Славный дубовый стол, — проронил он. — Но, боюсь, недостаточно старинный, интереса не представляет. Хорошие удобные стулья, но современные, да, да, слишком современные. А вот буфет, что ж, вполне симпатичный, но опять-таки ценности не представляет. Этот комод, — он без всякого интереса прошёл мимо чиппендейлского комода и небрежно щёлкнул по нему пальцем, — полагаю, стоит несколько фунтов, но не более того. Боюсь, это довольно грубая подделка. Сделан, вероятно, в викторианскую эпоху. Вы сами выкрасили его в белый цвет?
Поделиться книгой: