Про Бабаку Косточкину-2

— Какие Кирибаки?

— Это не у нас — в Африке, — не моргнув глазом, соврал Вонючка. — Столица маленькой, но гордой страны Слонопотамии.

Про Слонопотамию я, кажется, что-то слышал. И про Кирибаки тоже… или про Кирибати?.. Я сказал:

— Тогда Иркутск.

— Опять на К! — почему-то обрадовался господин Вонючка. — Куцебородовст Нижегородской области.

— Не выдумывай. Нет такого города.

— Может, и такой области нет? — ехидно спросил господин Вонючка.

— Область есть, а города нет.

— Это мой родной город! Ты что?!

Я вздохнул. Ну, что с ним поделаешь?

— Тверь!

— Ьбарнаул.

— Барнаул — на Б.

— То Барнаул, а у меня Ьбарнаул — это совсем другой город.

— Ладно, Липецк.

— Что ты мне все на К подсовываешь? Жульничаешь?

— Я?!

— Ну не я же! Сдаешься — так сразу и скажи. А то Липецк еще какой-то выдумал! Это уж слишком! Что за нахальство такое?

— Так ты сдаешься или как?

— Сдаюсь, — смирился я.

Разве такого переспоришь? Себе дороже.

— То-то же.

— Вы мне насчет Фомы Фомича обещали… — напомнил я.

— Знаю.

— Ну и?..

— Пробегал он тут. Позавчера, по-моему. Позавчера?! Я был шокирован. Неужели я пробыл в Иначе целых три дня? Я глянул на часы с Микки-Маусом: 20:21. В сердцах я расстегнул браслет и швырнул их в дырку.

— Вот спасибочки! — обрадовался господин Вонючка. — Какие хорошие часы.

С медвежонком!

— Это Микки-Маус, мышь. Куда он побежал?

— Фома-то Фомич? Вниз, на второй.

Я слыхал, как в девятнадцатом номере дверью хлобыстнули.

В девятнадцатом? Что Фоме понадобилось у Полтергейстовых?!

— А вы уверены, что это был Фома Фомич?

— Нет, но хомяки тут вообще редко бегают, все больше люди. У него ухо прокушенное, что ли? Я кивнул.

— Значит, твой.

— Спасибо огромное! — я так обрадовался, что даже забыл, какой этот Вонючка, в сущности, неприятный господин. Я даже в дырку полез обниматься на радостях, но потом передумал.

— Ты вот что, — на прощание сказал господин Вонючка. — Ты в следующий раз, когда будешь выбрасывать мусор, голубцы в ведро не забудь положить. Я голубцы очень люблю ленивые. Ладно?

— Обязательно! — пообещал я и бегом бросился на второй.

Глава 14

Квартира № 19

На двери квартиры № 19 висела табличка из жести. Вот такая:

Как странно, раньше я ее никогда не замечал.

В этой квартире жили три поколения дружной семьи Полтергейстовых: бабушка, дедушка, мама, папа и сын Коля.

С Колей Полтергейстовым я учился в параллельных классах и иногда гулял во дворе, хотя он мне не нравился. У него, как ни встретишь, всегда грязные руки.

— Чистые руки — чистые помыслы, — не раз повторяла Бабака, и я с ней полностью соглашался.

Я нажал на звонок.

— Входите, не заперто! — крикнул кто-то, как мне показалось, издалека.

Действительно, было не заперто, и я вошел.

В квартире было сумрачно, как в лесу.

— Ау! — позвал я.

— Ау! — ответили мне справа.

— Ау-ау! — снова позвал я.

— Дом-музей Полтергейстовых по коридору налево, — ответили мне.

— Странно, — сказал мне внутренний голос, — сворачивай все-таки направо.

На всякий случай я послушался его и свернул все-таки направо. Внутренний голос оказался прав.

Я очутился в просторной комнате эпохи ампир. А может быть, рококо — я не сильно разбираюсь. Кругом висели старинные портреты вельмож в кудрявеньких париках и рамах. На полу лежали шкуры зверей и стояли кованые канделябры с восковыми свечами, которые плакали прямо на паркет. Из мебели были стулья по углам на гнутых ножках.

На одном таком стуле сидела толстая бабушка Полтергейстова. На ней было малиновое бархатное платье с белым воротником и кломпены поверх носков. Это такие деревянные башмаки, которые носят в Голландии.

Я подумал, прямо как в нашем краеведческом музее — там тоже бабушка в углу и картины…

— Здравствуйте, — поздоровался я с Полтергейстовой.

— Ц-с-с-с! — она посмотрела на меня сердито и приложила к губам палец. — Соблюдай тишину!

— Простите, — сказал я шепотом и стал разглядывать картины.

Они были очень красивые, эти картины.

На одной, например, изображен рыцарь на коне. Сверху у него доспехи, а снизу — очень живописные ноги в лосинах и пышных шортиках.

Но больше всего мне понравился конь. В хвосте и гриве у него красовались бантики.

На следующей картине нарисована бледная тетенька с кораблем на голове. У корабля были черные паруса, по палубе разгуливали матросы, а на капитанском мостике стоял одинокий пират с подзорной трубой и попугаем.

На других картинах в основном были мужчины по пояс — в париках и лысые. Такие картины мне не очень нравились.

Но вот прекрасная картина! На ней старый мастер талантливо изобразил людей из разных фруктов. У одного мужчины, например, нос был сделан из банана, а подбородок — из яблока. А у другого, постарше, глаза из слив и рот из мандариновых долек. У женщины были виноградные волосы и румяные щеки из вишни. А у ее ребенка — крепкие кукурузные зубы.

Я залюбовался. Великолепное полотно!

Я даже отошел на пять шагов и откинул голову, как учила меня мама, чтобы полюбоваться побольше.

И тут я заметил, что ребенок на картине показывает мне язык! Из груши! А потом еще и фигу из каштана!

Я сразу уловил в этих грязных каштановых пальцах и в этих мелких кукурузных зубах что-то знакомое…

— Коля? Полтергейстов? Это ты?!

— Чш-ш-ш! — зашипела на меня бабушка. — Пш-ш-ш-ш!

— Ну я! — сказал нарисованный Коля. — Кто ж еще?

— А зачем ты в картину залез? — я был в недоумении.

— Залез? — вскрикнула Колина мама, тетя Оля Полтергейстова. — Что за манеры, о Мальчик?

— Мы никуда не залазили и ниоткуда не вылезали, с вашего позволения, — с достоинством сказал Колин папа. — Нас написал маслом великий итальянский мастер Джузеппе Арчимбольдо!

— Арчибальдо? — не расслышал я.

— Арчимбольдо! — повторил Колин папа и почесал свой банан.

— Понятно, — я как-то стушевался под строгими взглядами Полтергейстовых. Особенно меня нервировал их дедушка со своими сливами-буравчиками.

— Скажите, а зачем вам нос, кхе-кхе, из банана? — чтобы прервать неловкую паузу, спросил я у Колиного папы.

— Чтобы им нюхать, — ответил он, как волк из «Красной Шапочки».

Понятно, что нюхать, я же не дурачок.

Но почему именно бананом? Меня это интересовало больше всего.

— Дурак ты, Костян! — сказал мне Коля. — Это же направление в живописи такое. Фруктизм.

— Маньеризм, — поправила его мама.

— Умозрительный ребус, — заметил кто-то с пола.

Я обернулся. Это сказала медвежья шкура. Она заунывно продолжила:

— Арчимбольдо применяет в своих циклах один и тот же прием: на глухом черном фоне воздвигаются антропоморфные пирамиды из нагроможденных друг на друга предметов.

Они написаны с абсолютной зрительной адекватностью и обладают какой-то сюрреалистической навязчивостью. С изумительной изобретательностью импровизирует Арчимбольдо свои композиции, в которых горы фруктов, цветов, живых существ складываются в причудливые полуфигуры и тут же оборачиваются нарядными, празднично одетыми современниками художника. Персонажи Арчимбольдо — это умозрительные конструкции, но они удивительно декоративны, изящны, хотя иной раз впечатление, которое они рождают, осложнено гротеском. Иногда необходим зрительный поворот изображения на 180 градусов, чтобы из хаоса вещей проявилось чье-то лицо. Миска с овощами в особом ракурсе скрывает лицо «Огородника», страшный «Повар» составлен из жареного поросёнка и обезглавленной курицы.

Шкура замолчала так же внезапно, как и заговорила.

Я был потрясен. Мы помолчали.